Сияние диких роз

***

Попав под дождь, Накахара первым делом забежал в самое ближнее здание, что оказалось дорогим баром и отправив напарнику сообщение с новыми координатами места встречи, заказал себе джин. Сделав несколько глотков он взбодрился, но сразу же нахмурился. К нему дошли кое-какие слухи насчет участи Дазая в некоторых заданиях, что носили личную заинтересованность Мори… — Ой, прошу прощения, — какой-то паренек случайно зацепил спиной плечо Чуи, от чего его шляпа упала на пол. Накахара злостно посмотрел на него через плечо. — Ты видно смерти ищешь? — прошипел он, явно недовольный тем, что его вывели из раздумий. — Я же извинился, не лезь ко мне. — Ну так ответь мне как следует, чтобы я не сомневался в искренности твоих слов. Накахара явно нарывался, но у него была причина. Терзающие голову мысли в паре с очень плохим предчувствием не давали ему покоя, и эта энергия жаждала освободиться путем не чего иного как насилия. Глаза парня потемнели и он нервно сжал руку в кулак. Чуя сверкнул взглядом на лицо парня и ухмыльнулся. Этого было достаточно. — Может так поймешь, — прошипел парень и замахнулся. Его правая рука была резко перехвачена другой, не менее сильной и он тут же увидел, что рядом с рыжеволосым мужчиной стояли еще два человека, один из которых держал его руку. — Так, так… И кому принадлежит этот котелок? — Дазай поднял слегка запыленную шляпу и поправил на ней цепочку. — Накахара. — Дазай, — даже не оборачиваясь ответил Чуя и обратился к стоящему рядом с ним Акутагаве: — Добрый вечер, Рюноскэ. — Добрый вечер, — тихо ответил мафиози и отпустил руку паренька. Тот со страхом посмотрел в сторону нахмуренного Рюноскэ и, отметив его внешний вид, не иначе как «слишком опасный» поспешил ретироваться. — Ого, покинул место преступления с крейсерской скоростью, — и, хлопнув Чую по спине, передал ему его головной убор. — Давно ждешь? — Минут десять. — Тогда давай больше без задержек, я слишком устал за сегодня. Они молча вышли из бара и Чуя увидел, что дождь прекратился. Несмотря на присутствие Осаму, его настроение не было испорчено до конца, и он попытался сосредоточить все свое внимание на нем. — Как с твоей поездкой? Добыл то, что искал? — Да, — одними глазами улыбнулся Дазай, но сразу же поник, — однако у меня украли трофей. — Что? Украли? У тебя? Быть такого не может. — Еще как может и причем совсем недавно. Мой милый цветок был похищен какой-то незнакомкой, а я как видишь, растерял надежду провести с ним ночь. — И кто же это был интересно? Любовница или что-то новенькое? — Я и сам боюсь подумать об этом… Дазай неожиданно замолчал и пространство между ними погрузилось в тишину. Рюноскэ молча шел справа, в то время как Чуя вел Осаму с левой стороны, пытаясь упорядочить нервные мысли. — Хотя меня и пытались переубедить, что это был мираж, но я больше чем уверен, что имел дело с реальностью. — Ах, Дазай, прекращай уже свои игры в фантазию. Если тебе на пути встретилась незнакомка, то в твоей привычке либо не обращать внимания, либо словно назойливый жук вцепится в неё. — Да, но похоже я имею дело не с обычным человеком женского пола, что чуть не убила меня… Акутагава резко остановился и встал впереди Дазая. Несколько патрульных машин, что перекрыли дорогу, просвечивали фарами обстрелянное здание и что-то записывали в свои блокноты. — Нам лучше уйти, — одними губами сказал Рюноскэ, на что Дазай лишь самодовольно улыбнулся. В тени невысокого здания его верхняя часть лица была полностью скрыта в тени, в то время как улыбка не исчезала с бледных губ. Он молча отодвинул Акутагаву и, взяв из земли увесистый булыжник, сильно замахнулся и кинул его в патрульную машину. Камень с треском разбил тонкое стекло, вынудив несколько человек в недоумении повернутся. — Боже, только не опять, — прошептал Чуя, скрестив руки на груди. — Ну за что мне этот позор?.. — Что он делает? — в страхе спросил Рюноскэ, видя, что Осаму быстро подходит к застывшему патрулю. — То же что и всегда — играет в конченного идиота, — ответил Накахара, пристально вглядываясь в обстрелянное здание. — Сейчас увидишь. — Мальчики, — Дазай счастливо помахал рукой и, приложив руки к лицу так, чтобы звук был громче, продолжил: — Я нашел нам место для ночлега, идемте скорей. В горле Акутагавы исчез звук, в то время как Чуя молча дернул его за рукав плаща в немой просьбе следовать за ним. — Просто жди, когда он скажет, что делать, и ради всего святого, не показывай этим сухопутным крысам свою силу, — последнее, что прошептал он, прежде чем его и Дазая усадили в служебный фургон для перевозки преступников, а Рюноскэ был посажен в патрульную машину. Как только дверь за ними захлопнулась, Чуя сорвался с места и больно ударил Дазая по лицу. — Я не собираюсь расспрашивать тебя, — сказал он, хрустнув пальцами, — у тебя пятнадцать секунд до того как я разнесу эту машину, а Акутагава, увидев это, начнет в прямом смысле этого слова жрать патрульных. — Во-первых, — обиженно протянул Дазай, пытаясь вправить челюсть, — мне больно. Во-вторых — есть личный разговор. — А в третьих? — безучастно спросил Чуя, потирая руки. — Я давно не обновлял свое фото в полицейском архиве. Машину неожиданно резко унесло влево и так же быстро вправо, что даже патрульные не могли понять, что за странная качка. Ведь они на ровных дорогах. — Ублюдок, — прошипел Чуя, пока ногами прижимал Дазая к полу, — значит ты обманул меня, сказав что у нас задание на сегодня? — Ну конечно нет, — Осаму слизал с губы кровь и улыбнулся, — одно для меня, другое для нас троих. Но перед этим я хотел поговорить с тобой без лишних свидетелей. — Я вот, кстати, тоже, — и наблюдая как Дазай пытается сесть на свое место, закатал его рукав по локоть, осматривая натертости на коже…

***

— Значит, она только дотронулась? — Чуя закончил перематывать локоть и аккуратно похлопал по месту ушиба. — Именно. И мне это не показалось. По правде говоря я еще не чувствовал подобной силы. Если только… — Что? Дазай нахмурился и сильно ударился головой о железное покрытие. Его глаза смотрели в потолок, пока пальцы нервно дергались и он сжимал их до хруста. — Это было что-то невероятное, — начал он и закрыл глаза, — как будто кто-то считывал с меня информацию. Такое чувство, будто магнитные волны пробили мой мозг и доставали оттуда нити воспоминаний. Насколько я знаю, только Мори Огай обладает подобной силой, но его талант заключается в контроле способностей эсперов. Проще говоря, он может подчинить себе ту или иную способность, либо убить человека его же силой. Слабые личности впадают в ступор, когда он нападет на них, а вот посильнее вроде меня еще в силе дать отпор. Но ему-то я могу противостоять, а вот что это было… Загадка… Машину колыхнуло в сторону и начало подбрасывать. Очевидно на дороге были пробоины. — Если этот человек эспер, логично было бы предположить, что вы не случайно встретились? — Думаешь, она киллер? — Дазай повернулся на Чую и чуть склонил голову. — Мне это неизвестно. — Но ведь в мире полно тех, кто имеет способность к какому-то таланту. Хотя возможно она из гражданских, и просто скрывает свою силу. — Но мне кажется неслучайным именно то, что это случилось со мной. Если картинку из прошлого видел я, то скорее всего и она тоже. Слишком резко она отпустила руку и убежала, я уверен, что она видела все, быть может даже больше, чем я предполагаю. Я хочу найти её. В полицейском архиве должны быть записи на неопознанных личностей. — С чего ты взял, что она там будет? Ведь ты даже не видел её лица. — У меня там свой человек, и именно по подобной специальности. — Хорошо. Но зачем было попадать туда именно так? Не мог попросить этого человека, чтобы он достал всю информацию и отправил тебе! — Легче проверить все с первого источника, к тому же, — Дазай резко поднялся и театрально приклав руку к груди, громко сказал: — Я уже очень, очень, очень давно не фотографировался. Хочу снимок на память. К тому же, — он приложил пальцы к губам и склонил голову, — я никак не могу забыть те бледно-розовые губы, что приоткрылись судорожно дыша. Хочу знать кто она. — Ах ты любвеобильная сволочь! — Чуя вскочил с места, но машина резко остановилась и, не удержавшись, он упал прямо на Дазая, столкнувшись с ним лбом. — Проклятие… — Говорил же тебе предохранятся, тогда не было бы таких сюрпризов… — Да пошел ты, — отмахнулся Чуя, когда двери грузовика открылись, выманивая их наружу.

***

«…он до смерти любил удовольствия, будто южная роза пылал. Других талантов он не имел, и всецело любви отдавал…» — Какие красивые стихи, — Рюноскэ посветил угольком сигареты на последнее слово и удивился, — а почему красные чернила? — Они лучше держатся и напоминают кровь. Девушка, камеру с которой он делил, надела пиджак и, вернув свою сигарету, начала цитировать Шекспира. — Что? — вопросительно подняв брови, спросила она. — Удивляешься, откуда ночная бабочка вроде меня имеет знание насчет мировой литературы? — Летя на лунной свет а не прямиком к солнцу, они имеют больший шанс выжить там, где, казалось бы, жизни нет, — заметил Рюноскэ, и девушка выпучила глаза. Это для сравнения с бабочкой. — А ты смышлен. Откуда ты? — Определенного места жительства не имею, от того и здесь, — коротко ответил он и посмотрел на настенные часы за решеткой. — Прости, не хотела обидеть, просто ты так красиво сказал. Да, кстати, эти тату со стихами… Они мои, моего авторства. — Правда? — Да, — девушка улыбнулась и потушила сигарету. — Ты посвятила их любимому человеку? Задав этот вопрос, Рюноскэ посмотрел в её голубые глаза, но увидел лишь холодный блеск этого безжизненного оттенка. — Знаешь, даже если ты родился хорошим человеком, это все померкнет, когда на пути тебе будут попадаться эти мерзкие и подлые твари. Но это еще можно пережить. А вот когда ты встретишь того, кого будешь считать любовью, а он окажется последней сволочью и твоим личным палачом… Он разбил меня, растоптал цветы моей юности и сделал больно настолько, что вот уже пять лет как я пытаюсь задавить эту трагедию, погружая себя в немыслимый кошмар шлюхи. Я хочу, чтобы моему телу делали больно, лишь бы притупить страдания в сердце. Люди называют это блядством, я же именую иначе. — Как же? — тихо спросил Акутагава, когда услышал звук открываемой решетки. — Любовными страданиями, — так же тихо ответила девушка, наблюдая, как его быстро выводят из камеры.

***

— Чуя, ну почему ты всегда так враждебно против меня настроен? Почему хотя бы раз тебе не показать, что я тебе не безразличен? Замок на наручниках щелкнул, освобождая запястья от оков и вся троица медленно выстроилась у стенки. Чуя раздраженно повернул голову на отмечающую рост пометку и увидел, что конец его головы ровненько задевает полоску, обозначающую 160 см. — Может осинового кола в сердце хватит? — прошипел он, направив злобный взгляд на яркую вспышку. — Я уже говорил, что убью тебя?.. — Ты настолько перетрудился, что даже забыл посчитать? — с изумленным лицом заметил Дазай и направил безразличный взгляд в пространство. — Это кажется в пятьдесят восьмой. Эх, проклятие, моя рабочая рука как всегда сломана. Что это у тебя? — Где? — Да вот тут, — указательный палец затронул нижнюю губу, чуть царапнув ногтем. — У тебя губы потрескались. Давай оближу. — Свои облизывай, упырь! — Ну, я же хочу это сделать со всей любовью и по твоей доброй воле. — Скотина, ты ведь требуешь это сделать, тогда какая нафиг добрая воля? — зло прокричал Чуя, когда его насильно прижали к слегка измятому пальто, и счастливый визг Дазая «Улыбайся» перекрыл дальнейшие ругательства. — Ну, не рычи, бери пример с Акутагавы. Стоит себе тихонько и наслаждается фотосессией. Чуя выдохнул и чуть наклонился вперед. Его взгляд метнулся вправо, где на отметке 170 сантиметров виднелся профиль Акутагавы. Он был явно зол, хотя выражение лица по-прежнему было холодным. Еще одна вспышка, что коснулась его, вынудила глаза резко распахнуться, а рука прижатая к губам, словно скрывала лицо. «Даже я вижу, как сильно он хочет их убить» — подумал Чуя и взяв из кармана пачку с сигаретами вытащил одну зажав её губами. В ту же секунду двери распахнулись, и разъяренный человек начал быстро подходить к нему. — Здесь нельзя курить! — громко сказал он и протянул руки. — А мне плевать, — властным голосом ответил Накахара и ударом ноги откинул его к выходу. — Акутагава? — Знаю, — тихо ответил последний, пока лезвия Расёмона выбили стекло и, проникнув внутрь начали душить людей. — Эй, осторожней, я не забрал пленку, — Дазай перескочил через барьер и шурша в деталях быстро вынул то, что ему было нужно. — Распечатаю на А2 и повешу в комнате. — А ты смотрю спокойный как удав, — под нажимом рук, Накахара расколол стену и понял, что это было подвальное помещение комнаты допросов. — А чего парится? Перед смертью не надышишься, к тому же, — он сел за кресло перед старым компьютером и, вытащив флэшку, быстро подключился, — мы умрем не сегодня. — Вот за тебя как раз не ручаюсь, — выдохнув облако дыма ответил Накахара и стал позади Дазая, — ты пытаешься взломать систему? — На это бы ушло минут десять, а у нас не больше семи до подключения контактов, — Дазай быстро двигал пальцами открывая архивы, где обозначались иностранные наемники и люди, в задержании которых использовались силы власти. — Моя маленькая мышка наверху уже закончила приготовления, так что сохраню данные и будем выбираться отсюда. — Поверить не могу, что ты так просто втянул меня в это дерьмо, и все лишь для какой-то там информации. — Не какой-то, а очень даже нужной. Помнишь, что я говорил тебе ранее? Меня хотят убить, и удар будет нанесен в скором времени. Акутагава молча стоявший все это время в стороне резко повернул взгляд на Дазая, видя как того освещает бледный оттенок мерцающего экрана. Чуя по-прежнему курил в стороне, изредка перебирая что-то на полках в стенном шкафу. Рюноскэ сжал челюсть и сделал шаг вперед. — Вы не говорили, что на вас организовано нападение, — громко сказал он, удивляясь, что его голос может звучать так низко. — Кто этот человек? Дазай в мгновение ока остановился и медленно повернулся на него. Спинка кресла жалобно заскрипела, и он направил блуждающий взгляд на Рюноскэ. — Я что, должен отчитываться перед тобой? — тихим голосом спросил он. — Кто ты такой, что смеешь повышать на меня голос… — Но в моей обязанности охранять вас ценой своей жизни, — пораженно заметил Рюноскэ, и Чуя стрельнул глазами в его сторону. Лицо Накахары приняло задумчивый вид. — И что с того? — Дазай отвел глаза, чуть сузив веки. — Когда понадобится, ты отдашь свою жизнь, а до тех пор делай что тебе велят, и не задавай вопросов. — Но это пренебрежение мной как вашим учеником! — Акутагава бросился вперед, но Чуя резко остановил его, придержав за плечо. Его глаза будто говорили: «Лучше не надо». — А если и так? — Дазай оскалился и медленно встал со своего места. — Если ты мне вообще не нужен? Что тогда? Будешь защищать меня силой? В мои дела, Рюноскэ, мои личные дела тебе ходу нет, а вот когда твое дряблое тельце понадобится для моей защиты, я позову тебя. Чуя отошел в сторону, когда Дазай приблизился к Рюноскэ, из-за чего тот отвел взгляд. Быстро сомкнув пальцы на подбородке кохая, Осаму повернул его лицо на себя и яростно впился в него глазами. — Я делаю для тебя большую услугу, позволяя смотреть, что я делаю в свободное от миссий время, и это уже знак моего доверия к тебе, — очень тихо, почти переходя на шепот, сказал он. — И если ты это не ценишь, мне придется ограничить твои действия настолько, что ходить за мной по пятам покажется тебе раем, по сравнению с тем, во что я тебя ввяжу. Хочешь? — Нет, — одними губами ответил Рюноскэ и Дазай отпустил его. — Чуя, дай мне сигарету. Напарник быстро вытащил одну и передал Дазаю вместе с зажигалкой. Тот чиркнул ею и, сделав одну затяжку пустил дым на одежду Рюноскэ. Они словно играли в игру «кто кого пересмотрит» и ни один не собирался отводить глаза. Криво улыбнувшись, Осаму вынул сигарету изо рта и мягко поместил её между приоткрытых губ Рюноскэ. Слабый писк, что раздался из колонок компьютера оповестил о завершении задачи. — Вытащи флешку и вместе с Чуей покиньте здание. Ты меня понял? Дазай выжидающего смотрел на него, слегка поджав губы. — Понял, — коротко ответил Рюноскэ, и используя выбитую Накахарой дверь, Дазай покинул комнату. Акутагава с презрением выплюнул сигарету, вытерев рукавом плаща свои губы. — Вот такой он человек, — осторожно сказал Накахара и, опустившись на колени, вытащил флешку, — а ты думал, что он святой? Его поведение даже для мафии слишком вызывающее и даже отвратительное. — Я не понимаю, откуда в нем столько безразличия ко мне… Я же… Я делаю все, что бы он не приказал и стараюсь как могу. — Дело не в том, что ты делаешь все, как он скажет, — Накахара поманил Рюноскэ и тот медленно поплелся за ним, — а в том, что, что бы он не захотел, ты это исполнишь. Несколько людей выбежали из-за угла, и оглушительный вой сирены заполнил узкие коридоры. Рюноскэ первым принял на себя удар, и даже не активируя поглотителя сумел увернуться от пуль. Он едва ли не безразлично, если не сказать слепо напал на противников, разорвав их лезвиями. Накахара смотрел на это и понимал, что мальчик попал в сети Дазая. Он хорошо знал своего напарника, и подобное поведение не было для него сюрпризом. Чуя уже понимал, какое отношение испытывает к нему Осаму и от осознания этого ему самому становилось нехорошо. Была в личности Осаму одна деталь, что редко когда проявляла себя, но если все же показывала себя, то можно было увидеть истинную природу убивающего себя мафиози. «Ему никогда не нужны были друзья, потому что он не признавал людей как часть себя, — думал Накахара, пока они с Рюноскэ продвигались по бесконечным коридорам, — ему нужны рабы, которыми можно было бы повелевать, и которые не задавали бы вопросов. И то презрение, с которым он относится к Рюноскэ, ясно показывает, что он не признает его как равного себе ни по силе, ни по существу. Это мальчик обречен гореть в огне ненависти Дазая…» — Я хочу умереть за него, а он даже не позволяет дышать рядом с ним, — тихо молвил Акутагава, словно забыв что рядом с ним находится Накахара, — я пришел в этот преступный мир, потому что он привел меня, сказав, что это поможет изменить мою жизнь. В итоге я лишь ослеп еще больше… Чуя не стал вмешиваться в этот странный диалог, решив сохранить вежливую паузу, и когда над ними раздался оглушительной силы взрыв, стены задрожали и штукатурка начала осыпаться прямо на них. — Опять он в свои игры играет, — быстро сказал Накахара и, взяв за руку Рюноскэ, быстро начал вести его к выходу. Ему то хорошо было известно, как именно Дазай доводит дела до конца и никакая жажда справедливости здесь неуместна. В этом мире, который поглощает саму человечность, мало кто может сохранить себя таким, каким он был. И даже если ты пытаешься то все равно что-то теряешь, а пробоина в сердце заполняется не чем иным как печальным молчанием, что сковывает свободу льдом из ненависти. «Почему тебя так удивляет, что я такой? Разве другие обстоятельства бы научили меня притворяться и лгать… Разве спокойная жизнь сделала бы меня таким? Нет! Я тот, кого вылепили руки наполненные кровью, и этот яд течет во мне. Для меня все еще загадка, почему я хоть отчасти остаюсь самим собой. И с каждым днем я все больше теряю себя…» Так сказал Накахаре Дазай еще во времена, когда они вели долгие беседы, закрываясь от всего мира. У Чуи не было большой трагедии по жизни, у Осаму собственно говоря тоже. Но печаль их истории в том, что все события окружавшие их медленно погружали два сердца в омут безумия, и порой лишь потеря человечности могла спасти их жизнь. И Чуя об этом знал, признавал подобный факт и Осаму. «Это и есть причина, по которой мы вместе. Оба выброшены в никуда, и чтобы не утонуть цепляемся друг за друга в слабой надежде на спасение…»

***

Дазай с отсутствующим видом переступил через неподвижное тело и пробираясь к ящику, который был закрыт на замок, быстро поднял с пола пистолет. Одним выстрелом разрушив злосчастный замок он открыл выдвижной ящик и, перебирая меж папками, методично вытаскивал пальцами разные бумаги. — Так, это не то, и это тоже ненужное… — бормотал он, периодически задерживая взгляд на настенных часах, — ну где же оно, он же сказал, что это должен быть отдел D4… Он отбрасывал от себя ненужные папки и чем быстрее он это делал, тем сильнее хмурился. «Неужели обманул?» — подумал он, когда глаза приметили нужную папку. Он вытащил три полностью исписанных листа со штампами, которые свидетельствовали о многократной задержке некоторых людей и, проглядывая имена, наткнулся на одну отдельную запись. Девушка. На вид 19 лет, особые навыки: Владение безумием. Эта строка была дважды подчеркнута и выделена черным шрифтом. Фотографии к делу не прилагались, но в отличи от остальных, имя этой девушки отсутствовало. Записи говорили, что последний раз подобное помешательство было запечатлено на пленку из отдела особых заданий, что многократно помогало правительству. — И что же это? — пробормотал он, наткнувшись глазами на надпись. Институт аномальных явлений Мафия не единожды была замешана в преступлениях, в состав которых входили люди с особыми возможностями. Сбор данных анализу не подлежит, информация о местонахождении уничтожена. Приказ Агентству выловить всех подозрительных личностей, прежде чем это сделают преступные группировки… Дазай дважды перечитал эти строки и улыбнулся. — Ай да Мори-сан… Значит вы ведете войну не только за деньги, но и за власть, которую бы утвердили лично, — Дазай оскалился и сложив несколько листов спрятал их в карман. Стрелки на часах показывали, что бомба должна вот-вот сработать и в его целях покинуть здание как можно быстрее. Он не был удивлен, что в подобном месте хранилась столь важная информация, ведь его человек не солгал. Дазай знал, что его личного информатора держат на цепи в правительственной колонии, но вот тайники, которые он оставил для Осаму были очень полезными. Мафиози не раз раздумывал, как бы аккуратно вытащить его оттуда, но поскольку это было бы нарушением приказа о непричастности, вынужден был бездействовать. Выйдя в коридор и наткнувшись на растерзанных людей, он обвел глазами столь печальный и ужасный вид, и по привычке засунув руку в карман молча направился к выходу. Вторая бомба вот-вот должна была сработать. Акутагава и Накахара ждали его в тени еще целых машин, и когда силуэт Дазая показался в дверях участка, блоки здания начали взрываться и чудовищной силы огонь охватил этажи. Ударная волна выбила стекла, и осколки начали лететь на асфальт, затрагивая фигуру Осаму. Видя это, Акутагава выпустил из себя что-то наподобие черного тумана, что начал прикрывать Дазая со всех сторон словно большое магнитное поле. За спиной мафиози раздался еще один, самый сильный взрыв и летящие в него двери и осколки стен глухо соприкасались с поглотителем. Однако сам Осаму на защиту окружившую его кажется внимания совсем не обращал. — Ты добыл то, что тебе нужно? — Накахара спрыгнул с капота машины и поправил перчатки. — Похоже, наш клиент не хочет, чтобы его видели, — через улыбку сказал он и, приложив пальцы к подбородку, свернул в сторону парка. Дорога, которую он выбрал, должна была вывести его прямо к берегу залива.

***

Дазай был самым страшным человеком на земле. Акутагава был в этом убежден с самого начала. Когда все закончилось и Чуя вынуждено покинул место их недавнего разгрома, Осаму молча повернулся в другую сторону, в сторону моря и выжидающе задержал взгляд на темно-синем небе, что именно в эту ночь было наполнено искрящими глубокими звездами. Рюноскэ не смотрел на небеса. Он угадывал сияние звезд в глазах Дазая, когда тот позволял задержать на себе взгляд. Даже сейчас, когда он стоял к нему спиной его черный облик прорезал тьму, а дальние огни спящего города создавали вокруг облика Осаму нечто мистическое, притягательное, волшебное и одновременно ужасное. Осаму молча повернулся к нему и выпустил изо рта кольцо дыма. — Ты смотришь… Я чувствую твой взгляд, и мне это не нравится. — Извините, — привычно ответил Рюноскэ и опустил голову. Его правая рука задрожала, потому что кровь все еще не останавливалась. — Что это у тебя? Акутагава резко поднял взгляд и замер. Откинутая одними пальцами сигарета медленно полетела на холодную землю и искорки от тлеющего уголька рассыпались на её поверхности. Пальто Осаму натянул ветер, и подол слегка отошел назад, лавируя между потоком воздуха и движениями Дазая. Тот медленно шагнул Рюноскэ на встречу и ученик смотрел лишь ему в глаза. В этот момент они казались наиболее темными, и светились как ни странно красным оттенком. Было от чего задрожать коленям. — Боишься меня? — тихо спросил Дазай, подойдя вплотную. От него пахло вишневыми сигаретами и дымом от недавнего взрыва. Повязка на голове, что прикрывала слегка подбитый глаз белела в темноте, пока его тело, спрятанное под темными одеждами, сливалось с ночью. — А разве вы сами себя не боитесь? Даже в окружавшей их тьме было видно, как глаза Осаму расширились и он помутненным взглядом вцепился в мертвую точку. Напряжение в его голове возрастало и пальцы нервно дергались в воздухе. — Посмотри мне в глаза, — сказал он и, взяв Акутагаву за волосы, приблизил к своему лицу, — и скажи, что ты видишь сейчас? Рюноскэ не мигая смотрел в горячую бездну холодных глаз, что смотрели на него выжидающе и даже с ненавистью. Но кохай не говорил. Он молчал, и его губы были сжаты в тонкую линию. Все что сейчас угадывалось в этом помутненном взгляде, был гнев от неразделимого одиночества. Вот что видел Рюноскэ и это было правдой. Дазай мигнул затем молча отвернулся и отпустил Акутагаву. Тот отошел на шаг назад, продолжая дышать в спину семпая. — Когда я подобрал тебя в тех трущобах, то думал, что ты не выживешь, — начал он, вглядываясь в огни города, — но по истечению месяца понял, что ты живучий как микроб и даже если тебя отправят на смерть, и я скажу тебе вернуться — ты вернешься. Что бы с тобой не случилось, ты вернешься. Даже если тебе отрубят ноги — ты будешь ползти, а если лишат рук, то станешь прятать свой порок в темных недрах своего плаща… Я понял, что ты похож на меня еще тогда, когда говорил с тобой в моей комнате, в моем кабинете. Было больно наблюдать, как ты дышишь, мне хотелось убить тебя… — Почему? — спросил Акутагава, не понимая, к чему клонит Дазай. — Я завидую тебе, — ответил Осаму и повернулся. Его лицо было серьезным и не выдавало ни одной эмоции. Воздух вокруг них заметно накалился. — Ты жестокий, хотя это и вынужденная мера. В твоей жизни есть цель — я, и ты сделаешь все что угодно, лишь бы я признал тебя. Но вместе с тем ты настолько глупый, что хочется удавить твою никчемную гордость, в которой ты видишь для себя надежду. Разве я похож на того ради кого стоит жить? Возможно, ровняться на меня и следует, но только как на Дазая-мафию, а не несчастного Ё-чана, одиночку из забытого прошлого. Дазай замолчал и губы Акутагавы приоткрылись. «Ё-чан? То самое имя что упоминал Грел…» — подумал Рюноскэ, сразу вспомнив события той ночи. Тогда Уильям назвал его точно так же, добавив, что это имя данное отцом. — И не смотря на то чего я достиг, я все равно остался пуст, — продолжил Осаму, — я даже не знаю, почему говорю с тобой об этом. Возможно, я просто устал. От всего. Движения глаз семпая в тот момент остановились и сам он был похож на непреодолимое нечто, время в жизни которого остановилось, а он продолжал стоять на месте, старея душой и молодея телом. Ведь Дазай был так молод, а уже терзал себя призраками одиночества, непонимания и боли. Если бы его душа имела форму то непременно, Акутагава был в этом уверен, душа Осаму напоминала бы рваные капли на белом листе бумаги. Эти капли должны были стать словами, но по какой-то причине размазались и превратились в месиво. Лист бумаги — это душа. Черные капли чернил — вопросы и ответы. В таком положении ты и сам не разберешь, что там написано, и чем сильнее будешь пытаться, тем больше эти капли будут чернить твою душу, наполняя сердце горечью от неразрешимых домыслов. — Я видел ваши картины, — тихо сказал Рюноскэ и глаза Осаму медленно сконцентрировались на нем. — Какую из четырех? — спокойно спросил он и сжал губы. — Какую? — Черно-белые крылья, — ответил Акутагава и Дазай понял, о чем он. — Вот как… И тебе не было страшно на неё смотреть? Дазай выжидающе смотрел на Рюноскэ и неожиданно начал тихо смеяться. Его звонкий голос сменился очень низкими звуками, пока Акутагава не понял, что под этим истерическим хохотом угадывались крики и слёзы. Он сразу же подбежал к нему, но Дазай отмахнулся и его черное пальто упало на землю. — Не трогай меня, — грубо ударив того рукой, Дазай повалился на землю и продолжая смеяться приложил ладони к горячему лицу. — Это так глупо. На той картине я нарисовал не что иное, как самого себя, но это не единственный Я запечатленных на холсте. Черно-белые крылья были миром, который я видел снаружи, а не внутри себя. Знаешь почему он черно-белый? Потому что я родился, когда он уже потерял свои краски. Бог глупец. Он дал человеку разные цвета глаз, в то время как мир потерял свое очарование. Эти бродячие куски мяса с их пластиковым желаниями и надеждами. Это отвратительно… Он оскалился, чувствуя, что начинает кусать пальцы, и когда языка коснулась кровь, громко завыл. Ему было больно. Очень. Сердце сжималось в собственных потугах, воспоминания прошлого горячили кровь, а холодная земля, которую он подпирал коленями, казалось вот-вот распахнется и примет его. Дазай посмотрел на неё сквозь раздвинутые пальцы и мокрые от слез глаза размыли очертания темно-зеленой травы. — Я всегда плохо считал патроны, — тихо сказал он и, достав из кармана пистолет, приставил его к виску. — У меня есть тело и душа, что жаждет вырваться из этой клетки. Посмотрим… Он начал давить на курок и его зрачки расширились, почти закрывая собой радужку. Тихо что-то прошептав себе он сделал последнее движения и замер. Тихий щелчок, напоминающий, что в обойме пусто вынудил его затрястись и задрожать всем телом. — Почему?! — закричал он, отбрасывая пистолет. — Почему я не могу умереть даже от такой глупости! Я ненавижу себя, ненавижу! Он упал на землю и начал неистово выть, даже забыв о том, что пара черных глаз все это время смотрела на него, и сердце кохая дрогнуло в момент, когда Дазай нажал на курок. Акутагава бы не остановил его, даже если бы захотел. — Семпай, — тихо сказал он, опускаясь на колени рядом с Дазаем, — пойдем домой. Осаму молча кивнул, и Акутагава вытер его лицо рукавом своего плаща. Подав ему его пальто он молча наблюдал как Осаму неторопливо надевает свою одежду и в последний раз бросив прощальный взгляд на пять башен, что подсвечивались в ночное время повернулся, и медленно пошел в темную часть города

***

— Входи. Акутагава с опаской переступил порог уже знакомого ему кабинета. Запахи, звуки, слегка обшарпанная мебель… Все осталось привычным для его глаз и если не считать яркий свет луны, что бил в открытое окно, то ничего не изменилось с тех пор, как он был здесь последний раз. Глядя на стеллажи с книгами ему вспомнился один из таких же теплых вечеров, когда он впервые касался дрожащими пальцами обложек и корешков. Мягкие, пахнущие деревом страницы и исписанные чернильной краской буквы на них. Твердые шероховатые обложки, что на удивление пахли табаком и фиалковым корнем. Эта комната была словно вырезка из книги Лавкрафта, чей талант искусно описывать неописуемое давно уже пленил его сердце. Впрочем, в сердце Акутагавы место было не только для книг. Большая часть места, если быть точнее… — Выпьешь? — Дазай достал из-под стола бутылку с вином и налил себе в большой стеклянный бокал. Его форма была кривоватая и с одной стороны стекло надтреснуло, но Дазай кажется внимание на это совсем не обращал. Так и не дождавшись ответа своего кохая, он сделал три больших глотка и посмотрел на Акутагаву. — Вижу, тебе не совсем весело. — Я просто не понимаю, почему я здесь, — ответил Рюноскэ, садясь в одно из кресел, что не так давно притащил сюда Дазай. Ему нравилось смотреть на сидящего напротив него Акутагаву. — Неужели мои взгляды прошли мимо тебя? Осаму улыбнулся и налил себе еще вина. По всему можно было сказать, что он нервничает, но холодный взгляд расчетливых глаз оставлял желать лучшего. Дазай был чем-то недоволен, но коварная усмешка не сходила с его губ. — Накахара-сан действительно напарник от бога, — начал Акутагава и Дазай слегка приостановил движения. Он только что надпил из того самого бокала и теперь кажется для него время остановилась. — Да уж, — согласился он, проведя пальцами по горлышку бутылки, — вечер удался на славу. Но, знаешь, я вовсе не за этим взял тебя с собой. Он встал и медленным шагом начал обходить стол. — Я просто хотел провести время с тобой, неужели это было для тебя настолько неочевидным? — прошептал Дазай, уже почти у самого уха Рюноскэ. Он наклонился над креслом за которым он сидел и улыбнулся. — Что, дыхание сперло, или сердечко быстрее забилось? Я спросил тебя. Отвечай. — Что бы вы ни делали, это никогда нельзя назвать очевидным, — твердо ответил Акутагава, чувствуя, как мокреют ладони. Опасность, что исходила от Дазая, кричала в мозгу Рюноскэ словно стая бешеных собак, и первое, о чем он подумал, было бежать. И как можно дальше. — Вижу, ты все еще не понимаешь, — Дазай положил руки на плечи Акутагавы и слегка сжал пальцы, — я ненавижу тебя, Рюноскэ. Акутагава сглотнул и замер. Ничего в этой фразе не было такого, чего он не слышал, но ощутить это голосом семпая, что все еще эхом раздавался в наполненной дурными мыслями голове было неожиданно. Что он сделал, чтобы заслужить эти слова? — Если я в чем-то провинился, то прошу… — А за что ты можешь просить прощение? — улыбнулся Дазай. — За то, что рядом со мной? За то, что появился на свет или за то, что ты настолько никчемный, что меня начинает мутить рядом с тобой. — Хватит! — Рюноскэ резко поднялся и в упор посмотрел на ухмыляющегося Осаму. — Это было дерзко. Акутагава со всей ненавистью впился в него глазами, буквально пожирая черты его лица. Этот самодовольный человек, природа которого не обделила его ни единым талантом. Стратег, способен довести другого до безумия и абсолютный монстр, пожирающий вражеские сердца. Дазая невозможно было полюбить, не такого, каким он себя создал. Это было чудовище с темными глазами, что сверкали словно горячие угли и один бог знал, когда Осаму захочет поделиться этим жаром, скинуть свою боль на других. А боли в его теле было предостаточно. — Потанцуй со мной, — внезапно ласково сказал Осаму и вытащил из кармана наушники. — Я не умею двигаться под музыку, — ответил Рюноскэ и слегка порозовел, — зачем вы это делаете? — Потому что ты исполнишь всё, о чем бы я не попросил, — привычно ответил Дазай, вставляя один наушник себе в ухо. — Я станцую с вами, если заберете свои слова назад, — неожиданно громко сказал Рюноскэ, на что Дазай в недоумении уставился на него. — За что я должен просить прощение? — стальным голосом спросил он. — За то, что назвали меня ничтожеством, — тихо ответил Рюноскэ, сжимая меж пальцами второй наушник. — А ты можешь доказать мне, что ты не такой? — почти у самого уха прошептал Дазай и Акутагава мог поклясться, что его глаза сверкнули в царящем полумраке. — Я уже достаточно доказывал, и буду доказывать еще, а значит, я не могу быть ничтожеством… Дазай резко накрыл его рот своей ладонью и по-прежнему ухмыляясь, завел на своем гаджете нужную музыку. — Знаешь, почему ты такой? — начав двигаться, спросил он. — Потому что рядом со мной. Все, кто так или иначе соприкасаются с моей жизнью — уже законченные неудачники. Я не принц из сказки и даже не дьявол. Я абсолютное, если не сказать тотальное ничто, и кровь на моих руках уже не смыть обычным раскаяньем. Меня спасет только смерть. Теперь ты понимаешь, почему я так стремлюсь умереть? Она очистит меня, и я смогу переродится и, очутившись вне этой грязи, вне этого мерзкого тела, что приносит мне лишь боль я смогу жить… по-настоящему жить, Рюноскэ. Мелодия звучащая в наушниках была современной, не лишенной какого-то мистического мотива. Голос, что пел, раздавал в ушах звуки призрачных лесов и туманного утра. Луна, что светила в окно лишь добавляла красок в этот вихрь, в котором Акутагаву кружил Дазай. Он двигался словно черт, спиралью выкручивая руки, путая движения и создавая абсолютный хаос вместо нужного ритма. Его вообще не было, ничего не было вокруг них. Только они сами, в этой нещадной воронке движений. — Знаешь, при первой нашей встречи мне показалось, что ты единственный заметил, что я перестал дышать. И отчасти это было правдой, но что бы ты… Даже Чуя, который находился со мной столько лет, не видел во мне то существо, которое сумел рассмотреть ты. Вот почему я тебя ненавижу. Ты видишь часть правды меня. Тебе не страшно, Рюноскэ? Голоса переплетались, создавая в голове еще больший ужас, но Акутагава не боялся. Крепкие руки Дазая, что держали его, будто давали ощутить, что так просто ему не сбежать. Рюноскэ вообще казалось, что стоит ему сделать лишь один шаг в сторону, и Осаму прикончит его. — Все что я хочу, это почувствовать себя живым. Я пробовал боль, мазохизм, самобичевание и абсолютный грех, которым церковь называет близость между людьми. О да, Рюноскэ, я пробовал много женщин, самых разных — от доступных, до едва ли не запертых под замок. Мне так нравилось пачкать их идеалы своей кровью, а уходя оставлять лишь разбитые мечты. Мне казалось, что если я сломаю их то, возможно, полюблю их боль. Но в результате страдал больше я сам, а они сходили с ума. Хахах, ты можешь поверить в это… Человек, которому пообещают вечную любовь, а позже бросят, сойдет с ума и прыгнет с утеса в море, разбив свое тело о скалы. Мне не обещали любовь… Рюноскэ слушал его речи, что больше походили на оправдание и связывал эти слова с исповедью. Богом для Дазая сейчас был именно Рюноскэ и даже не скрываясь, он облачал его в свой мрак и терзание, что хранил многие годы. Никто не видел Дазая таким, каким он представлял себя сейчас, и весь тот ужас, что чувствовался между строк, вынуждал Акутагаву нервно дергаться в его стальной хватке. Глаза Осаму светились как у безумца, он все сильнее кружил его, хотя песня подошла лишь ко второму припеву. Акутагава боялся. Боялся, что не выдержит и не знал, чего больше хочет: помочь Дазаю понять себя или продолжать идти в его тени, скрываясь в беспощадной ночи, которую словно черный плащ тащил за собой Дазай. Никто не любил его, никто не понимал, никто не хотел понять. И год за годом скрываясь в своем одиночестве он медленно сходил с ума, не имея возможности выплеснуть свою боль. Все что накопилось мучило его и создавало нечто на подобии воронки, в которой медленно тонула его собственная душа. — Моя душа давно умерла, тело еще пытается как-то жить, — словно читая мысли Акутагавы сказал Дазай и неожиданный удар по лицу вынудил Рюноскэ отлететь к стеллажу с книгами. От сильного соприкосновения несколько книг упали вниз, дополнив собой и без того звенящий шум в голове. «Он убьет меня» — подумал Рюноскэ и почувствовал, как твердая хватка за воротник поднимает его вверх и он больно ударяется головой о шкаф. — Скажи мне, тебе страшно? Ты боишься, что я буду издеваться над тобой сильнее чем прежде, что стану вынуждать кричать мое имя в агонии боли и ненависти и хуже всего, для тебя, что мне это будет нравиться! Теплая кровь стекала по губам, и нос уловил её металлический запах. Боль, что смешалась с осознанием очевидного вынуждала думать, думать, с молниеносной скоростью думать, словно больше не будет возможности использовать извилины в голове. Дазай вполне мог отрезать эту часть его тела. — Если и так, то что я смогу? — Рюноскэ отвел взгляд, чувствуя как немеют ноги. — Вы никого не любите, и никто не полюбит вас. Всё, что несет ваше тело это похоть, неудовлетворенная, жадная к плоти похоть. Вот почему я нужен вам. Вы хотите испить яда, который мучает меня, чтобы сравнить нашу боль. Но вы не я, а мне никогда не стать подобным вам. И я не боюсь! Последнее Рюноскэ выкрикнул прямо в лицо Осаму, что сидя на коленях держал за плечи Акутагаву. Его рука резко обхватила его шею, сжимая пальцы на горячем горле и кровь, что сочилась с губ покрыла багровым пятном подбородок и намочила светлую рубашку. — Ты видишь меня настоящего?! — прокричал Дазай и Рюноскэ увидел, что глаза его начали увлажняться. — Ты видишь, как я обнажен перед тобой, как мое уродливое нутро ползет по моим рукам и груди в виде этих омерзительных бинтов! Ты видишь, как я мучаюсь, как мои слова словно ад врываются в твою душу! И ты все еще принимаешь меня? Да? Нет?! Скажи мне! — Я люблю вас, — тихо прошептал Акутагава, не сводя взгляда с потемневших глаз семпая. Даже в темноте было видно, как зрачки Осаму расширились и гримаса боли в паре с удивлением покрыли его лицо. Тень от длинных ресниц закрывала собой едва ли не пол лица и он смиренно опустил взгляд. — Любишь? — едва ли слышно повторил он и сжал зубы. — Любишь меня, любишь! Он сжал кулак и с силой ударил Акутагаву по лицу, от чего голова последнего безвольно повисла вниз, хоть он еще и не потерял сознание. Схватив его руками за лицо, Дазай поднял его на себя и вжался в его губы, яростно смыкая свой язык с его зажатыми зубами. Не имея возможности дышать, Акутагава открыл рот и ярость, что словно лавиной бушевала в Дазае, теперь чувствовалась в теле Рюноскэ. Он никогда такого не испытывал, просто не имел возможности. Прижатое к нему горячее тело давило на легкие, а блуждающий в его рту язык мог ужалить, стоило только Рюноскэ запротестовать. Но он не стал. Смело принимая все движения, он почти безвольно поднял руки, пытаясь сомкнуть их на шее Осаму, тем самым показывая свою покорность и почти что безграничное подчинение. Глаза горели, мыслить было невозможно и тихий шепот музыки, что доносился из наушников лишний раз напомнил, что все это не сон. Он действительно сейчас с ним, и Дазай целует его и хочет сломать, как ломал других. Осаму продвинул ногу меж ногами Рюноскэ, тем самым повалив его на спину и стал сдирать его плащ. Акутагава едва успел приподнять спину, выгибаясь в пояснице, чтобы облегчить ему задачу, хотя и до конца не понимал к чему все идет. Всё, чего он хотел, это потушить то пламя, что сейчас душило его со всех сторон, и затуманенный взгляд каштановых глаз не мог ничего сказать ему. Жесткий пол неприятно давил в спину. Дазай так же сдернул с себя черный галстук и обвязал его на шее Рюноскэ на пример петли и затянул жесткий узел. Потянув за него и вынудив Акутагаву приподняться он еще раз поцеловал его, уже не так жесткого, уже более входя во вкус и пробуя его. Рюноскэ источал лишь кровь. Тяжело выдохнув в его рот, Дазай опустился к его шее и сильно сжал зубы на горле. — Здесь кровь имеет другой привкус, — прошептал он, чувствуя, как на кончике языка болтается новое ощущение с металлическим оттенком. — Царапай эту рану, чтобы она не зажила, я хочу оставить след, который запечалиться на твоем теле шрамом. Акутагава ничего не ответил, чувствуя, что задыхается. Пока Дазай резким движением снял с него его рубашку, попутно притягивая руку к ремню, ему еще казалось, что он переживет эту ночь. Но когда на груди почувствовались яростное втягивание и губы, что сжимали его плотнее зубов начали скользить в разных местах, впервые Рюноскэ запаниковал. Что он делает, и почему столь неприятное ощущение внизу живота стало требовательно просить еще? Не имея никакого опыта в любовных делах, тело заводилось от самых простых движений и его владельцу не было понятно, что это банальное возбуждение, которое просыпалось в нем и было гораздо сильнее чем голод. — Я… я не хочу, не надо, — Акутагава руками вцепился в локти Осаму, когда тот облизал кожу на его животе. Дазай остановился и, кажется, впервые разглядел в этом человеке своего кохая. — Ты не хочешь идти дальше? — медленно спросил он, чередуя каждое слово. — Ты же сказал, что любишь меня! — Да, сказал, — вяло ответил Акутагава и умолк. — Ну вот и люби меня… От того, с каким демоническим окрасом прозвучал ответ стало по-настоящему страшно, и торопливые движения, что ощущались с каждым разом все ниже становились пугающими. Дазай тихо вздохнул и сев на бедра Рюноскэ, вытащил из кармана небольшой пакетик с белым порошком. — Глотай, — строго сказал он, отсыпав малую часть в рот Рюноскэ. Тот сразу же начал давится и Дазай перечеркнул его попытку отплюнуть порошок, закрыв рот поцелуем. Вылизывая губы и давая вместо воды слюну смешанную с кровью, он вынудил его проглотить содержимое и поднявшись довольно утерся. — Забудь все что знаешь и смотри только на меня. Эти слова словно невидимые звуковые волны переплетались в помутненном сознании и глаза уже не могли видеть мир так, как видели прежде. Тянущее ощущение сменилось каким-то острым толчком и против воли, но впервые, Акутагава сильно закричал, ощущая внутри присутствие чего-то живого, зловещего и требовательного. Кожа горела огнем, пальцы ощущались сломанными и голос, что эхом звучал в голове, просил его просто быть. Просто просил, тихо звуча где-то на третьем фоне. Единственная тень, что двигалась перед его глазами, мягко прижималась к его телу, и когда зажатая петля на шее ослабла, Рюноскэ понял, что больше не в состоянии сделать вдох.