Сияние диких роз

От Автора. Накахара Тюя однажды сказал: «Можно быть одиноким, но если ты любишь свое одиночество, то это совсем другое дело». Громкие шаги нарушали тишину погруженного в непроглядную ночь дома. Если находясь снаружи мафия здорово шумела, то в пределах особняка имело важность правило вести себя тихо, чтобы не нарушать тишину закрытого и такого странного мира. Одаренные эсперы чувствовали себя в этих стенах словно в уголке своих черных желаний, позволяя себя назвать это место домом. Но на деле, последним и истинным домом для них мог стать лишь погребальный костер. И хуже всего, что большая часть одаренных была с этим согласна. — К чему эти беспечные расходы, особенно учитывая из чьего кошелька идут деньги! — Я уже все сказал, мне нечего добавить. — До чего же ты отвратителен, Дазай. Ладно, я бы понял, если бы это был один из наших, но почему черт возьми ты вцепился в этот протухший кусок мертвого мяса? Быть может ты мазохист, или тебе нравятся мальчики при смерти? — Чуя, — громкий хлопок и тяжелый удар эхом разразились среди темных стен коридора. — Ты… ты ударил меня? — казалось голос Накахары буквально пылал гневом и глаза мафиози начали медленно суживаться. — Я не обязан ни оправдываться, ни отчитываться перед тобой, — стальным голосом ответил Осаму. — Я принял решение, и ты должен с ним считаться. Ежели нет, то клянусь, я собственноручно придушу тебя. Сегодня я сделаю для себя одно исключение, а именно, подниму руку на того кому однажды обещал во все усилия сохранить жизнь. Чуя молча прижался к стене и чуть осел в коленях, словно становясь еще меньше. Никогда он еще не видел Осаму таким разъяренным, и бывало напарники дрались, но эта пощечина и последующий за ней удар были нанесены с такой ненавистью, что было ощущение будто через кожу проходят горячие иглы. Протерев уже довольно красную щеку и посмотрев в глаза Дазая, Чуя ответил: — Такое же обещание я дал тебе и собираюсь сдержать слово. Поэтому, сегодня я тоже сделаю одно исключение, а именно, не сломаю тебе челюсть за то что ты сделал беспричинно. Или ты думаешь, что став исполнителем будешь позволять себе срывать злость на старых друзьях?! — Я всегда делал то, что хотел, и это никогда не приносило мне должного удовольствия, не то, которое я искал. Нравится тебе это или нет, но мальчик останется со мной. Я так хочу и так будет. — Прекрасно, — фыркнул Накахара, — значит все-таки проявилась твоя ублюдская натура. Я всегда знал, что садизм течет в твоей крови, хотя ты этого даже не скрывал. — Верно, — согласился Дазай, — не скрывал. Мое место там где горят красные фонари, а люди ходят с метками на лбу, словно клейменные позором и одиночеством. Знай же, Чуя, мораль я поставлю превыше всего тогда, когда останусь единственным грешником в мире, а до тех пор я буду убивать себя пока не найду причину жить. — Достойный ответ очередного блазня судьбы, — растянув губы в улыбке ответил Чуя, и уже оборачиваясь спиной к Осаму, добавил: — Надеюсь, твой зверек подохнет быстрее, чем ты выбьешь из него душу. Я-то знаю тебя, Осаму, знаю давно и слишком хорошо. Он сделал шаг вперед и в груди неприятно защемило. Руки сами собой сжались в кулаки и зажав меж пальцами кончик волос, Накахара тихо выдохнул. — Мне не было так больно даже тогда, когда ты вынудил меня вступить с тобой в бой и использовать «помутнение». Я никогда не должен верить тебе и всякий раз ошибка забирает слишком много моих сил. Ты дьявол, Осаму, и я всей душой ненавижу тебя. Бросив эти тихие и одновременно громкие слова, Чуя быстро зашагал вперед, игнорируя слишком сильное сердцебиение и боль в глазах. Он был опечален не столько выходкой Осаму насчет его нового юнца, сколько ответом слетевшим с уст Дазая. Они вели дружбу уже много лет, много чего было смущающего даже нового приемника Мори Огая, но подобное случалось впервые. Казалось бы своим решением Осаму возвел между собой и мафией невидимую, но стальную стену, и первым кто не смог пробиться через неё стал именно Чуя. «Да что ты можешь знать, Накахара, — думал Дазай, не отрывая взгляда от тени, что мелькала вдали, — я не дьявол, лишь призрак, тень всех падших…»

***

Сколько времени прошло, сколько хотелось бы забыть. Как пепел несется по ветру, так же и мои мысли враждуют между собой за право первенства. За что они борются? Пожалуй за то, как именно убить меня. Бывает ночью, особенно безлунной, холодной и туманной, влажные слезы застилают глаза, а боль в голове отдает самым адом. Саке не помогает, никогда не помогало забыться окончательно. В восемь лет я пришел к выводу, что окончательное погружение в никуда может дать только смерть, и пепельного цвета губы вырезанные на моем деревянном столе начали призывно краснеть от первых капель крови, что должны были быть слезами… Помню когда мне было пятнадцать лет я встретил девушку. Её можно было бы назвать обычной, если не приглядываться и просто пройти мимо. Но я посмотрел на неё слишком придирчиво, остановив взгляд на черных волосах, что отдавали синевой и удивительных зеленых глазах. Всего один взмах ресниц излучал тоску, а изумрудное сияние исходившее от неё больше напоминало цвет водорослей, сокрытых в тайных и неосвещенных глубинах лазурного океана. Я был влюблен в свои собственные слова. Девушка же без надменности лишь просто прошла мимо, краем ока посмотрев на меня. Её губы не были красными, они имели тонкий, едва ли не прозрачный розовый оттенок молодых роз, что росли в саду особняка. Они были шипастые и неприступные, но манящий в свои недры медовый аромат словно вынуждал меня рвать их с мазохистским усердием, сдирая кожу на руках до крови. Белые до того дня руки обагрились красным и я впервые почувствовал что такое счастье. Меня ранила красота, в самое сердце, острым и горячим шипом такой же розы, что блуждала между потоками людей одетых в темно-синие кимоно из шелка и хлопковой ткани. Я ходил за ней уже несколько дней, ступая ровно по её следам, чтобы чувствовать связь между нами. Она так ни разу и не обернулась, хоть глубоко в душе я желал этого и страшился еще больше. Если бы она повернула на меня свой взгляд, если бы хоть раз посмотрела на меня своими грустными глазами, я бы просто застыл и ждал бы пока она не заставит меня очнутся от этого сна, этого видения земного ангела. Мои мысли были сокрыты, я никому не позволял знать о ней, даже голубоглазому карлику, что с нескрываемым упоением каждый вечер чистил свои шляпы, а я с таким же усердием поджигал самую любимую из его коллекции. Нужно ли мне это было? Нет. Нужен ли мне был горящий от ненависти Накахара и его перекошенный от злобы рот? Несомненно ответом послужит твердое да. Я любил это рыжеволосое чудовище и был готов отдать за него жизнь. Чуя больше достоин жизни чем я, хотя мы оба не заслуживаем того что имеем сейчас. Мы не должны были так низко упасть в это черное дно мафии. Этого мы не заслужили… Я все шел за ней невзирая на время и места куда она приходила. Пальцы на обоих руках были повреждены, а трещина в колене сильно усложняла мою задачу. Но я упорно следовал за ней, видя тогда единственный смысл, чтобы хоть раз почувствовать отдачу её странных духов. Это был запах фиалок и имбирного корня, но не такой тяжелый как у хостесс. Их запахи к своему сожалению я выучил слишком хорошо, о чем долго жалел. Жалею и сейчас… Однажды она привела меня к берегу моря. Пространство вокруг нас было залито сумерками, что предвкушали в себе томящую и надежную темноту в которой можно было спрятаться. Ничего сильнее я так не желал, как скрыться в каком-нибудь темном уголке и молча наблюдать за тем что происходит снаружи. Наблюдать, но не участвовать. — Я же знаю, что ты здесь. Впервые услышав её голос я дернулся и сразу же сделал шаг назад. — Ты очень долго шел за мной. Ты убийца? Ужасней всего, что она была права. От поразившей меня иронии её слов я громко расхохотался, хотя мой смех всегда источал лишь слезы. — Ты жутко ошибаешься, — весело ответил я, ожидая, что она рассмеется или хотя бы улыбнется, как это было с другими людьми. Но она молчала, что в корне отличало её от других. Я пленился этой девушкой еще больше. — Тогда, ты должно быть вор. Но у меня нечего красть, кроме последнего, что тихо стонет в моей груди. Если хочешь, можешь забрать мое сердце, я не против… Остолбенев, я чувствовал как по моему телу блуждает что-то наряду с солнечным лучом, и кровь моя становится холоднее с каждой минутой. Её сердце. Хочу ли я её сердце?.. — Я не буду против, — повторила она и я упал на колени, — не буду против… Слезы… Я ожидал от себя подобной реакции. Я часто плакал, тихо всхлипывая в каких-нибудь заброшенных местах, чтобы никто не видел. Все люди, окружавшие меня, все те, кто меня знал, на самом деле чужие, и я для них чужой. Они видят лишь то, что я хочу им показать, чтобы не терять себя еще больше. Для них я монстр, отродье без сердца, дьявол в человеческой коже. Новообращенный убийца мафии… Девушка подошла ко мне, обняв за худые плечи и я ткнулся лицом в кимоно на её груди, чувствуя запах фиалок и тепло заходящего солнца. Обняв её и скрестив руки на её спине, я прошептал: — Я чувствую, чувствую твои лопатки… Все что осталось от твоих крыльев… Она очень медленно подняла свои изящные руки и так же провела по моей спине, слегка оттягивая пальцами тугой жакет. — А я чувствую следы от шелковых веревок на твоей шее, — сказала она оглаживая кожу на затылке. Тело сразу же покрылось мурашками страха и боли. Мне было очень больно терпеть её прикосновение, но прерывать наш контакт я не хотел. — У меня… у меня есть таблетки, — тихо сказал я, выманивая из кармана белый пузырек со стертыми словами на этикетке, — давай погибнем вместе, в этот вечер… в этом море, куда ты привела меня. Я хочу умереть с тобой. — Хочешь? — печально улыбнулась она. — Да, — едва слышно ответил я, из-за слез видя её лицо размытым, — у меня ничего нет за что можно было бы ухватится. Только жизнь. Но она не нужна мне, мне ничего не нужно от неё. Давай умрем вместе… Ответа не последовало. Я все так же продолжал прижиматься к её груди, иногда чувствуя глубокие удары сердца. Трепыхающегося, живого, желанного и одновременно чужого. Её сердце, мои тихие вздохи… — Дыши, мальчик, — сказала она, перехватывая у меня из рук пузырек, — просто дыши, чтобы понять… Ступив в воду мы медленно пошли на шум прибоя. Восходящая луна словно золотым нимбом сверкала над нашими головами. Я держал её за руку своими холодными пальцами, а она, сделав мне последний подарок, назвала свое имя. — Мне больше нечего отдать, лишь чистую, незапятнанную любовь, которую я дарю тебе, мальчик. Произнеся это и улыбнувшись мне в последний раз, она очень осторожно коснулась моих губ своими губами, словно оживляя самый первый и прекрасный поцелуй в жизни каждого человека. Вновь почувствовав в сердце трепет я подумал, что должно быть закончить жизнь меж её устами было лучшим, что судьба могла подарить мне. Но я забыл как она жестока к тем, кто желает вырваться из её плена… Окунувшись с головой в холодную воду мы обняли друг друга, и когда легкие начали задыхаться под тяжестью воды я ощутил как наша нить рвется на куски. Её перерезали, вырвав меня из-под глади воды… — И никто не скорбит по ней так сильно как я. До сих пор, только я…

***

Я слышал крики, что разносились за закрытой дверью, но мне было все равно. Такое чувство как страх уже давно потеряло свою способность запугивать кого-то вроде меня. Мне было все равно, все равно… Когда глаза уловили медленное движение опускающийся ручки я вздрогнул, хоть и сам не понимал почему. Он очень медленно открыл дверь и вошел внутрь. Вид у него был подавленным. — А, Акутагава, — поприветствовал он меня и улыбнулся, — все хорошо? — Да, — ответил я, видя как он снимает свой темный плащ и небрежно бросает его на диван. Подойдя ко мне он чуть присел, чтобы не смотреть на меня с высоты своего роста и стал пересматривать книги, что я ровными башенками возложил возле себя словно малую крепость. — Вижу ты времени зря не терял, — задумчиво сказал он, — и как? Понравились? — Я пересмотрел почти все книги, но большинство из них было либо на английском, либо на русском языке. Я их не понимаю. — Тогда как же ты понял что это за язык? — С внутренней стороны были надписи с подсказками в переводе, — я открыл первую книгу и указал на очень красиво выведенные иероглифы. — Ведь это ваш почерк? — Да, мой. Я очень люблю западную и европейскую литературу, по мне, так в ней больше эмоций и ощущений что испытываешь, когда сильно вовлекаешься во что-то. А ты что-нибудь читал до того как попасть сюда? — Была одна книга, — тихо ответил я и замолчал. Он по видимому тоже все понял и не стал терзать меня расспросами. — Я слышал шум за дверью. Вы с кем-то ссорились? — Ссорился? — с удивлением переспросил он и тут же наклеил на лицо улыбку. — Нет, что ты, просто разговаривали громко. — Тот человек… он против меня? «Если бы он сказал „против моего прибытия сюда“, то я бы отшутился, но он сразу же убил возможный дипломатический ответ, — думал Дазай, — сразу же признал себя негодным и мешающимся...» — Этот злобный карлик становится агрессивным когда напивается, поэтому не обращай внимание и делай как я. — Что делать? — Сожги его шляпу. Поверь мне, это самый верный способ успокоить бушующего монстра внутри него. Как-нибудь я дам тебе такое задание. Он что, краской надышался? — Рюноскэ, — Дазай вырвал меня из моих мыслей и я увидел как он ставит книги обратно на полки, — не хочешь принять ванну? — Я что, так плохо пахну? Дазай опять опустился на колени рядом со мной и слегка провел пальцами по кончикам волос. — Ты весь черный, кожа грязноватая. И я вовсе не упоминал, что ты плохо пахнешь, но раз ты сам начал этот разговор, то пожалуй соглашусь с этим. Идем.

***

Воспоминания, воспоминания… Что такое забытое прошлое? Не знаю. Я не могу забыть прошлого, как бы не пытался убежать от него. Это похоже на вихрь, что бесконечно будет затягивать тебя, и хоть как ты не сопротивляйся, падения не избежать. Я часто думаю, что если расслаблюсь и позволю ему утащить себя, то обрету нечто вроде покоя. Быть может я прав, или нет… — Дазай, — ненавистная мне рука больно сжимает мои волосы, — зачем ты это делаешь? — Так… нужно… — шепчу я и вновь начинаю задыхаться. Мори Огай с непривычной ему свирепостью заталкивает мою голову в холодную воду и не отпускает до тех пор, пока мои ноги не расслабляются, а тело буквально начинает сползать на пол. — Ты делаешь это специально, да? Ты так мстишь мне за то что увидел? — Я просто не хочу жить, неужели непонятно? — выкрикиваю я и ударив его по ногам срываюсь с места и убегаю из ванной комнаты. Он уже довольно давно практиковал со мной погружение горячей головы в холодную воду, но с самого первого дня я понял, что это скорее его садистские наклонности, нежели лечение. Хотя, о чем может думать подросток в четырнадцать лет. Неужели только о летальном исходе своих действий? Забежав в комнату и запер двери на ключ, я еще раз осмотрел ту самую кровать и стену. Она была прекрасного белого цвета, и я помню что когда-то на ней были нарисованы цветы сакуры, но потом стену покрасили и она стала просто белой. Теперь же красный цвет вишни вернулся на её поверхность, правда вместо нежных цветов их заменила кровь. Кровь последнего из правящей династии. Последнего кто заслужил право передачи власти. И он давно гнил в земле с перерезанным горлом. — Дазай, — в двери легенько постучали и я сразу же узнал эту «легкую» руку, — может впустишь меня? Я доктор все же. — Мне страшно находится с тобой наедине, — ответил я, — твоя врачебная этика хромает. — Осаму, прекращай эти игры или же я разозлюсь. Его манера речи была настолько отвратительна, что я мгновенно скривился. Так он разговаривает с очень маленькими девочками, и по непонятным мне причинам получает высшее наслаждение угождая им и унижаясь перед их желаниями. — Я просто хочу поговорить. Мы должны найти общий язык. Теперь мы вместе и тебе не сбежать от этого. Я не стал слушать. Бинты навязчиво сжимали кожу давя на мышцы. Сейчас я и не вспомню когда все началось. Хотя нет, вру, я все еще помню, и помню настолько отчетливо, что становилось грустно и страшно одновременно. В памяти всплывают шаловливые руки, что прикасались к моему телу и счастливые демонические ухмылки прислужниц в доме. Им было весело играть со мной, развращать меня, а я вынужден был терпеть этот блуд. Почему? Потому что я ничтожество не приспособленное к этому миру. Мне страшно и больно находиться с людьми, я их боюсь. Даже шепотом я буду произносить как я их боюсь, а они думают что я надменный, высокомерный, жестокий, злой… Да что вы можете знать обо мне, трусливые крысы. Но, я все еще вас боюсь… — Дазай, прошу, открой эту дверь, — елейным голосом шептал Мори Огай, — я позабочусь о тебе, как и обещал. — Прекрасно, — громко сказал я и начал распутывать бинты на руках, — тогда вручаю вам право позаботится о моем прахе. Захороните его рядом с могилой моего любимого писателя, которого невзирая на правила зову своим наставником. На этом все. — Ах, Дазай, не надо, — опять начал шептать он и я словно в безумии закрыл уши руками, — не надо… Я больше не могу, я не могу выносить эту боль. Мое тело словно натянутые нервы, каждое движение отдается дикой болью, голова горит огнем от непрерывных мыслей… Я чувствую что падаю на пол, невольный крик вырывается из горла. Мне мало и я кричу еще и еще, пока не начинаю хрипеть. Мне очень больно, сердце разрывает грудь. Я не хочу… не хочу терпеть. Хоть кто-нибудь, спасите меня, неужели никто не видит как я страдаю?! В самом углу комнаты стоит очень старое кресло-трон французской модели. Помню, когда был маленьким, то очень любил садиться на него и развлекать разными шуточками главу семьи. Однажды он привез из своего путешествия в Токио львиную маску с очень большими глазами. И хоть как она не пугала меня, но в тот же вечер я все же надел её и стал смешить публику. Было обидно и очень горько. Я мечтал, чтобы он привез мне книги, но как всегда не решался открыть рот, чтобы изъявить свое желание. Я мерзкий, мерзкий несчастный человек… Взобравшись на кресло и подцепив крюк, что торчал из потолка, я не стал делать петлю, а просто обвязал концы вокруг горла. Очень тесно, даже слишком тесно. Но ничего. Быстрее задохнусь. — В следующий раз хочу попробовать веревку, — подумал я и дверь тут же с грохотом отошла в сторону. На пороге стоял весьма спокойный Мори Огай, а рядом с ним была одна из прислужниц. Она держала в руках поднос с чайным набором и маленькое блюдце рисовых пирожков со сливовым джемом. — Не желаешь чаю? — спокойно спросил он, но я ясно увидел как мелькнул испуг в его глазах, когда я чуть поднял левую ногу. — Здесь твое любимое лакомство. — Как вы хорошо меня выучили, — улыбнулся я, — что будете делать? — Как что? Пить чай, конечно, — навесив на лицо свою обычную гримасу, ответил он, — и я надеялся, что ты составишь мне компанию. — Вашему предшественнику может и составлю. — Ну, не расстраивай меня. — Я вам не двенадцатилетняя девочка, перестаньте говорить со мной в таком тоне. — Что ж, в таком случае мне не остается ничего иного как попросить тебя спустится и повторить это еще раз. — Дазай-сан… — я поднимаю взгляд и вижу застывшую возле меня служанку. В её глазах нет испуга, только немой вопрос, ответ на который таился во мне, — вы же наверняка голодны… Странные слова… Чувствую как холодок пробежал по спине и тогда она сделала первый шаг. Как ни странно напряжения не было, лишь только пустота и полуоткрытые глаза. — Смотрите, я принесла вам хурму, она очень сладкая вы же такую любите, — говорила она, — откройте рот, я дам вам её попробовать. В её руках черные, покрытые лаком палочки для еды, и едва коснувшись кончиками пальцев моего подбородка она приближает лакомство к моим губам. Едва приоткрываю их, а затем почувствовав запах фрукта наполовину открываю рот, видя как она лишь один раз бросила слегка обеспокоенный взгляд куда-то за меня. Открыв рот шире, чтобы взять губами хурму, я почувствовал как что-то щелкнуло у меня над головой. Мои посеревшие от постоянного таскания бинты полетели вниз и я упал на пол так и не схватив такую желанную в тот момент хурму. — Мне порядком надоел твой цирк, Дазай-сан, — тихо сказал Мори Огай, — но я не в обиде. К тому же, для тебя есть работа. Приведи себя в порядок и принимайся за исполнение своих обязанностей…

***

«Он постепенно сводил меня с ума своими черными тайнами и вовлечением меня на самое дно мафии. Я должен был его слушаться, иначе…» — Дазай-сан, — я смотрел на него, не понимая почему он застыл, — все хорошо? Уже некоторое время он был недвижим и полностью равнодушен к моим словам. Он замер, держа на вытянутом расстоянии мыльные от пены руки, и незримым взглядом смотрел в одну точку. Потерянным взглядом. — А, не бери во внимание, — протянул он и взял пузырек. — Так, смойте кондиционер через пять минут и вы удивитесь насколько шелковыми могут быть ваши волосы. Ну вот, значит будет хорошо, этикетка врать не может. — Дазай-сан… — Мм, хоть он и для рыжих волос, и стоит наверняка кучу денег… Но, мне до этого дела нет, ведь мы хотим мягкие и покладистые волосы на несколько дней. — Дазай, мне не нужны шелковые волосы. — Правда? А вот мне нужны. Быть может после того как я закончу с тобой, ты займешься мной? Ну то есть, помоешь мне волосы, Рюноскэ? Что я мог на это ответить? Ничего. Старательно увеличивая пенистую массу на моей голове, Дазай аккуратно поглаживал мои локоны, иногда накручивая их на пальцы и поливая водой, чтобы пены было еще больше. Но они все никак не пенились, может из-за кондиционера, что он нанес минутой раньше? — Ох, это и правда навевает воспоминания, — сказал Дазай, когда губка в его руке старательно начала счищать грязь с моих плеч, — помнится мне года четыре назад я тоже наслаждался совместным купанием. Правда тогда со мной обходились не так ласково как я с тобой, но пережитое и правда стало для меня хорошим опытом. — Вы о чем? — Я в больнице лежал, — уже чуть тише добавил он, — в больнице для душевно больных. Один нехороший человек направил меня туда после того как ему сказали, что я наглотался снотворного и запил его крепким саке. А ведь я просто очень хотел спать. Хм, в минуты подобных воспоминаний я иногда скучаю за должным уходом, что мне там оказывали. Знаешь, это когда целыми днями ты делаешь только то, что ничего не делаешь. Это прекрасно, даже спорить не буду, но вот их методы лечения были жестковаты как по мне. От таблеток начиналась мигрень, в глазах двоилось. Было хорошо и плохо одновременно. Убери с головы всякую мораль если хочешь выжить там. Нет, если хочешь выбраться оттуда, оставшись хоть от части собой… — Осаму, почему вы это рассказываете? — решился спросить я. — Почему мне? Он замолчал и я внезапно зашипел от сильной боли. — Надо же, — его пальцы прошлись по лопаткам, что и причинило мне боль, — эти ранения на лопатках. Вертикальные, почти что ровные разрезы, словно у тебя должны резаться крылья, — и начав соскребать ногтем засохшую на них кровь, тихим голосом добавил: — Ангел, падший ангел…

***

Щелк, щелк, щелк. Тихие звуки пронзают комнату и вместе с ними пол покрывается тонкими остриженными локонами. — Вы делаете из меня куклу для своих утех? Рюноскэ и сам не ожидал, что спросит об этом так прямо. Рука что держала ножницы отошла в сторону. — Почему ты так решил? — безэмоционально спросил Осаму. — Вы привели меня сюда. Накормили, искупали, даже рассказали мне подробности из своей жизни. Я уже понял кто вы такой и насколько велика ваша власть. — Мою реальную власть можно вместить на скорлупе из-под грецкого ореха, — хмыкнул Дазай, — а то, чем я владею здесь, всего лишь пустышка. — Может для вас и пустышка, а для остальных повод для зависти. Это опасно. — О, так ты волнуешься за меня? Я польщен. — Не в этом дело, — Рюноскэ крутнул головой, но Осаму резко вернул её в прежнее положение, — я хочу знать всю правду. — Я уже говорил, — понизив голос, начал Дазай, — тебе не нужно этого знать. — Тогда зачем я здесь? — повторил свой вопрос Акутагава. — Зачем? — Ты такой же как и все люди, — отложив ножницы и сняв с эспера накидку сказал Осаму. — Слишком уж они любят, часто вопреки своей сознательной воле, кусать добрую руку, которая их кормит, и кормить ненавистный рот, который их кусает. Они предают, чтобы не быть преданным самим. Ну, а ты? Что ты скажешь? Ты тоже предашь меня? Не дождавшись ответа, Дазай поманил Акутагаву за собой, и уже в самой ванной где все еще лилась вода он вытащил из нижнего ящика пакет и отдал его Рюноскэ. — Пока что это стандартный вариант одежды, со временем найдешь что-то по вкусу, — сказал он от чего парень сразу же напрягся, вцепившись взглядом в темный пол. — Значит ли это, что меня не выгонят пока я еще учусь? — с нескрываемой надеждой спросил он. — Возможно. Ведь это я заявил о своих правах на тебя, и если кто и может убить тебя то только я. Сказав это, Осаму строго посмотрел на своего подопечного, но увидев лишь поникший взгляд мгновенно расслабился. — Не рассчитывай на то, что всегда будет так хорошо как сегодня, — печально произнес он, — мафия это такое место, где трудно дышать. Ты вдыхаешь этот смрад, он же тебя и душит. Но, как ни посмотри, это все же лучше чем жизнь на дне. — Возможно, — тихо начал Рюноскэ, — если я докажу свою силу и способности, вы никогда не будете сомневаться во мне, Дазай-сан. — Хочешь оправдать свое существование перед своим семпаем? — улыбнулся Осаму. — Иначе и быть не может. Акутагава, — наклоняясь над ванной полной холодной воды он позвал эспера, — не мог бы вытащить корзинку из нижнего ящика, у меня там лекарства, которые мне нужно срочно принять. Не заподозрив ничего предосудительного, Акутагава подошел к столешнице и за ней увидел небольшой комод с множеством ящичков. Осаму же не отрываясь от воды наблюдал как прозрачную гладь пересекали множество волн из-за быстро вытекающей воды из крана. Видение завораживало, и мафиози невольно разомкнул губы, вдыхая в себя воздух. Медленно опустившись на колени и перегнувшись через бортик он мягко коснулся губами холодной поверхности, и улыбнувшись потерянному человеку, чье отражение он видел, погрузился головой под воду. — Там нет таблеток, только бесчисленное количество бинтов, — начал Рюноскэ, когда медленно обернулся и увидел, что делает Осаму. — Дазай… Дазай-сан! Молнией бросившись к подрагивающему телу, он изо всех сил начал тянуть его наверх. Осаму сопротивлялся и быстро начал выдыхать воздух. — Не… не глотай. Не глотай воду, не вдыхай её! — как безумный закричал Рюноскэ и схватив мафиози за шею все же вытащил его из воды. — Дазай-сан?.. — Как странно, — Осаму открыл рот, и тут же из него потекла вода, — я видел тьму, хоть и держал глаза открытыми. И неважно как, и что бы я не делал, пусть даже слепил себя, смотря в упор на солнце, я продолжаю видеть один лишь мрак. Неужели эта непроглядная ночь будет вечно? Неужели не отпустит меня, Рю? Впервые, держа человека настолько сильно, что побелели кончики пальцев, Акутагава понял, что на самом деле, только сейчас он начал жить. Смотря на этого человека, на этого одинокого, потерянного человека, он не мог не думать о том, что не позволит ему умереть. Он еще не знал его достаточно хорошо, но то, что открылось ему сейчас, вынудило его сердце впервые болезненно сжаться в худой грудной клетке. «Дазай, кто же ты такой? — спрашивал себя Рюноскэ, смотря как почти лишенное всяких эмоций лицо Осаму дрожало, а полуприкрытые веки скрывали блеск темных глаз. — Я должен знать о тебе все…»