Тотем

      Фу-ух, как же хорошо!.. Боль исчезает, словно ее отрезают ножом. Тело слегка ватное, движения получаются, наверное, немного замедленными — но сильно это не мешает. Ощущение тепла и радости заполняет меня. Такие чувства я испытывал только во сне, да и то — так давно, что уже и сам не уверен, было ли такое. А главное — магия! Моя аура восстановлена, резервы заполнены до предела. Я и не догадывался, что так много энергии во мне идет просто на поддержание биологического существования!       Оглядываюсь, замечаю мальчишку, со страхом всматривающегося в мое лицо. Киваю ему и, наверное, слегка улыбаюсь.       — Порядок. Идем.       Счет времени потерян, я словно живу вне его. Составляю мази от ожогов, заговариваю боль малышам, снимаю воспаление, делюсь с ними жизненной силой, ускоряя регенерацию тканей… Походя вызываю по просьбе какой-то бабки сильнейший ливень — прямо над селищем и над полем, — «шоб полило и гарь смыло». Почему нет, я все могу!       Чувства тепла и радости возрастают. Магия реагирует на мои малейшие желания, с тончайшими нюансами и оттенками. Жизнь прекрасна!       Сначала я не замечаю, как это тепло перерастает в жар. Ощущения прекрасного волшебного сна сменяются состоянием, похожим на горячечный бред. Мысли, прежде такие ясные и четкие, начинают путаться. Иногда я подолгу застываю над эликсиром, не могу вспомнить, кому и для чего он нужен, и что, собственно, нужно в него положить. Начинают искажаться образы и звуки, садится зрение и слух, руки теряют силу и ловкость. Временами я уже не могу разобрать, в звериной я ипостаси или человеческой. Полет сменяется лихорадочными метаниями.       Какая-то часть моего рассудка замечает все это и понимает, что это конец. У меня нет сил на регенерацию. Я зашел слишком далеко. И потому я не удивляюсь, когда замечаю рядом с собой Мирко. Его лицо расплывается, но я знаю, что это он. Вижу какой-то темный предмет в его руке… Странно, кажется, кинжал был поменьше. Ну да неважно.       Усилием воли заставляю себя не сопротивляться ему, не отшатнуться от занесенной руки.       И исчезаю во тьме.

***

      Не могу шевельнуть ни рукой, ни ногой. Тело словно окаменело. Вокруг темнота и тишина. Зато мыслю я снова ясно. Оно и понятно: смерть от заговоренного оружия перечеркнула действие эликсира. Представления не имею, сколько проходит времени да и проходит ли оно тут вообще. Пытаюсь подвигать головой, и, к немалому удивлению, чувствую боль. Странно…       Темнота слепит, сколько ни приглядываюсь, — никакого просвета…       А что, если…       Зрачки удлиняются, глаза мерцают зеленым. Для рыси тут вполне светло, скорее сумерки. Приподнимаю голову, осматриваю руки… Веревка?!.       Где-то на границе слышимости возникает какой-то шелест. Настораживаю уши…       — Слышь, шуршит… Очнулся поди… Ща ка-а-ак выскочит!..       Хоровое `«а-а-а-х-х», полохливые шажки…       — Да не выскочит… Дверь балкой подперли…       — Мирко, чего дальше-то? Не век же ему в гумне сидеть…       — Мирко, иди проверь… Мож, ты его занадто сильно приложил-то?..       Малый молчит, но его сопение я слышу даже сквозь стену — заходить ко мне он явно не намерен. И правильно, паршивец! Вот почему голова болит! Щенок сопливый, хоть бы раз послушался! Ладно, надо выбираться отсюда…       — Мама!.. А дядя Лысь сейчас лысь или дядя?       Улыбаюсь: пичугу забрали из моего дома. Кстати, это идея!       Туго стянутые на руках и ногах веревки соскальзывают с лап. С наслаждением потягиваюсь, заговариваю боль в голове. Так-то лучше. Бесшумно подкрадываюсь к двери, осторожно пробую ее лапой, затем толкаю плечом. Нет, заперли на совесть. Что же, пойдем иным путем.       Возвращаюсь на место, бросаюсь на пол и начинаю кататься по нему, производя как можно больше шума. Прислушиваюсь — мои усилия окупаются: народ снаружи замер, прислушивается. Добавляю парочку душераздирающих вздохов и стонов. Селяне, особенно женщины, взволновались.       — Эк стонет, болезный!.. Плохо ему! Помочь надо! Мирко!       Кучка людей смещается к дверям, судя по звукам, моего мелкого тащат силой.       Остановились, снова прислушиваются. Испускаю натужный хрип, царапаю лапами земляной пол — вроде как у меня приступ удушья.       — Хрипит, бедный! Мирко, давай!       — Не надо, вы что! Еще выскочит!       Выскочу-выскочу, мало не покажется!       — Мама, я боюсь!       — Бабы, детей уведите!       Это правильно!       Я еще немного шумлю, потом драматично затихаю, сам в это время бесшумно подкрадываясь к дверям. Снаружи народ, видимо, пихает Мирко к двери. Тот сопротивляется, но потом, кажется, сдается.       — Мастер?.. — его голос у самой двери.       Молчу. Околел я, мелкий паршивец!       — Ма-а-астер?! — голос дрожит, и я слышу заветный звук отодвигаемой колоды.       Дальше дело техники и физической силы. Молниеносный прыжок, удар плечом — дверь распахивается, отбрасывая щенка в сторону. Мужики кидаются врассыпную. Впрочем, они меня не интересуют.       Оглядываюсь, встречаюсь взглядом с мелким… Редко вижу таких резвых людей. Только разве ж это поможет?..       Даю ему фору, затем в несколько прыжков настигаю, лапой подбиваю ноги, и он кубарем катится в пыль. Оказывается на спине, пытается уползать. Моя лапа с выпущенными когтями проносится в сантиметре от его плеча, разрывая рубаху. Вообще у меня прекрасный глазомер. Но я ведь рысь, то есть большой кот. А все коты обожают кошки-мышки. Даю ему подняться на ноги и сделать несколько неуверенных шагов, затем в прыжке сбиваю в большую лужу и на сей раз крепко прижимаю грудь лапами. Одним движением разрываю остатки рубахи, оставляю на коже четыре кровавые царапины. Склоняю голову к его лицу, так, что мои клыки оказываются на волосок от его горла.       — Дубиной, значит! Сожру, гаденыш!       — Не надо, мастер, не надо!       Я вижу, что он изо всех сил пытается вывернуться, но почти не ощущаю его усилий.       — Не мог я вас убить, мастер!.. Ну все же обошлось!       — Обошлось?! Обош-ш-ш-лось?!       Шиплю, оскаливая зубы.       — Ты представляешь, что было бы, если бы не обошлось?! Ни тебя, ни твоего селища бы уже в помине не было! Идиот!!!       — Я же вам жизнь спас, мастер!       Останавливаюсь, пристально заглядываю ему в глаза. Затем наклоняю голову и шершавым языком неожиданно провожу по его горлу, губам и щеке. Он взграгивает, замирает, глаза на пол-лица. Дышит глубоко и часто. Тьфу, извращенец!       — Спасибо, — произношу над самым его ухом. Затем убираю лапы и уже человеком степенно отправляюсь искать разбежавшихся селян, предоставляя пацану выбираться из грязи самостоятельно.