Сияние диких роз

— Так вот что ты имел в виду, когда говорил «Время встречи два часа ночи». Чуя взял что-то на подобии большого стакана с ручкой и в недоумении посмотрел на него. — Что это? — Это, Чуечка, пиво, — почти без запинки ответил Дазай, выцеживая из горла последние капли в свою утварь, — не нравится? — Оно видно просроченное… — Хоть это и не вино но, думаю, всякий алкоголь от временной выдержки становится только крепче. — Кто сказал тебе такую херню? — Накахара перевел взгляд на часы. Они показывали ровно три часа ночи. — Черт… Мы торчим тут уже больше часа. И чем тебя так привлекают эти антисанитарные места с массой подозрительных личностей… — Ну, скажем так, среди них я чувствую себя словно в своей стае. — Пфф, тоже мне, чужой среди своих, свой среди чужих… Объясни мне, зачем… — Подожди, — Дазай резко выпрямился и, подбежав к стойке, взял еще несколько бутылок, — теперь продолжай. — Мы с тобой остановились на очень важном вопросе, и если меня не подводит память, то у меня как раз таки были возражения. Я против, потому что это, так или иначе, будет больно. — Теперь ты понимаешь, почему ты должен быть снизу? — ухмыльнулся Осаму и сделал большой глоток. — Все просто. — Кончай придуриваться. Поверить не могу, что ты завел этот разговор именно со мной, да еще и после того диалога в аптеке. — Ну, по инерции, тот, кто ниже ростом должен быть снизу. — Почему это я должен быть снизу? — Ну, подумай сам. Это же сколько тебе нужно будет подушек под коленки, чтобы ты сумел залезть на меня. — А ты не думал, что можно взять иную позу? — Думал. Но как же это будет смешно выглядеть, ведь своими длинными ногами я просто придушу тебя. — Почему я вообще говорю об этом? — Накахара резко ударил по столу, от чего пустые бутылки задрожали и покатившись едва ли не упали на пол. — Нет, не так. Почему именно с тобой?! — Да просто ночь безлунная, вот я и жду, пока оборотень в шляпе не покажет мне свою истинную натуру. — Вот так значит, да? Из-за того что я ношу головной убор ты резко приписал меня к заднеприводным! — Да, — заблестев глазами согласился Дазай и продолжил: — Почему бы и нет? — Ты же знаешь, что это неправда. — Чуя, никогда не поздно экспериментировать. — Знаешь что, сам попробуй. Расскажешь потом как ощущения. — В любом случае если речь заходит о поедании мяса, ты же не будешь уточнять, какого пола было животное, разве не так? Если цель мясо, то все эти заморочки будут пустым звуком. — Но, Дазай, секс - не поедания мяса… — Почему? Тот же потребительский подход, та же горячая кровь и чувство насыщения. Я уже не говорю про любовь, вот это действительно редкое животное, на моем столе такого еще не было. А ты что скажешь? — Скажу, что твои занудные речи усыпили Акутагаву. Он уже минут пятнадцать дрыхнет и даже сопит. Разбуди его. Дазай молча повернул голову к черному комку, что тяжело свесив голову на согнутые в локтях руки мирно дремал, подперев собой край стола. Осаму широко улыбнулся и со всей силы хлопнул по столу рядом с учеником. Акутагава вздрогнул и резко поднял голову. Взгляд его был затуманен и полон неясности. — С возвращением, — нежно сказал Дазай, не отрывая глаз от черного взгляда. — Уже утро? — Нет, но если ты еще раз уснешь, то для тебя оно и не наступит. Пей. Услышав последние слова, Рюноскэ скривился и с жалобным видом потянулся к бутылке. Сделав один неторопливый глоток он попытался допить её до дна, но поперхнулся и стал кашлять. — Я принесу тебе салфетку, — сказал Дазай, вставая из-за стола. Акутагава молча проводил его неровным взглядом и почувствовав влажность на губах вытер их рукавом плаща. — Эй, Акутагава, ну как оно? — Ты о чем? — Ну, слушать его вопли о жизни. Правда утомляет? — И как назло ни одного ножа рядом, — устало молвил Акутагава, от чего настроение Накахары поднялось до небес. — Я знал, что ты разделишь со мной общее горе, но как ни крути, от такого бельма легко не избавиться. Я прав? Вернувшийся не вовремя Дазай, устало снял с себя пальто и бросив его на пол рядом с собой подсел ближе к Рюноскэ. — Вы красивые, но пустые, — сказал он, прикладывая салфетку сначала к губам, а затем к носу Акутагавы. — Ради вас не захочется умереть… — Где-то я уже это слышал… — Это из Маленького принца, моя самая любимая и противоречивая книга. — Но, Дазай-сан, она для детей. — А с чего ты взял, что я не ребенок? — улыбнулся Дазай и сложив салфетку положил её в карман брюк. — Ты тоже ребенок, и Чуя, и весь мир, что продолжает сходить с ума и утаскивает нас в эту чертову воронку. — Осаму, ты вообще в курсе, что у тебя суицидальная ненависть к самому себе, — Чуя взял графин наполовину заполненный пивом и освежил свой бокал. — Дазай-сана просто нужно подтолкнуть к правильному решению, — тихо сказал Акутагава, на что Чуя ответил: — Например с крыши… — О, как ты жесток, — губы Осаму слегка растянулись и он уставился хищным взглядом в лицо Накахары, — еще пару слов и я могу подумать, что ты действительно ненавидишь меня. — Для этого пары слов однозначно не хватит, — в тон ему ответил Накахара и напрягся. — Давай долью тебе, ты нервный, от того и злой. — Спасибо, из горла выпью. — О, вижу ты не растерял свои рефлексы заглатывания, — едва ли не через смех ответил Осаму, чем вынудил Акутагаву задрожать и вернуть приступ кашля. — Рюноскэ, вот я не пойму. Ты из вежливости сейчас задыхаешься или что-то хочешь сказать? — Я бы не решился заговорить в столь важный для вас момент… — А ты такой холодный, — Осаму потрепал ученика по голове и почти с братской любовью погладил по руке, — прямо как айсберг в океане. — Ну так подогрей ему смазку, — на одном дыхании выпалил раскрасневшийся Чуя и вздрогнул. — Я что, это вслух сказал? Два застывших взгляда весьма красноречиво дали положительный ответ, а расширенные от удивления глаза Акутагавы прекрасно гармонировали с полуоткрытым ртом Дазая. — Что, уже и пошутить нельзя? — словно в оправдание бросил он и раздраженно отвернулся. — Знаешь, а твое нравоучение попахивает скрытыми мотивами, напарник. — Заткнись. Ты первый начал, и чисто рефлекторно с губ слетело. — Боюсь спросить, а что еще умеет твой открытый рот кроме как дерзить? — Ну что ты, ударишь меня за это? — Чуя, чтобы ударить тебя нужно две вещи: хороший кирпич, что валяется за мусорным бачком и стоящий повод, который несомненно появится, если ты не допьешь эту бутылку. — Дазай, они все пустые. Если так пойдет дальше, мне придется облизывать горлышко. Пойдем в бар. Хочу хоть что-то более крепкое, чем эта брага…

***

5 часов утра. В том же баре. Медленная музыка отбивалась от болезненно ноющей головы, словно футбольный мяч от асфальта. Изрядно подвыпившие аборигены местного заведения начали засыпать на столах, пока бармен лениво потирал заляпанный чьей-то кровью стакан. — За… Зачем тебе этот упрямый ублюдок Дазай? Акутагава, если ты против девочек, то у меня есть на примете неудовлетворенные женщины… — А у меня нерастраченный генофонд, и я не хочу, чтобы он остался невостребованным, — промямлил Рюноскэ, чередуя каждое слово, — и я хочу… хочу… — Идиот, — Чуя ударил мафию по макушке, от чего голова последнего удачно приземлилась на стойку. — А вроде не так много выпил… даже скучно стало. Положив голову на твердую поверхность, Чуя почувствовал на себе чей-то горячий взгляд и повернул лицо в левую сторону. — Дазай? Осаму молча посасывал тонкие полоски кальмара, пока не почувствовал, что слизал с них всю соль и взял в руки свежий кусочек. — Что? — Мне кажется, ты не так планировал провести этот вечер… — Ну, если ты по-быстрому сплавишься отсюда, то возможно так и будет, — тихо ответил Осаму, думая о чем-то своем. — Правда? А почему ты не пьян? — Я пьян, Чуя, только иначе. Кто должен быть трезвым в нашей ситуации. — Ага, словно ты молодой папа, а мы двое непослушных детей, которых нужно забрать с вечеринки до полуночи. — Ну, во-первых я не твой папа, — сказал Дазай и чуть пошатываясь встал со своего места. — А во-вторых, тебя опасно использовать дважды, прямо как презерватив. Бог мой, надеюсь, ты это услышал? Чуя не слышал. Веки, прикрытые огненной челкой тяжело опускались и свисшая вниз рука безвольно подрагивала в такт гитарным струнам, что звучали в музыке. — Ох, беда мне с тобой, Накахара. Чуть присев в коленях, Дазай возложил тело напарника себе за плечи и, придерживая за ноги, побрел в сторону выхода. — Господин бармен, мне нужно разобраться с этим телом, а пока вы не могли бы присмотреть за вторым? Я вернусь минут через пятнадцать. — Мы закрываемся через полчаса. Не успеешь, и твой собутыльник полетит вместе с мусорными мешками на свалку. Ничего не ответив, Дазай быстро пнул дверь ногой и вышел на улицу. Рассвет уже подкрадывался, предвкушая в ранних лучах новое утро и вдохнув полной грудью холодный воздух, Осаму начал медленно пересекать пустые улицы. — Дазай… — Не шуми. — Моё тело двигается само по себе… — Освежи свои воспоминания, Чуя. Последний раз ты говорил такое, когда я сталкивал твою машину в реку. Тогда ты так же был мертвецки пьян, я кстати тоже… — Ты позаботишься, чтобы я добрался до дома? — Ха, можешь на меня положиться. Приметив возле здания с весьма кричащим названием «Голубой котел» остановившийся мусоровоз, Дазай прибавил шагу и постучал через стекло в кабину рабочих. — Доброе утро, — вежливо поздоровался он и двое мужчин с интересом уставились на него. — У меня тут проблемка в виде рыжего горба за спиной, не могли бы вы мне помочь? — А в чем, собственно говоря, дело? — Понимаете, мы с моим спутником бедные сироты и совершенно случайно забрели в этот район. Денег на такси у меня нет, а оставлять его здесь не хочется. Не могли бы вы подвезти его по указанному мной адресу? — Ну, — водитель мусоровоза поскреб бритый затылок и еще раз присмотрелся к утренним посетителям, — в принципе можно. Это где-то в центре? — Да, — воскликнул Дазай, протягивая бумажку, — вот адрес. — Друг, мы конечно можем, но нам еще нужно будет сделать обход по восточным районам так что ему придется покататься с нами до девяти утра. Причем не в кабине, у нас тут только два места. — Я все понял, — мафиози оскалился и выглянул за дверцу, — я уложу его, а когда постучу по железяке, то можете ехать. Спасибо вам огромное, вы не представляете, как выручили меня. — Да на здоровье, — ответили ему, и Осаму быстро начал обхаживать контейнер, выискивая задний подъемник. — Вот так то, — уложив тело Накахары в полуметре от автоматически закрывающийся дверцы, Осаму сильно похлопал по контейнеру и машина мирным движением двинулась навстречу прекрасному. — Интересно, как скоро он очнется, и самое главное, что почувствует, когда поймет в чем дело? Хахаха, о боги, увидеть реакцию Чуи с утреннего пробуждения во внутренностях мусоровоза и умереть… Нет, вот это я называю удачным совпадением, что я заметил эту мусоровозку, хах. Однако возвращаясь назад несколько призадумался. «Хм, как странно, — думал Осаму, — моё реальное отношение к Чуе имеет свой откровенный подтекст, и в то же время, это горькая нотка иронии все равно проскальзывает в моих чувствах к нему. Возможно, если бы он так не бесился, с ним было было бы не так интересно играть и я бы его не трогал. Хотя, кого я обманываю, я определенно бы его трогал. Как ни как святое дело, постебаться над таким гением стиля как Накахара. Надеюсь те рабочие выгрузят его с большей нежностью чем мусорные мешки. Главное не спутать, они почти одинакового роста. Черт, над было его подписать, прежде чем отправлять этот мусор домой…» Дазай вздрогнул и резко ущипнув себя за локоть, перефразировал конец своей мысли. Накахара - друг. Его нужно любить, беречь, боготворить, что он столько лет вместе с Дазаем, хотя казалось бы, что ему мешает бросить его? Но упоротый любитель шляп по-прежнему продолжает вертеться рядом с ним, словно кукла на иглах, и Осаму не мог не ценить это проявление дружбы, хотя со стороны казалось, что они желают лишь скорее прикончить друг друга. «Если бы Чуя был в состоянии удовлетворять мои естественные потребности, я бы его никогда не отпустил» — улыбнувшись подумал Дазай и открыл двери бара. До закрытия еще ровно полторы минуты, он успевает забрать свой багаж. — Он еще не очнулся? — спросил он. — Нет. Но когда ребята с крайнего стола пытались его обчистить, этот парень неожиданно задымился. — Задымился? — Каким-то черным дымом. Я уж думал, горит, но благо обошлось. — Да уж. Если бы он продолжал дымиться, то отсюда бы выносили уже трупы, — Осаму потрепал Акутагаву по голове, но тот лишь невнятно что-то прошипел. — Ладно, спасибо, что присмотрели за ним, я забираю его с собой. Тело Рюноскэ на удивление было легче, чем туша Чуи, и Дазаю не составило особого труда взять его на руки и осторожно нести через квартал. Для себя любимого он заказал такси, и оно должно было ждать их на выезде. — Ты можешь поверить в то, что наступает новый рассвет, Рюноскэ? Мне это напоминает дату моего рождения, когда я едва ли не рыдая, задуваю воображаемые свечи на придуманном мною торте и огорчаюсь, что прошел еще один год, а я не покончил с собой. Акутагава чихнул и задрожал. На улице было очень холодно, несмотря на то, что солнечные лучи приятно согревали кожу. — А знаешь ли ты, сколько раз я прыгал в закат? Уже сбился и перестал считать. Солнце опускается в морскую воду и я вместе с ним. Ты не хочешь прыгнуть со мной? Уверен, ты все еще боишься воды, но я позабочусь, чтобы ты не видел, куда я буду тебя утаскивать. Хочешь? Ответа он так и не услышал. Дазаю было приятно, что он имеет, в буквальном смысле, на руках такого слушателя как Акутагава, и хоть тот был пьян это не отличалось от их обычных бесед, когда Дазай говорил и говорил, а ученик молчал, изредка приопуская голову, словно в раздумьях. — С первого взгляда можно подумать, что я шут. Так и есть. Я жуткий клоун с ужасным потекшим гримом, а люди все равно продолжают смеяться надо мной и моими шутками. Знали бы они, что алые краски на моем лице это кровь, а белая пудра лишь соскобленная высохшая краска из моих прежних масок. Я рисую себе красные губы кровью врагов мафии, а вместо туши на мои глаза накладывается вечная ночь. Так печально от этого, и никто не знает, что я едва ли дышу… А ведь дышать тоже трудно, особенно когда тебя душит твое собственное существование. Дазай вышел за угол и, увидев желтое такси, быстро подбежал к нему и открыл дверцу, первым делом затаскивая туда Акутагаву. Уместившись рядом с ним он бережно положил голову своего ученика себе на колени и начал гладить, закрывая глаза от удовольствия и мягкости его темных волос. — По этому адресу, — и назвав координаты, удовлетворенно откинулся назад. Он очень хотел побыстрее добраться до квартиры…

***

— Рюноскэ, чтоб тебя, какой тяжелый. Либо ты слишком расслабился, либо я резко постарел и ослаб, пока тащил тебя по этажам. Пнув ногой закрытые двери сломанного лифта, он едва ли дотащил Акутагаву на шестой этаж и почти зубами открыл двери квартиры. Ввалив его внутрь, Дазай буквально сполз вниз по двери и тяжело дыша начал стаскивать с Акутагавы плащ. — Обещай, что тебя не будет тошнить в моей кровати, — почти задыхаясь сказал Дазай, поднимая руки Рюноскэ и хватаясь за его талию, возложил тело на кровать. — И почему даже сейчас я чувствую себя виноватым? Алкоголь давно выветрился с его головы и осознание происходящего начало давить на расшатанные нервы. — Черт, — прошептал Осаму, когда увидел, как Рюноскэ поджал ноги под себя и обняв одеяло Дазая, начал кусать кончик светлой ткани. Осаму быстро вышел на кухню и, отпив холодной воды из бутылки в холодильнике, вылил себе за шиворот остатки. Очень сильно хотелось треснуть себя по голове чем-то твердым, но как назло в руках была лишь пластиковая емкость, и удар от неё не смог бы остановить ни его самого, ни мысли, что блуждали в еще нетрезвой голове. Он уже давно понял, что в отношении Акутагавы чувствует что-то еще. Эта дикость, этот черный характер, абсолютно необузданный нрав и вежливая покорность восхищали и одновременно пугали. Не такими он представлял себе отношения со своим учеником, но с собой бороться было очень трудно. Рюноскэ сам подставлял себя, в особенности гневу Дазая, что очень нравилось последнему. Этот мазохизм, что исходил от Рюноскэ, кричал будто с утроенной силой: «Тебе все равно не сломить, можешь обрушить свой гнев дальше». И Дазай поднимал эти волны растущей ярости, даже когда Акутагава был лучше его самого, даже когда Дазай этого не планировал. В какой-то момент он понял, что хочет видеть, как ученик будет задыхаться в агонии страха и ненависти и причиной этому будет лишь один человек. Он. Дазай… — Хочешь я начну говорить с тобой, так как ты этого хочешь? — прошептал он спящему Рюноскэ, но тот даже не шелохнулся. — Хочешь, расскажу почему именно ты?.. Но есть две причины и одна созрела еще до нашего знакомства. Рюноскэ… Рю, моя цель — убить босса мафии, Мори Огая. Я уже давно этого хочу. Сильно хочу. И не ради того, чтобы занять его место, а ради самого убийства этого человека. Он должен мне одну жизнь. Мою жизнь. Об этом никто не знает, и ты бы не услышал, если бы я не сошел с ума и начал бы говорить об этом сейчас. Когда мне было тринадцать, я умолял его отдать меня в приют или каким-то приемным родителям, чтобы избавится от мафии. Я просил его, стоя на коленях и склонив голову, но он не желал слушать. Я понял, что слаб, и вынужден быть жить тем, что он мне диктовал. Он учил меня всему, что знал сам, обучал искусству войны, политики, бесед и помогал с раскрытием моей силы. Со стороны казалось, что я смирился, но это не так. Каждый день я мечтал, как покончу с этим кошмаром, потому что с каждым новым убийством я сталкивался с жутким осознанием того, что больше не боюсь. Не боюсь убивать, не боюсь человеческих смертей, а ужасней всего, что мне становилось все равно, жив был кто-то или нет. И я ненавижу себя, все еще ненавижу. Меня никто не в состоянии полюбить и я тоже. То, как я обращаюсь с тобой, лишь доказывает мою собственною никчемность, мою алчность, мою греховную душу. И говоря все это я не могу не желать тебя, видя как ты прижимаешься ко мне, словно бабочка завороженная пламенем. Моё пламя сожжет твои крылья, Рюноскэ. Рю… Если я зайду дальше, ты полюбишь меня? Ты будешь верен мне до самого конца? Быть может именно ты та причина, по которой я захочу жить?.. Рю… Дазай свирепо прижался к полыхающему Акутагаве, кожа которого была невероятно горяча сейчас. Осаму словно лоза оплелся вокруг его тела, просовывая колено между его ног, рукам касаясь шеи и дыша в лицо Рю. Тот потянулся к нему и почти дышал в лицо. Сейчас лишь действие Дазая могло положить начало тому, за что придется нести последствия. Лишь один раз… — Я лишь хочу, чтобы меня любили… просто потому что я есть, — и, сказав это, накрыл губы Рюноскэ своими. Тот жар, что он испытал после столь невинного поцелуя, было не сравнить ни с чем. Было хорошо, хоть это и были губы мужчины. Но Акутагава был совсем иным… Его тело начало реагировать на манипуляции Дазая и бессознательно, почти что беззвучно, но он прошептал имя своего учителя, что вызвало на лице Дазая не улыбку, а еще больший страх. Он боялся. Боялся, что переступит эту черту. Это было словно новообретенным способом самоубийства какого-то тайного уголка души, именно того, куда сам Дазай заглядывать боялся. Но это желание, ощущение, душило его, и он хотел. Сильно хотел, потому что несмотря на свои манипуляции с женщинами трудно возбуждался, и часто не доводил дело до конца. Не мог. Тело отказывалось принимать теплый комок нервов. Хотелось чувств, но их не было. Ничего не было из той жизни, которой живут все люди. Он не человек. Одинокий безжизненный призрак. — Прими меня, — шептал Дазай, оглаживая живот Акутагавы, — ты пожалеешь об этом, жалеть буду и я, но все же… Ты позволишь мне сделать это с тобой, с твоими собственными чувствами? Я верю, что ты испытываешь ко мне больше чем братскую любовь, хоть ты и холоднее льда. Даже твоя кожа, что напоминает сияние полной луны не может не нагреваться и краснеть, когда я касаюсь тебя. Даже сейчас, когда я чувствую тебя сильнее. И ты нагреваешься, только для меня одного… Его руки, что в страхе расстегнули пуговицу на штанах мягко скользнули под них и Дазай понял, что Акутагава хочет его. По крайней мере об этом говорило его тело. Он по-прежнему был без сознания, по прежнему был словно в бреду, а все же реагировал на Осаму. Хотел его, и желание второго совпадало с ним. Дазай тяжело дышал, касаясь лишь Рюноскэ, и, желая его еще больше, придвинулся ближе. Он не хотел до конца осознавать свои чувства, лишь отдался томному забвению, такому редкому в его жизни, когда мысли покидали голову и оставались лишь ощущения. И Акутагава давал их ему. Свободной рукой Дазай гладил Рюноскэ по затылку, иногда накручивая волосы на пальцы и теребя их, ощущая ту самую мягкость, что и тогда, когда купал его. Он касался Рюноскэ губами, пока его бедра двигались и рука извивалась на чужом теле. Хотелось зайти еще дальше. Ожидание было нестерпимым. Его рука дернулась на винтажной рубашке белого цвета, оторвав по меньшей мере все верхние пуговицы и Дазай неторопливо потянул её вверх, придерживая ученика за талию. Обнаженная грудь и живот белели в темных простынях и черных подушках. Дазай выбрал такую расцветку для белья, чтобы была возможность прятаться в ночь. Внезапно что-то случилось. Акутагва резко открыл глаза, что вынудило Дазая испуганно уставиться на него. Невидящим взглядом Рюноскэ ткнулся в грудь своего семпая и издав тихий стон задрожал всем телом. Испуганный и пораженный Дазай остановил свои движения и замер. Дыхание становилось все медленным, а шёпот Рюноскэ все тише. Дазай продолжал тихо вдыхать, пока выдохи Акутагавы горячили кожу на шеё. Тот буквально зарылся в его кожу и больно сомкнул зубы. — Я сошел с ума, — прошептал Дазай, скрещивая руки на его спине. — Рю, я сошел с ума. Эта зараза, что травит мир распространилась и на меня, и я не знаю что делать. Не буду знать, как объяснить, когда ты проснешься. И останусь ли я таким, когда вновь начну с тобой говорить… Я сошел с ума…

***

Весенняя трава мирно покачивалась под порывами ветра. Теплый воздух приятно согревал кожу на измученном лице и высушивал нежеланные слезы. Восьмилетний мальчик криво улыбнулся и склонил голову. — Дазай-кун, сделай на лице счастье. Костяшки пальцев натянулись и побелели от того как он сжал кулаки, но пряча их под длинными рукавами юкаты был уверен, что этого никто не заметит. — И, три, два, один, снимаю. Яркая вспышка и новая агония боли. В груди сильно защемило и сердце словно сжало в невидимых тисках из страха и ненависти. Осаму расслабил нервы на лице, пытаясь унять бешенное сердцебиение. — А ты говорил что боишься. Нечего тут боятся, — девушка стоящая рядом с ним рассмеялась и отвесила ему грубый подзатыльник. — А чего ты хотела, он же трус до кончиков ногтей. Такой позор для семьи. — И не говори. Отец недавно вновь видел, как мальчишка прячется в малиннике, когда приходят важные гости. Отказывается надевать праздничные наряды и выходить к гостям. — А я слышала, он очень неплохо всех веселит. Может и в тот раз он дурачился? Этого разговора Дазай уже не слышал. Медленно отойдя к углу дома и затерявшись среди высокой травы, он кинулся в неё, словно в море и глубоко вдыхал запах земли. Долго дышал, словно вот вот должен был задохнутся. — Дазай-кун, — голос девушек вновь разрывал ему уши, — ты где, Дазай-кун? Это было невыносимым. Этот поедающий тебя изнутри страх, эта невыносимая ярость и абсолютная беззащитность. «Я не понимаю, — со слезами на глазах думал Осаму, — я ничего не понимаю. Мне страшно…» И было чего боятся. Каждый шорох вызывал панику, ночные разговоры на кухне превращались в кошмар, когда он слышал, что обсуждают такое ничтожество как он. И шутки уже не спасали, и отчаянье было глубже, чем бездонное дно бутылки саке, в котором находили утешение гости дома. Тофу таял во рту, и он глотал это и давился, кашлял, отплевывал, затем опять кусал, давился, отплевывал… Не мог съесть ни кусочка. Этот вечный страх. — Дазай, — внезапно чья-то горячая рука накрыла его лицо, и в испуге мальчик тихо взвыл, — что ты здесь делаешь? Я разве не говорил тебе прекратить эти игры? — Пожалуйста, — Дазай смотрел на отца и плакал еще сильнее, — можно я не пойду, я боюсь… — Мой сын не может бояться людей и вести себя как трусливая обезьяна. Вставай. — Я не хочу, пожалуйста… — Я сказал вставай! — и дав звонкую пощечину вынудил его встать прямо. — Вот так, иди умойся, а то перед другими стыдно. Сильно толкнув его в спину, глава семьи удалился, нервно сжав руки на раздвижных дверях дома. Осаму же с заплаканным видом устремил свой взор на цветущую вишню в саду, ветви которой опускались до самой земли. Ярко розовые цветы, что опадая, украшали его голову пурпурного цвета лепестками создавали пейзаж сказки, ведь ветер играл с лепестками создавая вихрь вокруг маленького Осаму, окружая его большим теплом и счастьем нежели весь большой дом и люди живущие в нем. В этой тишине он видел весь смысл жизни, то, ради чего можно жить и умереть. Недолго думая он начал вскарабкиваться на дерево, цепляясь маленькими ручками за шероховатые ветви и залез почти на середину дерева шагнул по тонкой ветви вперед. Видя, что до земли где-то три его полных роста он счастливо улыбнулся, и сильно ступил ногой на край ветки. Та с тихим скрипом обломалась, утаскивая Осаму вниз…

***

«Я летел и летел, и вместо снега на меня падали прозрачные лепестки. Вечность, что я чувствовал в своем падении сменилась темнотой, и в этой непроглядной черноте я слышал голоса, что отбивались от стен моего одиночества. Эхо воспоминаний и всего один вопрос исходивший от меня самого: А живу ли я, или это страшный сон?» Акутагава резко дернулся, словно его голову ошпарили кипятком. Первые секунды помутнения быстро возвращали его в действительность, но эхо, что тихим голосом разносилось в ушах не давало покоя. «Мне снится это?» — подумал он, прежде чем наострить уши. Рядом с ним что-то тихо вздохнуло, и часть одеяла слегка натянулась. Протерев глаза рукой, он на мгновение огляделся, пока не заметил слегка обшарпанный стол с массой потрепанных журналов и вырезки из газеты. Возле пульта лежали пустые упаковки из-под каких-то таблеток, а несколько цветочных горшков, что стояли под тем же столом были надтреснутые, а растения в них давно усохшими. Прозрачный тюль, что отделял кровать от гостиной слегка натянулся от порыва теплого ветра и отошел в сторону. Теперь видеть стало куда легче. Похлопав себя по груди, он первым делом обнаружил, что на нем не было рубашки, и легкие царапины на шее начали жечь, стоило ему их нащупать дрожавшими пальцами. Нижняя одежда была на месте, лишь пуговица штанов была расстегнута, но ничего более. Приложив ладонь ко лбу и чувствуя как от боли разрываются виски, он наконец понял, что находится не у себя дома. Комок натянутого одеяла, что лежал рядом с ним задрожал, и Рюноскэ услышал тихое сопение, очень тихое, словно кто-то не хотел, чтобы его заметили. Но этот горб, что подпирал половину кровати трудно было упустить из виду, даже в царящем полумраке. Внезапно телефонная дрель вынудила мафиози испуганно повернуть взгляд на звук, когда из комка неожиданно появилась длинная рука с тонкими пальцами и подцедила трубку. — Алло, — пробормотал сонный голос, и в ту же секунду до слуха Рюноскэ донесся отборный мат и внушительной силы крик. — Если ты хочешь закончить свою речь, то ты знаешь где меня найти. — Готовься к встрече с праотцами, — последнее, что услышал Акутагава, прежде чем рука напрочь замотанная бинтами отбросила трубку к стене, и она безвольно повисла на красном винтовом проводе. Одеяло начало медленно ползти вниз и слипшиеся после сна веки Дазая дернулись в попытке подняться вверх. — Сколько сейчас времени? — обыденным голосом спросил он, словно не находил в этой ситуации ничего смущающего. — Я не знаю, — тихо ответил Рюноскэ и увидел, что его одежда лежала на кресле со стороны Дазая. — Что происходит? — Ты напился вчера, — вздохнул Осаму, — и не мог сам дойти до дома, поэтому я притащил тебя сюда. — А?.. — А за одежду извини. Я боялся, что тебя начнет тошнить и снял её, чтобы брызги не попали на ткань, но ты был таким хорошим и всю ночь спокойно проспал. Ой, прости, лишь часть утра. За пуговицы тоже прошу прощения, помоги мне их отыскать, они должны быть где-то на полу. Сам того не понимая, Акутагава резко выпрямился и уже хотел встать с кровати, когда понял, что за шею и ребра его что-то удерживает. — Ох, — Дазай подцепил кончики бинтов, в которых его ученик благополучно запутался и начал дергать на себя. Рюноскэ молчаливо ждал, когда тот закончит. — Что такое? — Простите за это, — тихо сказал он опуская голову, — я совсем не умею пить. — Я это уже понял, когда тебя уложило после четверти бутылки, — улыбнулся Осаму и убрав последнюю ленту бинта начал ползать по полу собирая пуговицы. Их оказалось четыре. — Скажите, а мы… только спали? Дазай остановился, и немного помедлив, поднял глаза на Рюноскэ. — Да, Акутагава, только спали. Ты надеялся на что-то еще? Ученик резко отвернулся и встал с кровати. Обойдя её и схватив свой плащ, он уже было хотел ретироваться в сторону выхода, когда крепкая рука схватила его за запястье, да так сильно, что та едва не хрустнула от такой хватки. — Ты, видно, сильно смущен тем, что было, но не советую тебе акцентировать на этом внимание. В чем проблема? — Во всем! — повысив голос, ответил Акутагава. — Я не должен быть здесь, это неправильно, я… Я сожалею, что вчера так подставился и потерял контроль над собой, со мной такое впервые. То, что я проснулся у вас дома, наводит на меня ужаса больше, чем всё то дерьмо с которым я сталкивался прежде. Так не должно быть, я не знаю… — Успокойся, — властным голосом сказал Осаму и поднялся, — если хочешь, забудь об этом, мне лично все равно. Я лишь дал тебе приют на время твоего омертвления. Хочешь, чтобы я почувствовал себя виноватым? — Но это я виноват, — взвыл Акутагава, не зная куда спрятать взгляд. Он по прежнему стоял без рубашки, и его худая грудная клетка резво натягивала кожу от тяжелых вздохов. — Мне стыдно… — Вчера я не был твоим семпаем. Вбей это в свою голову и не думай… хотя нет. Я хочу, чтобы ты об этом думал, потому что… потому что… Осаму остановился и нахмурившись посмотрел на Рюноскэ. Тот стоял, вжав голову в плечи, и не знал куда деться. Сильно разозлившись, хотя и сам не понимая от чего, Дазай резко приложил ладонь к губам Акутагавы и поцеловал приложенную к ним руку. Зажмуренные глаза Акутагавы распахнулись, и оступившись он слабо повалился на колени рядом с ногами Дазая. — Хочешь, можешь уходить прямо сейчас, но хочу сказать тебе вот что: мой дом и мои владения пострашнее мафии, и я найду тебя, если надумаешь сбежать. Ты понял? — Да, семпай, — медленно проговорил Рюноскэ, прислонившись лбом к колену Дазая.