Сияние диких роз

Два дня спустя …Когда ничего не можешь изменить, пытаешься не смотреть вперед, а просто застыть на месте, как сломанные часы, которые уже не подлежат исправлению. Когда не можешь не слышать, не видеть того, что называют обычными радостями жизни, начинаешь искать себя во тьме и пороке, прячась от слепящего солнца в тени звезд. Только луна освещает темные пути, дает возможность заблудшим странникам обрести покой в темноте, выйти на дорогу и двигаться дальше. У Осаму такой дороги не было. Он просто шел вперед, засмотревшись на лунный свет. Ноги сами вели к месту, которое было олицетворением кошмара для многих, кто хоть раз предавал мафию. Выживших можно было легко сосчитать по пальцам, и они хорошо знали, что во второй раз никогда в жизни не станут перечить опасной группировке. Опасно, знаете ли. По части пыток и добывания информации не было равных лишь одному мафиози. Искусно, словно талантливый палач он за несколько часов мог узнать всё, что ему было угодно, и когда звучал последний выстрел, лишь счастливо улыбался своей победе. — Хм, какой мрачный, — голос Дазая раздался эхом в холодном подвале, — тебе здесь не нравится? Ответа не последовало, впрочем как не было видно того кому были адресованы эти слова. Осаму с интересом осмотрелся, вглядываясь в темные углы, но ничего не видел. Приложив ладонь к левому глазу он несколько секунд привыкал к темноте, а затем, словно услышав тихий писк, медленно пошел вперед. — Вижу, что цепи тебя не сдержали, не так ли, Дракон? Повертев в руках скрюченные осколки метала, Дазай провел пальцами по стене, все еще чувствуя засохшую на ней кровь. — Ты никогда не думал, что в моем склепе намного страшнее чем в самой опасной тюрьме? — с улыбкой спросил он все так же обращаясь к фантому. — Помню я и сам был здесь однажды в качестве пленника. Но это была лишь приманка… Глухой звук неожиданно вырвался из темноты и на удивления широкий наполненный черным огнем хвост пытался задеть тело Дазая. Тот, однако, лишь ловко увернулся, сразу же стряхнув из пальто пыль. — Я привык блуждать в темноте, — так же глухо отозвался другой голос, — склепом меня не напугать. — А чего же ты боишься, Рюноскэ? — спросил Осаму и чуть сместил руку к поясу брюк. — Неужели меня? — Никогда! На этот раз оскаленная пасть и за ней и вторая начали нападать на мафиози с удивительной скоростью. Их хвосты тянулись куда-то вглубь темноты и, не теряя времени, Осаму вытащил оружие и всего одним выстрелом вынудил темноту взвыть от боли. — Видишь ли, как я уже говорил, мое тело не слишком пригодное для ближнего боя, я уже не говорю о том, что моя способность и вовсе не годится для нападения. Но, тот, кто умеет пользоваться головой и хитростью разума поймет, что выиграть можно и не имея значительного преимущества. Достаточно лишь стычки с опасным, но очень глупым эспером. Дазай развлекался, слушая, как хрипит в своей тьме Акутагава. Уже много времени прошло с тех пор, как мальчик из ада вырвался наружу и остался под попечительством исполняющего лица мафии Дазая Осаму. — Ты не настолько глуп, чтобы просто атаковать, имея на примете лишь свою силу? Послушай, если не будешь продумывать тактику, тебя застрелят в первой же стычке. — Не застрелят, — прошипел Акутагава, — я сожру все пространство и тех, кто будет рядом. — Вряд ли это поможет, — безнадежным тоном сказал Дазай, — как же ты мне надоел. Акутагава резко открыл глаза и бросившись вперед выпустил еще один наполненный черной энергией разряд. На этот раз мафиози схватил за пасть одну из голов, и та немедленно рассыпалась в пепел. — Глупец, — с силой ударив эспера по лицу и отшвырнув его к какой-то стене, Дазай не сходил с места. — Твой противник не будет ждать, пока ты там валяешься. Вставай! Вытерев тыльной стороной руки кровь с губ и подбородка, Акутагава болезненно поморщившись через силу поднялся и уставился на мафиози. — Контратакуй противника, — словно давая подсказки, продолжал Дазай, — ну же, я не смогу подарить вечность твоему безнадежному обучению. И о чем я только думал, приводя тебя сюда… Безнадежный, никчемный глупец. Тебе самое место на том дне, откуда я тебя вытащил… Договорить ему не дали. Мальчишка вновь сорвался с места, и на этот раз его атака была успешной. Оскаленные пасти вгрызлись в пол прямо под Дазаем и не удержавшись тот начал падать, пока хвосты обматывались вокруг его тела. Несколько секунд потребовалось, чтобы освободится от такой хватки, но именно их хватило на то, чтобы Акутагава мог приблизиться к Дазаю и со всей силы нанести первый, полный горячей ненависти удар по лицу мафиози. Когда с хвостами наконец было покончено, Осаму увидел, что ему в глаза смотрит дуло его собственно пистолета, которое держал в своей окровавленной руке Рюноскэ. — Не один я глуп, — едва ли не задыхаясь, прошипел Акутагава, — хочешь, я и твою жизнь обращу в сущий ад? — Было бы неплохо, — со злой усмешкой ответил Дазай и резко вцепился руками в ноги Акутагавы. Не ожидая такого внезапного выпада, ему не оставалось ничего другого, как вместо того, чтобы упасть на спину сменить траекторию падения и повалится вперед прямо на Дазая. Пистолет упал из рук, но перед этим успел прогреметь выстрел. — Черт! — Дазай сжал ладонь на плече и с тяжелым дыханием смыкал меж пальцами быстро вытекающую кровь. Однако пуля лишь чуть глубоко разрезала собой кожу. — Даже не думай умирать! — закричал Акутагава. — Только я могу убить тебя! Он был явно не в себе, опьяненный ненавистью и упущенной победой. — О, не плачь, пожалуйста, — улыбнулся Осаму, схватив за горло дрожащего от возбуждения Акутагаву. — Спасибо… Рюноскэ вновь кинулся вперед, но на этот раз ненависть проснулась и в мафиози. Свирепо оттолкнув его от себя, он вскочил на ноги и принял боевую позицию. — Как я ненавижу тебя, — прошипел Рюноскэ. — Не ты первый, не ты последний, — криво улыбнулся Дазай и распахнув руки, словно приглашая Дракона в свои объятия ждал, когда тот атакует. Рюноскэ быстрее обычного кинулся на него и их тела начали смыкаться в непрерывных ударах, что они наносили с одинаковой силой. Лицо мафиози почти превратилось в месиво, пока озверевший в своей ненависти Акутагава буквально истекал кровью, что он отплевывал и едва ли не задыхался ею. Он уже не использовал свою силу, и каждый раз бросаясь на мафиози, Дазай видел как его худые руки и ноги быстро рассекали воздух в желании нанести как можно больнее свой последний удар. Осаму был счастлив видеть, как Рюноскэ изо всех сил пытается победить его, и каждый раз ловя горячий взгляд своего ученика, не мог в тайне не любоваться им, как бы со стороны наблюдая за происходящим. «Тебе не победить меня» — подумал Дазай и схватив Дракона за горло со всей силы впечатал его спиной в холодный бетонный пол сразу же восседая сверху. — Довольно, — спокойно сказал он, приставляя пистолет к виску последнего, — или ты хочешь умереть так и не начав жить? Акутагава молчал, тяжело выдыхая в лицо Дазая, что было очень близко. Темные глаза прорезали непроглядную тьму взгляда Рюноскэ и сдавшись он обнажил руки. — Прекрасно, — прошептал Осаму и сразу же поднялся. — Пойдем домой.

***

— Если ты не можешь выполнять приказы, тебе нечего делать в мафии. — Я могу… — Нет, не можешь! — уже громче ответил Дазай. — Неужели ты настолько не понимаешь, с чем я тебя связываю. Я даю тебе свободу, но и она скована цепью с рабством. Ты один из моих верных псов, я хочу тебя таким сделать, но это чертово сопротивление моей воли… Акутагава, неужели ты так ненавидишь себя? — Не делайте такое лицо, Дазай-сан. В моей верности сомнений быть не может. Я просто хочу научиться быть непобедимым. Вот и все. — Хм, — Осаму чуть нахмурился. — Тогда ты должен понимать, что даже великая сила может проиграть ловкости и хитрости. Я живое воплощение человеческого позора. — Позора? — переспросил Рюноскэ. — Да, — простодушно сказал Дазай. — Я антиодаренный человек, хотя нет, я скорее неполноценное звено или как-то так. — Дазай-сан, почему вы так о себе говорите? — Почему?.. Темная улица, по которой они шли, становилась все уже, а проходящих мимо людей все меньше. В эту ночь Йокогама была погружена в полную тьму, даже звезды не пробивались через черные облака ночного неба. Редкие столбы фонарей попадались все реже, но глаза Осаму сияли все так же ярко, словно он видел этот мир как-то по-другому, что и отличало его от других людей. — Я всего лишь игрушка в чужих руках, — начал Дазай, — у меня нет прошлого, нет будущего. Я пленник, заточенный во тьме. Мое лицо, когда-то избитое и истерзанное сияло лишь слезами, что поневоле я выпускал из себя. — Вас угнетали? — очень тихо спросил Акутагава. Дазай остановился и медленно повернулся на ученика. — Я сам это делал, — на одном дыхании выпалил он. — Знаешь, почему моя шея закрыта? — Нет. — Хочешь посмотреть? Акутагава замер. Осаму увидел это и, не дожидаясь ответа, ловко стянул с себя галстук, цепляясь за кончик одними лишь пальцами левой руки. Когда тугой узел слетел на землю, черная рубашка чуть приоткрылась, выставляя на обозрение первую линию светлой повязки, что скрывала под собой едва ли не прозрачную кожу. — Хочешь ли ты посмотреть на меня? — нагнувшись почти к самому лицу Рюноскэ, так же тихо повторил свой вопрос Дазай. — Хочешь ли ты знать какие тайны скрываются за моим обликом, тем, что я создал, чтобы выживать… Акутагава опять ничего не ответил и лишь слабо дышал, почти что в губы мафиози. Дазай улыбнулся и не говоря больше ни слова подцепил сзади кончик и начал снимать бинты. В темноте было плохо видно кожу, но на её белизне четко вырисовывалось нечто, что вынудило Акутагаву сделать шаг назад. — Осаму, — забыв о предосторожности, он назвал лидера по имени, — ты… — Сходил с ума в одиночку, — рассмеялся Дазай, поглаживая фиолетовую полоску, что обвивала часть шеи. Когда Рюноскэ приглянулся, он увидел еще три таких следа без сомнения оставленных от удавки на шее. — Я затягивал петли так сильно, что даже когда меня освобождали, то не могли развязать или перерезать её, — тихо сказал Дазай, — ведь если поддать ножом, натянутая кожа может треснуть и я бы умер от потери крови. Ах, Рюноскэ, что это были за времена… Мне было так наплевать на мою жизнь, а Мори Огай все твердил мне, чтобы я продолжал свое никчемное существование. Мне было плохо, а все вокруг твердили, что все в порядке. Я живой, значит все хорошо. Как бы ни так… Он чуть наклонился к застывшему Рюносэ и словно поддавшись слабости положил свою голову на его плечо, придавив холодным лбом темную ткань плаща. — А ведь мне было так одиноко, — едва слышно прошептал Дазай, — и никто не видел во мне человека страдающего… Акутагава не знал, что ему делать. Тысячи чувств разрывались в его сердце, причиняя безумную боль глазам, что уже жгло от подступающей к ним влаге, хотя сам Рюноскэ не помнил, когда в последний раз плакал, если вообще умел это делать. Как он восхищался этим человеком, что несомненно был лучше любого другого, кого бы тот не встречал, но вместе с тем, его таланты ничего не стоят для него самого. Он просто выполняет то что скажут, что прикажут, и совершенно не думает о себе. Почему, почему так происходит? — Если бы они дали мне умереть я наверняка был бы счастлив. И от этого мне становится еще невыносимей. — Дазай-сан, почему вы так стремитесь умереть? Почему нельзя было просто уйти… — Уйти? Ты наверное шутишь.… Куда такой как я может пойти, чтобы по настоящему почувствовать себя живым… Только в загробный мир, друг мой… И он стал напевать слова, словно ведя песню: «Где стелиться густой туман, и сизое облако застилает глаза… Где плавают по небу птицы, держась за ручку с радужной мокрицей»… Продолжая свою игру, Дазай медленно, но верно утаскивал Рюноскэ за собой, вынуждая того присесть на колени подпирая ими холодную землю. Свернувшись на его груди, Рюноскэ вдруг понял, что Дазай плачет. Тихи всхлипы, что плохо скрывались мафиози были полны боли и отчаяния, и холодное до сих пор тело казалось ледяным. Акутагава чуть помедлил прежде чем взять Дазая за руку и когда их пальцы соприкоснулись, Осаму молча поднял на него глаза. — А если… если я скажу, что ты больше не будешь одинок? — Не буду одинок? — Да, — выдавил из себя что-то на подобии улыбки, Акутагава лишь лениво поднял уголки губ, так как улыбаться он все равно не умел. — Что за адское лицо? — вздохнул Дазай. — Вы как всегда красноречивы, Дазай-сан… Рюноскэ не смог закончить. Его губы, его рот внезапно обожгло соленым и теплым дыханием, что влажным потоком скользкого и горячего языка медленно проникло в его тело. Глаза его округлились, голос застыл, словно в ужасе и, видя, что Осаму закрыл глаза, Акутагава так же, хотя все еще и в страхе закрыл свои. Ему не было неприятно, ему не было противно. Он просто смыкался губами с теплым потоком, наполненным болью и горячей, едва ли не раскаленной лавой. Сделав небольшой круг на кончиках они отстранились, смотря друг другу в глаза. Дазай заговорил первым. — Не ищи во мне надежду, — тихо сказал он, — я проклят и утащу тебя в свой ад, Рюноскэ. Так же быстро встав, он стряхнул с колен пыль с земли и, подняв галстук начал быстро обвязывать его вокруг шеи. Рюноскэ же оставался в сидячем положении. «А может я этого и хочу» — подумал он, наблюдая как черная тень исчезает в темном переулке. — Ты идешь? — крикнул Дазай, пока Акутагава пытался нагнать его. — Мы возвращаемся домой. Когда Рюноскэ по привычке стал по правое плечо своего семпая, Дазай резко обернулся, натыкаясь на испуганный взгляд. Затем, медленно взяв его за руку, свободной походкой пошел вперед. Акутагава медленно плелся за ним. Вижу — испуган. Вижу — растерян. ᅠ ᅠ ᅠ Знать, ты меня не ждал! ᅠ ᅠ 　ᅠ ᅠ Я называю — «Кровь» или «Слёзы», ᅠ ᅠ ᅠ ᅠ 　ᅠ Но выбирать тебе! ᅠ ᅠ 　 　 ᅠ　 В спину удар, может, и проще — ᅠ 　 　　　 Мне ли тебя учить? ᅠ ᅠ ᅠ Что ж ты боишься — «Кровь» или «Слезы» ᅠ ᅠ ᅠ ᅠ　 　 Это лишь сорт вина! ♪

***

Дазай и сам не понимал, почему так сделал. Он не мог назвать себя обделенным со стороны ласк теплого человеческого тела и нежной кожи, которую он бывало ласкал в прибежище хостесс. Но что это были за ласки… Никчемные, сдержанные, едва ли не противные, вынужденные движения через силу. Забывшись в чужих руках он думал, что так сможет получить свою порцию полного опустошения. Женщины чаще всего бывали довольны, но Осаму ничего не испытывал, лишь новый приступ боли от той никчемности, что многие звали близостью. Это было вызовом своей человеческой природе. Это было испытанием ему самому. Но вряд ли можно сказать, что он не любил женщин. Нет, бывало он все же упивался ими, как добротным саке, и даже позволял себе терять голову, но все равно это было не то. Тело на несколько коротких секунд расплывалось в чем-то похожим на экстаз, а вот душа… Душа совсем ничего не чувствовала. Всё та же терзающая внутри пустота… Целуя этого мальчишку он не испытал ни единого возбуждения или заинтересованности. Просто очередной бзик, нежелание противостоять импульсу, что так неожиданно, даже для него самого зародился в его мыслях. Осаму в этот момент даже не думал, что чувствовал Рюноскэ. Ему было интересно, что почувствует он сам. — Как же им все-таки легко управлять, — думал Дазай, поворачивая ключ, — достаточно лишь задать цель, а прежде приручить как животное, как дикого пса. Сначала дать то, что он хочет, а затем жестоко наказать, и повторять эти действия, пока он не станет зависим. Слишком скучно, однако интересно. Поймав на лице мимолетную улыбку, он растянул губы еще шире, все так же ловя в себе эмоции, которые бы действительно заставили его улыбаться, как обычного человека, что получил любимую игрушку. Но в мафии все было настолько скучным, что даже самые дорогие прелести не приносили желанного удовольствия. Чего же может хотеть человек, который не удовлетворяется материальным миром?.. Неужели только смерти… Сжечь старую кожу и надеть новую, притвориться, что ничего из прошлого не было и жить полагаясь только на себя. Осаму думал, что будь он отшельником его жизнь была бы проще, но без внутреннего равновесия это все равно считалось невозможным. Он уже успел опустить ручку, когда подумал о Акутагаве. Сам удивился, что вспомнил его так быстро и первая мысль даже испугала его. Что он может сейчас делать? Он вернулся в особняк? Потрусив головой в разные стороны, и выйдя наконец из оцепенения он с шумом захлопнул дверь с внутренней стороны своего кабинета. Глухой стук раздался эхом в большой комнате и сразу же стих. Было слышно, как стучит его собственное сердце. Так же глухо и нестойко, как у умирающего. — Дазай-сан, — тихий голос раздался за спиной и Осаму остановился. Принадлежал он несомненно женщине и даже звучал знакомо. — Дазай-сан… Осаму медленно посмотрел через плечо, и увидел в углу возле двери завернутый во что-то черное невысокий силуэт. Когда он начал подходить ближе первое, что отметил Осаму, это то, что черная одежда была ни чем иным как мехом дорогой шубки. Запах жасмина в паре с легкими нотами камелии, словно дикое нашествие окутало его всего. — Я так скучала, — весело сказала девушка и кинулась ему на шею. — Вы так давно не посещали нас, что я решила сама прийти к вам. — Кто тебя пустил? Хотя нет, как ты смогла пройти сюда? Она хитро прищурилась и отпустила его из своих объятий. — Я сказала охраннику, что если он не пустит меня, то я сожгу свою одежду и в таком виде буду бродить на самой оживленной части территории мафии, крича, что он домогался меня. — А он что ответил? — без всякого интереса спросил Осаму. — Он сказал, что его это не касается, и всякие сумасшедшие его не обходят. Но когда я упомянула ваше имя, то он как-то сразу побледнел и без возражений пустил меня внутрь, даже дал провожатого. Ого, а у вас и правда большой кабинет, слухи не врали и насчет вашей любви к литературе. Она живо стала расхаживать вдоль шкафов и брать в руки разные книги, словно была хозяйкой этой комнаты. Дазай медленно обходил её из-за спины, наблюдая, как край шубки съехал с её плеча и обнажил ключицу. — Так под этим у тебя ничего нет? — А? — девушка повернулась и удивленно посмотрела на него. — Ну как же… Под всем этим есть я. И, развязав тонкий пояс, она позволила меху съехать до самого живота, оголяя белую, словно под слоем светлой пудры грудь и плоский живот с нежной кожей. Её рот чуть приоткрылся, точно в ожидании, когда её действительно захотят, и она сможет вести свою игру дальше. Осаму молча подошел к ней и чуть опустившись в коленях взял края меха и накинул на её плечи, закрывая обнаженное тело. — Вы не хотите меня? — обиженно надув губы спросила девушка. — Очень хочу, — начал Осаму, — чтобы ты ушла. Мне совсем не до тебя сейчас… — Кто же занял мысли Дазай-сана? Да еще и настолько, что он отказывается от своей любимой девушки. А может вас не устраивает прайс? Говорят мафия в последнее время прибеднела. — В таком случае я бы пошел просить милостыню лишь бы порезвится с тобой, — едва ли улыбнувшись, Дазай сел за свой рабочий стол и включил настольную лампу. — Не думаю, что мастер опустится до такого, — девушка села на край стола, как бы не случайно обнажив ногу до колена, — в таком случае я бы пустила вас к себе без всяких возражений. — Твоя комната и правда прелестна, — Осаму посмотрел на неё и продолжил: — А почему ты пришла в этом? Помнится мне на тебе было то красивое кимоно, темно-синее кажется… — В полоску, — она радостно захлопала в ладошки и широко улыбнулась, — я знала, что оно вам понравится, ведь вы так любите когда что-то в одежде идет полосками. Правда, сами никогда такого не носили. — Помню я хотел задушиться оби, но вспомнив, что он не мой, а твой, отложил его в сторону. Кстати, можешь забрать его. Он вытащил с нижнего ящика ярко красный пояс и передал ей. — Вам не следует так откровенничать, Дазай-сан. Это верх неосторожности. — Я не живу надеждами на будущее, мне нечего бояться. — Но вы в любом случае не ведете спокойную жизнь. Что же вас беспокоит сейчас? — Много чего. Вот ты, Цунэко, знала ли ты, что я не признал тебя с самого начала нашей встречи? — Вы о том дне три года назад? — Цунэко задумчиво поднесла пальцы к подбородку и нахмурила лоб. — Мне, честно говоря, до сих пор стыдно. — Ведь я был такой сволочью, — перебил её Дазай, — что не возжелал девушку, которая должна была стать подарком от самого Мори Огая. — И которая должна была стать первой в вашей жизни, — тихо добавила она и её лицо нахмурилось еще больше. — Скажите, а кто на самом деле занял мое место? — Ты имеешь в виду, с кем я впервые спал в своей постели? — улыбнулся Дазай. — А если я случайно оброню, что это мог быть мужчина? — Дазай-сан! — воскликнула Цунэко и вскочила. — Как вам не стыдно? Вы не могли такого сделать… — Расслабься, я же пошутил. — Ну и шутки у вас… — А ты действительно думала, что я сделаю это с человеком, которого к этому принуждают? — Всегда прав тот, кто платит, — серьезно ответила Цунэко и залезла под стол. — Вы не против, если я переоденусь? Я принесла с собой в небольшом мешочке несколько личных вещей. — Да на здоровье, только здесь нет ширмы. — А вы и так все видели, — отмахнулось Цунэко и подошла к софе. На самом деле они никогда не были близки. Дазай часто бывал в комнате этой девушки, но лишь по причине, когда напивался или когда никуда не хотел идти. Цунэко знала, что он часто позволяет себе близость с другими девушками и не понимала, почему он так грубо игнорирует её и заваливается в её комнату, лишь когда бывает мертвецки пьян. Цунэко всегда молча затаскивала его внутрь (ведь чаще он не мог самостоятельно перейти порог комнаты) укладывала его на роскошное татами (будучи хранителем старых традиций, не признала высокие кровати) раздевала, всегда омывала его тело и переодев в чистую одежду ложилась рядом с ним, пока он просыпался, обычно под обед. Дазай часто ворочался во сне и Цунэко бывало тихо пела ему японские песни старого фольклора и он всегда успокаивался, почти что преданно положив свою голову на её обнаженную грудь. Утром он оставлял деньги и молча уходил, всегда задерживая у двери взгляд на тихо сидевшей у окна Цунэко. Она все ждала, что он хотя бы поцелует её, или скажет что-нибудь ласковое, но единственное, на что она могла надеяться это на непереводимую японскую брань, когда наполненные крепким саке мысли Осаму все же вырывались в живой мир потоком ругательств и возмущений. Бывало он был очень диким, когда напивался, и только Цунэко могла его успокоить, потому что только ей он позволял это делать. Дазай часто говорил себе: «Нельзя обижать Цунэко. Только не её» и все равно большую часть бурных ночей проводил рядом с ней. Он не сближался с ней лишь по одной причине, которую самой девушке никогда не скажет. Он любил её, не той любовью, о которой пишут в книгах, а другой, почти преданной и по-детски наивной. Для Осаму Цунэко казалась чем-то вроде Мадонны, что держала руках чистого младенца Иисуса. Но и девушка и сам Дазай были развращены, одиноки и отвергаемы в жестоком мире, который должны были между собой делить. Без слов они находили утешение, когда смыкаясь лишь объятиями мирно засыпали, отключившись от всего человечества и мира в котором одно правило. Просто быть рядом, просто быть наедине друг с другом, без этих торопливых неказистых движений и тяжелого дыхания. «Я не хочу с тобой спать, чтобы не терять тот светлый облик, что ты оставляешь на обратной стороне моих век» — думал Дазай и все равно приходил в комнату Цунэко. Он верил ей, хотя им редко удавалось поговорить по душам. Вот такие отношения, со стороны ненормальные, а для них самых самые близкие и чистые. — Чем более человек подвержен страху, тем сильнее он желает неукротимых страстей, — как-то сказал Осаму на что Цунэко лишь рассмеялась. Но то был горький, полный печали смех. — Цунэко, — Дазай молча наблюдал как она надевает последнюю деталь одежды и закалывает волосы в небольшой пучок, — а не хотела бы ты убить меня прямо сейчас?.. Голова Цунэко дернулась и она повернулась на смотрящего на неё Дазая. В его глазах читалась жалость и уныние, а губы сжатые в тонкую линию были бледно-розовыми и казалось постепенно теряли даже этот оттенок. — Бог не простит мне, если это сделаю я. — Пожалуй, — мрачно ответил Дазай и откинулся на спинку, — однако кто-то должен это сделать. Я устал ждать. -… — А что если ты лишь немножко подушишь меня? — почти подпрыгивая на месте, Дазай радужными от счастья глазами вцепился взглядом в застывшую Цунэко. — Ну не до смерти, а до обычного посинения? Ну ладно, простого покраснения. Может я спать буду легче, не находишь? И не дожидаясь ответа резко вскочил с места подходя к софе и, упав на пол, начал рыться руками где-то под ней. Достав запыленную, грязно-желтого цвета веревку он с торжественным видом встал и подал её девушке. — Ждешь, когда я перережу счастливую ленточку? — едва ли не сияя, Дазай взял руки девушки в свои и легенько погладил. — Так ты согласна? — Только если чуть-чуть, — Цунэко негромко вздохнула, но откинула веревку. — Лучше руками, так мне будет легче. — Ты единственная женщина в моей жизни, — не отрывая взгляда от темных глаз, Осаму едва ощутимо коснулся поцелуем губ девушки и очень медленно отстранился. Цунэко смотрела на него пока руки предательски дрожали, будучи перехваченным пальцами Дазая. — Я вернусь через несколько минут, а ты можешь пока побродить по кабинету, только не пей ничего подозрительного, а если все же захочешь то за шторой есть одно замечательно французское вино. Думаю ты оценишь, ведь его выбирал сам гурман. И весело смеясь торопливо вышел из кабинета.

***

Я словно умирающий вышагивал свои неторопливые шаги, когда мы вернулись. В голове туман, мысли путаются. Только ступив на порог особняка я почувствовал как дрожат мои колени и ломит плечи. Похоже все-таки трещина. В висках словно заложили атомную бомбу, боль в них нещадно терзала мою раненную голову, и я поскорее хотел забыться, скинув с себя одежду и отдав тело мягкой воде. — Больно? — Дазай коснулся указательным пальцем виска и меня тут же передернуло от такого прикосновения. — Нет, — слабо отмахнулся я и стараясь идти как можно прямее пошел в свою комнату. Войдя внутрь и закрыв за собой дверь, я сразу же попытался оценить ситуацию. Было над чем подумать, ровно так же, как и особых доводов признавать очевидное. Я не его игрушка, а один из его подчиненных, хороших и сильных подчиненных, он должен это признать. Тот поцелуй ничего не значит, хотя и был слишком глубокий для обычного. Неужели в привычке Дазая ласкаться с мужчинами или просто с теми, кто рядом… Все может быть, но этого мне знать не хотелось. Если он желал чего-то, он это получал, я хорошо усвоил негласный закон его сердца. Когда держишь в руках власть на подобии той, что уже была у него, то даже милый юноша с лицом порочного ангела может стать едва ли не дьяволом и быть настоящей катастрофой для окружающих его людей. То, что умирая, Осаму мог вредить другим это было ясно. Его боль, его печаль в конце концов может поглотить его разум и тело не выдержит, а взрывная волна заденет всех кто будет особенно близко рядом. — Черт, — я снял свое новое приобретение и как следует рассмотрел. Ни пятнышка крови, ни запаха пота, хотя с меня лило в три ручья. Плащ стал темнее, словно укутанный Расёмоном и это только радовало меня. С ним я стану сильнее, у Расёмона теперь есть предмет в котором он может хранить центр своей силы. Моя кожа для активации не подходит, нужен неодушевленный предмет. Я стал сильнее, я это чувствовал и все же… все же Дазай-сан был недоволен. Он почти всегда не доволен, а в отношении меня это выглядит куда более оправданно. Отбросив плащ на пол, я стал снимать шейный платок и так же бросил его вниз. Рубашка в местах запачканная еще некоторое время была в моих руках, пока я сжимал её думая о чем-то своем. Оставшись в одних штанах я пошел в ванную, босиком, чувствуя какой холодный в моей комнате пол. Нужно будет заняться обстановкой, до сего момента времени на это я не уделял. Чистую просторную ванну залил темно-красный свет от светильника, и я включил воду. Ледяные струи холодили кожу, и подставив обе руки и набирая в них воду я сразу же понес её к лицу. Раны жгло, голова болела, да еще и это… Впервые сталкиваюсь с подобной тяжестью в теле, особенно в животе. Неужели большая часть ударов пришлась по нему, или же… Уронив мыло и как следует выругавшись я снял свою последнюю часть одежды и посмотрел в зеркало. Вид у меня был поистине жалкий. Белая, едва ли не прозрачная кожа, эта бросающаяся в глаза худоба, засохшая кровь на ребрах и шее, избитое и израненное лицо, а вот запах… Мой запах почему-то напомнил мне запах Осаму, тот же оттенок, который чувствовался даже на кончиках волос. Повертев локон я сжал зубы и наплевав на все полез в холодную воду. Кожа сразу же стянулась, ощущение будто заснул в сугробе. Но мне было хорошо, я любил такую ванну, она успокаивала и замораживала во мне чувство боли. — Рюноскэ? Я уже почти что задремал, когда услышал этот звук. Распахнув глаза, я посмотрел на открытые двери ванной. В проходе маячила черная тень. — Не помешал? Теперь я точно знал кому он принадлежит. Надменный, всегда с нотками наигранного веселья, что в конце концов сбросит тебя в пропасть. Так играть с людьми мог только один человек. — Не помешали, — ответил я, обнимая колени. Ванная в свете кровавого ночника казалась словно залитая кровью, и я был рад, что он не сможет рассмотреть мое тело даже если бы захотел, а выключатель к нормальному свету я сломал еще неделю назад. — Это не поможет, — как-то печально сказал Осаму, почти что присаживаясь возле меня. — О чем вы? — О холодной воде, — спокойно ответил он и, проверяя собственную догадку, чуть поелозил пальцами на поверхности, — уф, жуть какая. Холодная словно Антарктические льды. — Ну что за бред?.. Холодная вода лучше затягивает порезы и раны, не говоря уже о том, что мои синяки перестанут так сильно болеть. Он как-то странно повернулся на меня, словно едва ли понимая о чем я говорю, словно услышанное только что было для него настолько странным, что даже его глаза расширились. — Правда? Не знал об этом, да и имел в виду кое-что другое, ну да ладно… — Зачем вы здесь? — я повернулся к нему в профиль, чтобы не сталкиваться взглядами. Мне не хотелось, чтобы он видел меня таким жалким. Его присутствие сначала угнетало меня, но после пяти минут молчания я забыл об этом. Он тихо сидел, подпирая локтем бортик ванной и кажется совсем не смотрел на меня. Порой мне казалось, что он вовсе не хочет говорить с людьми, но нуждался, чтобы они были рядом. Возможно это его личный стиль общения, по крайней мере рядом со мной его рот почти всегда был плотно закрыт. Он помолчал еще некоторое время, дернул меня за кончик волос, словно непослушный ребенок, и наткнувшись на мое тихое шипение сразу же показал в ладони какой-то предмет. После секундной паузы я понял, что это хурма. — Открой ротик, — сказал он, когда хурма была разделена на четыре половинки и одну он тянул ко мне, — давай, не отраву же предлагаю. — Я и не боюсь, — проворчал я, но угощение все же взял. Без рук, сжав губы на истекающей соком сладкой хурме. Она показалась мне вкусной. Дазай молча улыбнулся и, вставая, начал уходить. Я так же молча провожал его задумчивым взглядом… Когда с холодной водой было покончено, и набросив на себя одежду я не без опаски посмотрел внутрь комнаты и когда никого там не нашел я наконец-то вздохнул спокойно. Я думал, что он, возможно, останется, что стало бы для меня проблемой. Мне было страшно это уединение, не потому что он мог что-то сделать, а потому что я бы точно ничего не предпринял, будь у него такое намерение. Рядом с ним я впадал в нечто вроде ступора и словно верная собачка срывался по команде фас. Нужно будет поработать над этим. Нет, нужно улучшить поглотитель, а ведь он так и не заметил, что я развил свою способность до такого уровня всего за месяц… В коридоре послышались торопливые шаги и мне показалось, что чьи-то руки дергают за ручки дверей. Странно. В этом крыле дома мало проживающих, я какой-то удачей получил нормальную комнату для своего пользования. Кто же это может быть? Дверь в мою комнату резко распахнулась и на порог упала девушка в странной одежде. Я не сразу среагировал и лишь через короткий промежуток времени медленно подошел к ней и помог подняться. — Пожалуйста… — Успокойся. Кто ты такая, что здесь делаешь? Ты одна из прислужниц? — Нет, — промычала она едва ли не плача. Подняв на меня залитые слезами глаза она словно увидев призрака отшатнулась от меня, но сразу же обратно упала в мои объятия. — Помогите мне, умоляю, он умирает… — Кто? Кто умирает? — Дазай-сан… …Мне не нужно было слышать дальнейших разъяснений. Схватив девку за руку, я живо покинул пределы комнаты и быстрым шагом направился в кабинет Дазай-сана. Что этот упрямый *** сотворил на этот раз я узнал минутой позже. — Значит ты душила его, а он возьми и потеряй сознание? А на что ты рассчитывала, когда смыкала пальцы на человеческом горле?! — Он сказал, что поднимет руки, когда только немного ослабнет, — дрожащим голосом сказала она. — Идиотка! — я в ярости сжал её руку сильнее, но она не сопротивлялась. Очевидно сама понимала как виновата. — Я не могу прийти в чувство из-за того, что он перестал дышать. Я не душила его настолько сильно, чтобы он так быстро посинел, да еще и пульс стал плохо прощупывается. Быть может он съел какую-нибудь отраву или запил таблетки саке? — А у тебя я вижу опыт есть, — прошипел я, ногой открывая дверь в его кабинет. Осаму лежал на полу, словно безвольная кукла. Его грудная клетка не поднималась от привычных вдохов. Подбежав к нему я сразу же прощупал пульс. Он был очень, очень слабый, будто он и правда умирал. Приподняв его голову я наклонился к его лицу, чувствуя на губах запах вина и проведя пальцем с внутренней стороны губы попробовал его на вкус. Ничего подозрительного, только вино, без подмешивания. — Лекарства в паре с алкоголем будут иметь смешанный привкус горечи, либо кислота, словно пробуешь лимон, — объяснил я ей свои действия и спросил: — Ты тоже пила то вино? — Да, — живо ответила она, — еще до его прихода. Там ничего не подмешано. — И у меня он ничего не пил, — задумчиво ответил я и положил его голову обратно на пол. Дыхание его становилась все менее разборчивым, это стало пугать, и я не понимал что делать. Единственное, что я в панике мог совершить это непрямой массаж сердца. Мои пальцы сжатые в кулаки глухо отбивались от его грудной клетки, и помявшись секунду я таки сомкнул с ним губы вдыхая в него воздух. Мне показалось это неправильным, и я просто начал бить его, с каждым разом сильнее надавливая на грудную клетку. Что-то мне говорило, что я должен делать именно так, как вдруг при моем последнем ударе он дернулся и из его горла вылетел небольшой кусок скомканной кожи хурмы, и он стал судорожно дышать, переворачиваясь на бок и откашливаясь. Я поднял этот застрявший в его горле кусок и все понял. Каков хитрец, и девушка была бы виновата в его смерти не меньше, чем он сам. Глаза Дазая словно были скрыты за туманной пеленой из слез, и он незримо осматривал наши силуэты. Сперва ему открылось встревоженное лицо Цунэко, затем мое. Я молча смотрел на него и казалось он тоже все понял. — Я никогда вас не прощу, — тихо и одновременно громко сказала Цунэко и поднявшись с колен выбежала из комнаты. — И ты тоже не простишь? — прошептал Дазай, почему-то протягивая руку к моей щеке. — Вам не за что просить прощение, как в прочем и мне незачем прощать вас. Вы слишком умный, Дазай-сан и очень добрый. Даже разделили со мной свою предсмертную пищу. Вам не стыдно? Я смотрел на него и был готов поклясться, что он вот-вот расплачется. Вряд ли из зазрений совести. Он просто не умер. В очередной раз. — Оставь меня, — тихо сказал он, и я медленно начал уходить из его комнаты. Когда уже закрывая двери я обернулся, то увидел, что он повалился на колени и прижав ладони к лицу начал очень тихо плакать…