Сияние диких роз

***

Сколько он себя помнил, Чуя всегда страдал бессонницей. Не потому что не мог настроить свое тело на нужный лад, когда стрелки часов заходили за полночь, а потому что много думал. Днем он никогда этого не показывал, просто делал свою работу в перерывах тренируясь оттачивать ответы на язвительные заявления Дазая. В последнее время тот был постоянно чем-то недоволен. Когда контрабандисты в который раз попытались подорвать территорию порта, Дазай не сделал ничего, чтобы помешать им, хоть был одним из первых, кто знал о предстоящем мятеже. Мори очень злился, вся мафия была в ярости, а он лишь смиренно стоял, прожигая взглядом дыру в пространстве. Чуя не понимал, что с ним происходит, да и не хотел. Он приходил домой, устало валился на кровать, несколько минут смотрел на неосвещенную комнату и размышлял о предстоящем дне. Затем медленно поднимался, плелся в душ, по привычке чистил свою одежду и ложился спать, вдыхая чистый запах хлопковой ткани. Из-за работы он много потел и даже после душа какое-то время оставался разгоряченным, и из-за этого любил натуральные ткани, которые подольше бы сохраняли свежесть и не так быстро пачкались. Но почему-то именно сегодня вернувшись домой он прямо в одежде завалился на диван и сладко засопел, забыв обо всем на свете. Была еще одна проблема, которая была словно тонкая шпилька в заднице. По вредительству, разумеется. Чуя был лунатиком. Стабильно два или три раза в неделю (если не считать дни полнолуния) он бодро вскакивал со своей постели и начинал расхаживать по комнате сам того не осознавая. Бывало, что шаги раздавились на потолке, бывало, что он проламливал этот потолок, а если учесть, что большую часть времени он жил в квартире, а не в особняке, то подобный казус слегка ошарашивал соседей. Поэтому было принято решение пристегиваться на ночь наручниками и просыпаться в своей постели, а не завернутым в простыню головой вниз на потолке. Сегодня как раз была ночь полнолуния. Накахара устало зевнул и разлепил сонные глаза. Что-то яростно билось меж веками, какой-то слишком яркий луч. «Неужели утро?» — подумал Чуя и внезапно дернулся. Его окно не выходит на солнечную сторону, и вообще, с каких это пор в его комнате такие жуткие сквозняки?.. Протерев глаза, первое, с чем он столкнулся это ослепительное сияние луны, что огромным шаром расположилась на темно-синем звездном небе. Не сумев оторвать глаза от ночного чуда, Накахара с опаской опустил глаза вниз, но увидел лишь зияющую черноту. Его спина и ноги были прижаты к внешней стене особняка, а сам он благополучно застрял на третьем или четвертом этаже. Ветер ласково прогулялся по рыжей макушке, застилая огненными локонами распахнутые глаза и Чуя глубоко вдохнул. Причина всех его бед медленно двигалась по звездному небу. — В прошлый раз мне посчастливилось в испуге уронить свое тело в колючую крапиву, на следующий день — в воду. Интересно, что добьет меня на этот раз? Аккуратно пошевелив ногами и убедившись, что руки и ноги не затекли, он принял стоячее положение и опять посмотрел вниз. Шипастые кусты роз, лозы которых тянулись вверх по стенам особняка были особо привлекательны в лунном свете. Особенно Чуя отметил острые шипы. — Вот непруха, — улыбнувшись, сказал он себе, и холодный ветер пробежался по рукам и шее. Он был в полном комплекте одежды, если не считать шляпу, что за каким-то чудом отсутствовала. — И как быть? Он повернулся, смотря лицом вниз и понял, что забежал-таки далеко от своей комнаты. Эта часть особняка принадлежала комнатам Мори, Коё, и хотя он мало проводил времени в этом доме, и Дазая. Подумав о последнем он решил, что того возможно нет в кабинете и через его комнату можно будет добраться до своей. У Чуи при себе был запасной ключ от этого кабинета, который горделиво вручил ему Осаму с просьбой, чтобы тот первый обнаружил труп, если случится что-то плохое. Накахара уже несколько лет с замиранием сердца ждал этого дня, но сам виновник торжества не объявлял о начале праздника. Нет, он, конечно, объявлял, но вечеринка заканчивалась раньше, чем они бы успели начать. Вспомнив свой первый раз, когда он еще подростком имел неосторожность запутаться в петлях и бинтах Осаму, Чуя улыбнулся и начал считать окна. Так, третье слева или четвертое справа?.. Решив поставить на свою удачу он подошел к третьему окну, что было плотно закрыто и прежде чем заглянуть, один раз стукнул по нему костяшками пальцев. Вновь прислонившись к стене спиной он посмотрел через стекло, и именно в этот момент облака, что закрывали луну, начали расходиться, и холодный свет осветил все вокруг. Чуя замер, в панике закрыв рот ладонью. То, что он увидел, было похоже на страшный сон в летнюю ночь и по силе своей уступал всему с чем приходилось сталкиваться Накахаре. За письменным столом в самом центре комнаты на полу находились два тела, одно из которых точно принадлежало Осаму. Чуя сразу узнал его фигуру и даже в лунном свете были видны шрамы на ногах, и как ни странно, на спине. Чуя никогда не видел Дазая обнаженным выше пояса, без бинтов, разумеется. А вот второе тело, вернее его лицо было закрыто темно-медными прядями Дазая, и видно было, как тот с силой сжимает его плечи и ключицы. Посему выходило, что кое-кто проводит сладкую ночь, но была одна деталь, из-за которой Накахара не мог двинуться. Плащ. Осаму никогда не носил плащ, только свое старое пальто, а любовниц он вообще не приводил, хотя был один раз, когда в примерно такую же ночь, Чуя случайно застукал его лежащим на столе под белым, словно молоко телом и девушка даже не смутилась, когда увидела его. В тот раз Осаму был мертвецки пьян и похоже позволил себе такую глупость, но теперь… Накахара видел, что они были полностью обнаженными и в отличие от того, кто был снизу, сам Дазай двигался, в понятно каком темпе, и тело под ним слегка подрагивало в такт его движениям. Раскиданные книги, сломанные полки, что-то белое на полу, похоже на пудру или порошок и этот плащ. Внезапно его глаза вцепились в две рубашки, и жуткое осознание пронзило его мозг словно иглами, вынудив резко отвернутся и побежать вверх на самую крышу. Этого просто не может быть…

***

«Его улыбка полыхала ярко-синим пламенем в этой царящей темноте из человеческого кошмара. Нити стягивали тело и в какой-то момент та часть меня, что давала тепло этой коже просто освободилась, оторвалась от сердца и мерцающими каплями серебра стекла по моему лицу. Я больше не слышу и не чувствую. Мир, в котором я жил отнял мое дыхание…» Дазай в ужасе вздрогнул и шарахнулся в сторону. Губы, что он целовал, перестали отвечать ему, а невидящий взгляд полуприкрытых глаз вынудил в ужасе закричать. — Нет, нет… — шептал он, склонившись над Рюноскэ, — что же ты… Посмотри на меня, посмотри! Открой глаза, дыши, ты слышишь?.. Но Акутагава не отвечал. Он едва вздрагивал под сильными ударами, что проходились по искусанной и расцарапанной груди и воздух, что вдыхал в него Осаму, не мог вынудить его тело реагировать. — Открой… глаза… открой, — отчаянно выл Осаму, пока лицо Рюноскэ расплывалось в залитых слезами глазах. Он приложил ухо к его груди, но как бы ни старался, ничего не мог услышать. Разгоряченная ранее кожа казалась холодной, а побледневшие губы, казалось, были белее молока. — Этого… этого не может быть… Почему?.. Почему ты не открываешь глаза?! Что я сделал, чтобы ты умер?! А что ты сделал, чтобы я жил? Этот голос, что, казалось бы, прозвучал из ниоткуда, довольно-таки громким эхом отбился в горячей голове. Осаму в страхе оглядел комнату, ощущая давление темных стен и чувство, будто что-то вгрызается в сердце, вырвало из его горла еще один крик. Он кричал и кричал, неистово сжимая руками волосы и панический страх, что затмил глаза, казалось, вот-вот перережет ему горло. Он перевел взгляд на обнаженное тело рядом с собой и, начав ползти назад, прислонился спиной к шкафу. Холодная поверхность темного дерева прожигала кожу словно иглами, пока закусанные зубами пальцы начали кровоточить, и Дазай не мигая вгрызался в них еще сильнее. Он уже не понимал где реальность, а где действительность и, полагая, что безумие окончательно накрыло его, внезапно успокоился. Он медленно полз на коленях, аккуратно поднимая руками одежду своего ученика и так же медленно начал одевать его, но поскольку рубашка последнего была похожа на клочья, то поднял свою и надел её на Рюноскэ. Дазай лег на него сверху, все так же прижимая ухо к грудной клетке, но не для того, чтобы услышать стук сердца. Ему хотелось отдать свое тепло, а взамен получить холодный ад, который он так желал испить. Его просьба была услышана и расплата не заставила себя ждать. Дазай думал, что убил Рюноскэ, и веря только в эту истину встал и направился к своему столу. Осаму вытащил бутылку ликера, но не удержал её в руках и изумленно перевел взгляд на пол, где растекалось коричневое пятно. Сразу же почувствовался запах сладкого спирта, но казалось это лишь отрезвляло и не погружало в томящее забвение, как это бывало раньше, когда в провонявших дешевых барах можно было охмелеть лишь от одних испарений этого горького алкоголя. Внезапно что-то случилось. Глаза, что цеплялись за лежащее тело выпучились, и в дикой агонии Дазай начал падать назад и с силой врезался головой в стекло тем самым разбив его. Острая боль пронзила кожу и теплая влага, что чувствовалась на затылке начала стекать по позвоночнику, где обнаженная кожа горела в сиянии луны. Сжав пальцы на осколках, он метнулся в сторону своего пальто и начал быстро рыться в карманах, вытаскивая пакетики с порошками один за другим. Это были наркотики и пилюли со снотворным. Приметив под столом надпитую бутылку вина, он вцепился в неё и начал судорожно высыпать в горлышко пурпурный порошок, одновременно взбалтывая содержимое. Когда в руках остались лишь одни пустые пакетики и пластинки от пилюль он одним движением опрокинул вино в себя, делая большие глотки и закрывая глаза. — Так горько еще не было никогда, — прошептал он, ложась рядом с Рюноскэ, — наверное, я просчитался, если имел неосторожность подумать, что буду спасен. Знаешь, мне следовало тогда застрелить тебя, и ты бы не так сильно страдал. В итоге сгорел только я. А ты спишь… в моих объятиях. Он сжал холодную руку и ткнулся лицом в плечо. Он не видел, что грудь Рюноскэ хоть и медленно, но поднималась от очень коротких вдохов, а ноги слегка сгибались в коленях. Дазай лежал рядом с ним, мысленно считая минуты до того момента, когда тьма полностью не накроет его. Безумие, что томилось в нем многие годы начало закрывать глаза и вместе с ним тело погружалось в блаженный покой, ослабляя нервы и притупляя реакции. Последнее, что он услышал, это громкий пинок в дверь и сильную хватку на лице…

***

Накахара сидел на крыше, все еще будучи пораженным от увиденного. Он постоянно протирал глаза молясь о том, что это ему привиделось. Но он видел это, глаза не лгали, и две тени, что смыкались в лунном свете были не чем иным, как Дазаем и Рюноскэ. «Как такое может быть?» — без остановки задавая себе один и тот же вопрос он не заметил, как луна стала светить очень ярко и территория вокруг особняка просвечивалась как на ладони. Высокие деревья поместия слегка качались от порыва ветра, а тонкие ветви извивались в тени ночного тумана, попеременно сбрасывая сухие листья. Тишина стояла такая, что собственный голос мог показаться криком. И неожиданно этот крик Чуя услышал едва ли не рядом с собой. Он резко поднялся с места и прислушался. Нет никакого эхо, это не его голос. Все еще будучи не уверенным, что ему это послышалось, он вслушивался в завывания ветра и собственное судорожное дыхание. Ему показалось, что он чувствует вибрацию, будто кто-то стучит по стенам. Звук разбитого стекла и громкий вой вогнал его в такой ужас, что едва ли не окоченев, он выломал дверь соединяющую крышу с чердаком и со всех ног помчался вниз по лестнице. В этот вечер в доме почти никого не было, кроме охраны, что охраняла северное крыло. Меньше пяти минут понадобилась, чтобы минуть все чертовы коридоры и попасть в нужную для него часть дома. Он не стал церемониться и одним ударом вынудил закрытую дверь распахнутся, и в сильном лунном освещении увидеть два тела прижатых друг к другу. — Осаму?.. — Чуя сделал несколько медленных шагов, переключаясь то на лежащего на спине Рюноскэ, то на прижимающегося к нему неподвижного Дазая. — Осаму! Он подбежал к нему и повернул его лицо на себя. Глаза были закатаны, губы плотно сжаты, и отвратительная вонь медицинского препарата сразу ощущалась, когда Чуя наклонился, чувствуя на губах вино и лекарство. Стрельнув глазами на Акутагаву, он придвинулся к нему и в панике похлопал его по щекам. Ученик был очень бледным, бледнее обычного, и когда Накахара пытался прощупать его пульс на запястии, то едва ли подавил в себе тягучий крик. Рука была ледяной, а пальцы прижатые к запястью не чувствовали ничего. Быстро вынув из кармана маленькое зеркало, он приложил его к лицу Рюноскэ, ожидая подтверждение своей догадки. Зеркало едва ли, очень слабенько запотело по краях, доказывая, что мафиози еще жив. Тело Дазая дернулось, и его слабый голос нарушил звенящую тишину. — Что ты наделал?! — закричал Накахара и, подняв тело Акутагавы, возложил его на спину. — Что ты наделал!!! Поскольку только Дазай мог сопротивляться его способности, Рюноскэ было легче закрепить на себе, в то время как Осаму пришлось придерживать руками и насильно тащить из кабинета. Помощи ждать было не от кого. Вся охрана сосредоточена в другом конце здания. Накахара посчитал, что мафиози уговорил Рюноскэ на самоубийство с ним, и может Чуя и смирился бы с этим, если бы не сходил с ума от того, что он втянул в это дело своего ученика. Дазай часто говорил, что умирать одному страшно и одиноко, но его друг не мог предположить, что все закончится вот так. Акутагава почти не дышит, Осаму тоже без сознания и успеет ли Чуя спасти их оставалось под вопросом. Возгрузив их в машину, Чуя быстро уселся за руль и на всех парах помчался по главной алее. Ветер беспрепятственно проникал внутрь через опущенные стекла, голос Дазая на заднем сидении звучал все громче и жалостней. Тот кричал и просил убить его, убить до конца. Чуя не чувствовал, как его лицо скривилось от боли и он плакал, потому что не мог этого выносить. Акутагава, что лежал рядом с ним не подавал признаков жизни и, будучи укутанным пальто Дазая, даже не двигался. Было три часа ночи, когда на стоянку для Центрального отделения больницы на всей скорости въехала машина, и почти выбив двери, Чуя втащил внутрь два неподвижных тела. — Зовите сюда врачей! — закричал он, и рука Осаму, что он держал через плечо начала съезжать в низ. — Чего вы смотрите, мать вашу, зовите врачей, они умирают! Медсестры сразу же начали бегать, и через несколько минут забеспокоенный врач вышел навстречу Накахаре. — Сейчас посмотрим, — сосредоточенно сказал он, склонившись сперва над Дазаем, а затем покачал головой и посмотрел на Рюноскэ. — Они что-нибудь пили? — Насчет темноволосого не знаю, а вот он да, — Накахара указал пальцем на побелевшего Дазая и нахмурился, — скажите что-нибудь! — Этому быстро промыть желудок и поставить необходимые капельницы, — указав на Дазая, он позвал стоящих возле стены санитаров и те быстро переложили его тело на каталку, и так же стремительно исчезли за поворотом. — Со вторым будет сложнее… Девушки, немедленно готовьте оборудование. Хоть бы успеть… — Что с ним, доктор, он будет жить? — Накахара метался между ним пытаясь унять дрожь в руках. — Не мешайтесь и ждите когда вызовут, — грубо ответил ему врач и добавил: — Координаты оставите, вам скажут, где именно. Все. Сказав это он быстрым шагом направился за каталкой на которой увезли Рюноскэ, оставив побледневшего Накахару что, застыв в прострации, пытался привести себя в чувство.

***

Какие-то резкие толчки изнутри вынуждали меня чувствовать жжение в горле и на губах. Тело содрогалось, а голова была словно в бреду. Руки отказывались слушаться, ног я вообще не чувствовал. Меня держали за волосы, но я не мог услышать, что творилось вокруг. Только чертово жжение и чувство абсолютной беспомощности… Когда мне удалось приоткрыть глаза, то все что я увидел, был лишь туман что, как я понял, был пеленой мешающей мне ясно видеть. В ушах слышался писк, что прерывался какими-то громкими звуками. Кажется, это были люди… или я сам. Я чувствовал, что лежу на спине, но голова была повернута вправо. Рот безвольно приоткрылся, и острая боль пронзила руку. Кто-то что-то закреплял с внутренней стороны локтя и прикладывал ладони к моему лбу. Холодный компресс возложенный на меня жег кожу, и в бессилии своем я пытался что-то сказать. Пелена начала спадать с глаз и размытые тени вихрем кружились вокруг меня. Шум улавливался где-то вблизи. — Разряд… Громкий звук и вновь этот отвратительный писк. — Пульс нитевидный… Разряд… Что еще за разряд, какие нити?.. Голова кружилась так, словно я был в центрифуге, и она укачивала меня. Мое тело, словно больше неподвластно гравитации качалось как будто в бушующих волнах моря, и одному богу было известно, когда я наконец пойду ко дну. Силой воли, пытаясь разлепить глаза, я сперва увидел спущенную вниз руку с тонкими пальцами, но владельца этой руки закрывала девушка в светлом халате. Когда она отошла, и мой взгляд зацепился за белые кончики я понял, что попал в ад. — Он не сможет, хватит. — Сможет! Еще один удар, и тело моего ученика натянулось в области грудной клетки. Он был полностью обнажен, и тонкая полоска на приборе никак не хотела становиться пульсом. Я приоткрыл губы, пытаясь что-то сказать, но не услышал своего голоса. Тогда я попытался протянуть руку и коснутся его руки, что все так же безвольно свисала вниз, но вместо движения лишь дернулся и вновь поник. Мои глаза не мигая следили за неподвижным Акутагавой, и мелькающими вокруг него людьми. — Дышит… — последнее, что я смутно расслышал, прежде чем вспомнил, в чем же я виновен. Рюноскэ… я убил его… — Их привезли сюда вдвоем, у второго наркотическое отравление, но мы вовремя промыли его, так что он можно так сказать не пострадал, а второй пережил клиническую смерть. — От тех же наркотиков? — Анализ крови покажет… Акутагава… Я думал, что задушил тебя, а ты все это время продолжал дышать. Если бы я был умен и сразу же вызвал скорую помощь. Что я сделал?.. Самоубийство… — Доктор, что насчет полиции? Это же не суицид, или… — Утром оклемается, тогда и расспросишь. Весьма короткий ответ, ничего не скажешь. Кто-нибудь видит, что я очнулся? Нет? Придвиньте меня ближе к нему, я хочу смотреть, как он дышит… Вы слышите меня, люди? Услышьте, я же не могу кричать… На мои глаза легла чья-то рука, и все что я запомнил это то, как веки Рюноскэ метнулись вверх. Какой-то чудовищный звук вроде хрипа угадывался вдали…

***

Тихий шелест листвы раздавался за окном. Уже почти рассвет. Небо облачилось алыми крыльями, и ветер прогонял черные тучи столь кошмарной для меня ночи. Я смотрел в распахнутые окна, выжидая, когда первые лучи коснутся моего лица. Но мой слух уловил тихие шаги в дверном проеме. Я повернул голову, натыкаясь на чуть сгорбленную тень, что сжимала руки на косяках. — Ты жив? — спросил меня низкий голос, и я сразу понял кто это. Молча отвернувшись от него, я сжал пальцами одеяло, чувствуя, как каждый нерв натягивается под кожей. Сердце учащенно забилось, а к глазам подступили нежеланные слезы, что душили меня изнутри. — Я все еще жив, — ответил я, вроде как поправляя его. — Это еще можно исправить. Чуя медленно минул разделяющее нас пространство и, подойдя вплотную, возвысился надо мной. Мне не хотелось на него смотреть, и я по-прежнему не оборачивался. — Все что ты делал до сегодняшнего дня — попытки суицида, твои вечные психи, безнравственное отношение к работе… Все это меркнет по сравнению с тем, что ты позволил себе сделать сегодня ночью. Где-то глубоко в себе я был рад, что он говорит со мной, а не молчит. Молчание и для меня было адом. — Хочешь побить меня, чтобы отвести душу? — сказал я, пытаясь сделать это через улыбку. Но получилось очень тихо, едва ли слышно. — Мне уже плевать. Я больше не хочу соприкасаться с тобой, — сказал он и развернулся. — А где же было твое чувство справедливости, когда ты по приказу резал людей! — повысив голос я приподнялся с кровати и тяжело задышал в его спину. — Что? Разве же я тогда судил тебя, или вмешивался в твои дела? Вот и ты не лезь в мои, мафия. Последнее я выплюнул с таким презрением, что мог поклясться, что увидел, как его плечи дернулись. Он молчал и только через несколько секунд очень тихо сказал: — Это было необходимо. Это были враги. Но я еще никогда не видел, чтобы своих демонов пытались придушить за счет тех, кто важен. Я бы никогда не позволил тебе втянуть человека в эти порочные, безнравственные игры, тем более, что он один из нас. Тем более, — он обернулся, и его глаза метнулись в мою сторону, — что ты его выбрал. И чуть не убил. Тебе это было так необходимо? Моя ярость клокотала в грудной клетке, и я почти сходил с ума от безысходности. — Да, черт подери, я знаю, что не должен был, — как же омерзителен мой язык, — но мне так или иначе было плевать на него. Пусть сгинет. Рот Накахары приоткрылся, и он бросил на меня изумленный взгляд. Я сам понимал, что сказал, но это... это не было правдой. Я просто не знал, что мне еще сказать, чтобы пропасть между нами стала еще шире. — В таком случае я тоже сгину, ибо мне неизвестно, когда ты соизволишь напоить меня, чтобы сбросить мое тело вместе с собой в реку. — Вот как ты думаешь обо мне?! — я засмеялся и откинулся на кровать. — Разве я такое чудовище? — А ты и человеком никогда не был, — тихо сказал Накахара и цокот его лаковых туфель постепенно отдалялся от меня. Он ушел, даже не обернувшись, оставив меня наедине с собой. Я все понимал. Я все прекрасно осознавал. Я перешел ту грань, от которой клялся держатся как можно дальше и в итоге чуть не погубил нас всех. Чтобы я делал, если бы Накахара не нашел нас?.. Чтобы бы я говорил, если бы умер только Акутагава… Моя ненависть к самому себе возросла настолько, что я не мог дышать и белые стены давили на меня сильнее, чем когда-либо. Все что я понимал так это то, что я не могу так больше жить. Я никогда не чувствовал себя невиновным, но теперь мне дорога либо в петлю, либо в воду. Я больше не вижу смысла делать шаги в этой терзающей меня темноте. Я не способен полюбить и никто никогда не полюбит меня. Все. На этом история моей и так и не начатой жизни заканчивается. Я попросил молоденькую медсестру принести мне мою одежду, аргументируя это тем, что так мне будет спокойней. Выдал себя за полного идиота, а недостачу слов оплатил коротким поцелуем, что как обычно завлек бы меня в никуда. Одевшись, я наконец высмотрел в небе восходящее солнце и решив, что больше сил ждать нет выпрыгнул в окно. Моя палата была на втором этаже, и я спустился по водосточной трубе, успев исцарапать себе руки в кровь. Бросив быстрый взгляд наверх, я увидел плоскую крышу и уже голубое небо, что приветствовало меня еще присутствующими звездами. Они слабо мерцали и я понимал, что их блеск угаснет, когда яркие лучи прорежут небо. Вот так же угасал и я. Меня душило солнце человеческой жизни. Вымучено простонав, я почувствовал боль в ребре и желудок скрутило так, что я едва ли не упал. Изо рта не пахло, видно меня чем-то обработали после очистки, но вялость и слабость делали из меня почти инвалида. Я вяло добрался до остановки, но понимая, что автобусы еще не ходят, побрел по пустынной дороге. На пути мне встречались дома и утренние бегуны, что быстро миновали меня, стояло нам немного сблизиться. Я в надежде высматривал людей, потому что мне нужно было куда-то идти, найти хоть что-то за что я бы мог ухватиться. Мне было холодно, и душой я страдал сильнее тела. Сейчас я не думал ни о Накахаре, ни о Акутагаве. Я был прав. Любой, кто делит со мной путь так или иначе будет страдать, и мои желания тому причиной. Я не умею жить, не умею любить человеческой любовью, не умею ощущать тепло влюбленного сердца, не умею дышать, так как это делают другие… Мои мысли путались и, несмотря на помутненный взгляд, я увидел распахнутую калитку какого-то обшарпанного дома и, преодолевая усталость, тяжело облокотился о хилый забор. Сделав аккуратные шаги по заросшей травой дороге я вошел внутрь, отодвинув раздвижные дери, и осмотрелся. На полу лежали ошметки бумаг и баночки из-под чернил, в углу темнел запыленный футон. Окна, что были украшены старыми темно-синими занавесками слабо пропускали солнечный свет и решив, что вряд ли я нарушу чей-то покой устало плюхнулся на футон. Он пах на удивление хорошо. Я чувствовал запах старых книг и полевые цветы, что в детстве собирал вместе с другими детьми, тогда, когда они пускали меня в свою компанию. Они часто говорили мне, что моя жизнь складывается успешно, и я должен гордиться семьей, а мне вот наоборот, казалось, что их жизнь куда удачливей моей. Я вырос в семье, где честь и долг ставили превыше всего, а дорогие кимоно из ливанского шелка представляли статус семьи и её обеспеченность. Некому мне было сказать, насколько стягивали меня эти ткани; не с кем было поделится, как безвкусная лососина застревала в горле, а страх терзал по ночам. Моя жизнь была сплошь из позора, и к девяти годам я полностью осознал, что чужой не только в семье, но и в целом мире. Я как маленькая Япония, страна восходящего солнца, что никогда не взойдет для меня как для человека. Глаза постепенно закрывались, погружая меня в тревожные сны. Когда я очнулся, то увидел рядом с собой кувшин с водой и четыре сложенные друг на друге галеты. Кто-то собрал с пола половину рассыпанных бумаг, и уйдя прикрыл за собой сёдзи из светлого дерева. Я слышал шуршание сверчков в траве и понял, что день клонится к закату. Протерев глаза, я сел на футон и потянулся рукой к кувшину. Пить хотелось жутко, губы едва ли разлепились, когда я попытался зевнуть. В сосуде была пресная вода, что поразила меня своей мягкостью. Такую нежную воду мне еще не удавалась пить. Раскрыв галеты и откусив кусочек я прожевал их во рту, и сразу же запил, чтобы не подавится. Они были безвкусными, с легким ароматом грецкого ореха и я сумел съесть лишь две из них, а остальное спрятал в карман. Допив из кувшина все до последней капли я поставил утварь на татами и, нащупав во внутреннем кармане свой мобильный, положил его на место где сидел прежде. Пусть это будет моя плата тому, кто не выгнал меня и даже позаботился о еде для меня. Раздвинув сёдзи и вдохнув в себя аромат вечера, я еще некоторое время постоял в проеме, наслаждаясь пением сверчков. Ах, как было бы прекрасно жить вот так всегда, отдаваться сну на таком мягком футоне, и тихими вечерами выходить на крыльцо и видеть закат. Я бы писал истории, потому что очень люблю воплощать свои чувства в слова и просто жил бы. Вот как сейчас, в эти редкие минуты спокойствия и тишины. Внезапно я подумал, а что если остаться здесь, попросить того человека, что принес воду не выгонять меня, а платить я буду выполняя любую работу. Это все же лучше мафии, и здесь я почувствовал себя собой. Просто будучи в тишине, просто будучи самим собой… Я мягко растянул губы в блуждающей улыбке и прикрыл веки. Помню, как в саду возле дома я посадил цветок и любовался им, поливая его теплой водой, что прежде держал во рту и только потом увлажнял ею цветок. Мне казалось, что из холодной поливальницы это делать неправильно, и я брал чистую воду и грел её в себе. Цветок вырос большим, белым, с одинаково прекрасными лепестками. Когда наступило время, и меня вынуждено забирали я плакал, потому что не хотел оставлять его. «Как же так можно, я не хочу, — плача говорил я, в надежде, что меня все же не увезут, — ведь это мой дом, я был здесь счастлив. Посмотрите — я вырастил тот цветок у крыльца самостоятельно, он без меня погибнет. Я хочу остаться, ради всех богов, не трогайте меня…» Да, воспоминания уравниваются пережитой боли. В ушах зазвенело и поморщившись, я медленно поплелся наступая на высокую траву. В последний раз бросив томный взгляд на старый дом я улыбнулся и, прикрыв за собой калитку, молча удалился от подарившего мне покой рая.

***

«Копья… Они смыкаются на моей шее. Острые зубы врезаются в плоть. И крови так много, и она почему-то белая. Я знал, что не человек, я знал что чужой…» Мысли путаются словно ленты, играя на ветру между собой. День в Йокогаме медленно близился к концу. Еще один день, еще одна жизнь в пустую… Ах, о чем это я?.. Неважно. Тысячи слов кружат в голове не давая покоя и так израненному сердцу. Что происходит… Почему ноги ведут меня куда-то, когда я просто хочу остановиться, застыть на месте… Хотя, я и так словно на паузе. Вечно притом… Поверхность воды искрится в закатном солнце, что своим вечерним светом подогревает и так теплую воду в реке. Должно быть, из дна на это смотреть было бы интересней, хотя кто знает, ведь я умру, едва коснувшись собой гальки или песка на дне. Дно… Акутагава говорит, что чернее того места где он побывал еще не придумали, и ирония в том, что это даже не боги сослали его в ад, а люди, которые должны были спасти и защитить мальчика. Он никогда не был ребенком, или возможно и был, только необычным, более смышленым, более умным. Рюноскэ, что значит дракон. Рожденный своими родителями, когда отрезок между их жизнями становил всего десять лет. Матери тридцать, отцу сорок. Плохой знак, как сказали бы японцы. Тяжелая судьба, как сказал бы я. Но, разве только в судьбе причина? Мы все рождены под звездами и должны были бы заменить их своим сиянием, а вместо этого кружимся в мире живых, словно пыль на утоптанной стезе. И больше нечего взять, или подобрать. Пустота, словно выжженные пески пустыни. Солнце, что дает жизнь, и его огонь, что разрушает и уничтожает все. Странно это… Почему я здесь? Только сейчас выйдя на дорогу моста, я понял, куда привел себя. То же самое место, те же перила, тот же закат. Сколько раз я уже прыгал в реку? Наверное и не вспомнить… «Ты, идиот, когда ты уже сдохнешь наконец…» «Как мне надоели твои выходки, Дазай, ты отвратителен…» «В самом расцвете лет так жестоко избавлять себя от жизни. Порочный, испорченный глупец…» «Имей совесть отрицать, что хочешь умереть. Ведь ты еще жив… Хочешь, я сам пристрелю тебя однажды?..» Их слова прожигали мой рассудок, мою память, мое сердце. Разве же я виноват, что хочу, чтобы меня любили, чтобы я смог обрести свои чувства, хоть к кому-то, кого мог бы назвать своим. Мне больно, когда вы это говорите и хоть я этого не показываю, но часто, одинокими безлунными ночами я плачу, укутавшись в черное пальто как в саван, что станет моей последней одеждой. Мне плохо от того, что я такое ничтожество. И, кажется, добился всего, чего хотел, даже стал на одну ступень с боссом и все же… Это не то, чего я желаю в душе. Моя тьма призывает меня к свету. Я ищу светило, которое выведет меня из этой тьмы, этой непроглядной ночи… Я видел, как на той стороне проносились поезда, и звук быстрого движения в паре с шорохом колес успокаивал мои нервы. Несмотря на время года в нос ударил аромат сирени, сладкий и тягучий, словно июньский мед. Я погружал пальцы в баночку с лакомством и слизывал его как будто ребенок. Так я любил проводить свои холодные ночи. В мечтах, наркотиках и снах. Никакой порочности, никакой блудливости. Лучи вечернего солнца согревали мою холодную кожу, и я сознательно разомкнул руки, дабы принять его тепло. Так хорошо… Жизнь наполняет людей чувством радости и покоя. Мне же она дарит безысходность и вечный страх. Я боюсь. Очень боюсь. Мне страшно, что я родился, страшно от своих мыслей, что влекут меня на самое дно пропасти. Страшно от того, что вижу каждый день и чего видеть не могу. Мне холодно, постоянно, оттого и страшно… Если бы меня спросили однажды, какую бы смерть я выбрал если бы мне сказали, что она будет последней, я бы наверное ответил что прыжок. Мне нравится чувство полета, нравится эта дрожь и легкость в каждой клетке тела. Никто не испытывал к этому такого влечения как я. Падать с высокой скалы закрывая глаза. А затем, нырять с головой в чистую прозрачную воду океана и чувствовать, как её тягучесть поглощает тебя, давит на глаза и уши, сжимает в тисках кожу и орошает сердце солеными слезами. Какова на вкус жизнь? Кровь соленая, море соленое, слезы и те с солоноватым привкусом. Соленые… Жизнь, это вечно открытая рана, соль — судьба и одиночество. Одно в другом, неизменное, болезненное и… Мои глаза внезапно уловили какой-то отблеск. Я повернул голову, но ничего не увидел. Те же перила, тот же мост. Повернув свои глаза на солнце, я вновь почувствовал глазами отблеск и словно тонкий звук прошелся у меня под кожей, выходя через уши и мой тихий вздох. Что это? Отойдя от перил, я прошел несколько метров вперед, смотря на красные железные крепления. Мои повязки странно начали жечь кожу, я чувствовал, будто они сжимают её сильнее и это начало меня волновать. Прощупав шею и убедившись, что солнце все же не достает туда я успокоился, но лишь для того, чтобы понять, что люди вокруг, люди, проходящие мимо меня совсем не обращают на меня внимание. Они не видят меня. Мальчик, что бежал прямо на меня споткнулся из-за того, что я чуть широко расставляю ноги при ходьбе, и упав даже не посмотрел на меня. Просто побежал дальше. Женщина, что бежала за ним так же молнией пронеслась мимо меня даже не заметив, как зацепила своей рукой мое пальто. Окончательно сдавшись, я решил, что сегодня сделаю это в последний раз. Последний прыжок с того моста станет финалом моей темной, прогнившей насквозь истории. Медленно закрыв глаза и сосчитав до трех я повернулся влево и замер. На перилах в пяти метрах от меня лежала девушка.

***

Её фигура просвечивалась плотным алым светом, и небо над её головой приняло особый красноватый оттенок. Я слышал крики птиц и быстрые шаги людей, но никак не мог предположить, что услышу, как моё сердце издаст один, очень глубокий толчок. Влажные до того глаза моргнули и я протер их, чтобы убедится, что это мне не мерещится. Её нога была согнута в колене и свободно свисала вниз, в то время как рука преспокойно покоилась на груди и она глубоко дышала, слегка приоткрыв губы. Я не знаю, сколько я смотрел на неё, но когда глаза начали жечь понял, что так ни разу не клипнул. Просто смотрел и не мог понять, почему так внезапно замер. Сделав шаг вперед я призадумался, а стоит ли мне вообще подходить к ней и самое главное, нужно ли мне это… Зачем?.. Я собирался прыгать с моста, а она устроилась на отдых как раз там, где я решил это сделать. Подойдя к ней вплотную, я увидел, что её веки слегка дернулись. Она поняла, что я нахожусь рядом с ней. — Ты пахнешь смертью, — первое, что сказал она, когда я просто стоял рядом с ней не решаясь издать звук. Во рту внезапно пересохло и потресканные губы разомкнулись, чтобы что-то ответить. — Откуда тебе знать, как пахнет смерть? — спросил я, бросив долгий взгляд на её лицо. Веки девушки медленно поднялись вверх и я увидел глубокие темно-зеленые глаза, что устало направили свой взгляд в небо. Янтарные лучи закатного солнца в паре с насыщенным алым оттенком создавали мистический закат, и на секунду я подумал, что должно быть все же лучше смотреть на него чем на меня. Девушка, как мне показалось, молча согласилась со мной. — У каждого появляется свой запах, когда он доходит до грани, — ответила она и внезапно повернула глаза в мою сторону, — и как только ты переходишь её, то понимаешь, что смерть пахнет сладко. Как умирающие цветы или увядший шелк юности. Ты знаешь, как пахнут цветы? Вздрогнув где-то в глубине души, я начал медленно дышать ртом не понимая, почему застыл и не могу даже поднять руку. Я смотрел только в её глаза и мне казалось, что в них отражаюсь именно тот я, которого я прятал ото всех, даже самого себя. — Если ты об обычных цветах то да, я знаю, как они пахнут. — А ты улавливал когда-нибудь запах цветов в мягких локонах нетронутой девушки… Улавливал ли свежесть мягких губ, что целуя, обогащали душу влагой словно дождь, который так редко встретишь в пустыне. Чувствовал ли тепло дождевых капель в заброшенном лесу, что ласкали твое одиночество стекая потом и слезами на коже… Не чувствовал? — Слышать это уже значит что-то чувствовать, — ответил я и увидел, что протянув руку к трубе она слегка напряглась и села на перила так, чтобы прямо смотреть на меня. Я, впрочем, уже успел отвести взгляд, так как почувствовал, что неожиданно покраснел. С чего бы это?.. Её одежда была такая же темная, как и моя, если не считать темно-синюю куртку, что лежала внизу возле её ног. Очевидно ей теплее, чем мне. Я смотрел на ноги в черных лосинах и руки, спрятанные в рукавах темного свитера. Ветер всколыхнул её волосы, и она свободно придержала пальцами пряди, что застилали ей лицо. Бледные тонкие губы едва ли улыбались, и я вновь решился поднять на неё глаза. — Зачем ты здесь? — спросила она и я напрягся. — Хочу покончить с собой, — честно ответил я, скрывая, что уже имею виды на её компанию. — А ты? — А я жду таких как ты. Что? — Просто, — она вновь ухватилась за трубу и возвысившись надо мной протянула руку, — люди проходящие здесь никогда и никого не видят. Те, кто желают уйти из этого мира становятся невидимками, и только подобные им могут увидеть эту тень, услышать призыв или мольбу о помощи. Но, чаще всего бывает так, что небо, в которое они кричат остается глухим к их просьбам и они просто бросаются со скал в море. Я думаю это не первый раз, когда ты приходишь сюда, но если доверишься мне, то он станет последним. Я все еще не был уверен, что абсолютно трезв или у меня не начались галлюцинации. Её голос звучал в моей голове так, словно это я сам говорил с собой, хотя её речи были очевидными, по крайней мере для меня. Но мне еще не встречался человек, который бы отражал мои слова. Нет, не так. Меня самого. — Кто ты? — я положил свою ладонь в её руку, и она сжала пальцы. Тоже ухватившись за выступающую балку я поднялся к ней, поставив свою ногу между её ногами, чтобы мы могли спокойно стоять на этих перилах. — Я все, что ты видишь, — начала шептать она и я чувствовал её дыхание на своей щеке, — я все, чего нет. Убывают тенью птицы, закатом в рассвет… Сказав это она приблизилась к моему лицу и, улыбнувшись, обняла за талию. Не понимая, что я делаю я потянулся к ней, когда почувствовал, что рука, которой я держался за балку ослабла, и она мягко увлекла меня на себя, на что я отчаянно прижался к ней. Ноги больше не чувствовали под собой железных перил, а тело падало, возвышаясь в лучах заходящего солнца. Я закрыл глаза, чувствуя тепло её тела, и когда холодная вода погрузила меня в свои недра, сжал её еще сильнее…

***

Сладкие, сладкие персики… Они были такими вкусными, особенно летом. Хурму, что росла на деревьях я не мог сорвать и ночью пробирался в чужие сады, чтобы молча отведать сладкую мякоть этого лакомства. Чувствуя на языке влажный сахар, я удовлетворенно облизывался и просил еще, даже когда меня начинало тошнить, так много я ел. Но вот кто-то резко дернул меня на себя и, впившись в мои губы, начал забирать отведенную мне сладость. Не имея возможности открыть глаза, чтобы увидеть, кто это может быть мне не оставалось ничего иного как пытаться отнять то, что принадлежит мне. Но вместо этого язык нашел другое извивающееся тепло и, сомкнувшись с ним в темноте, заиграли светом звезды… Холодная вода все сильнее сдавливала легкие, увлекая за собой на дно. Казалось, пальцы уже чувствуют острые песчинки этого непроглядного дна, а уши, писк в которых становился все слабее, просто кровоточили под давлением воды. Руки, что отчаянно сжимали другое тело начали ослабевать, пока наконец совсем не разомкнулись, и все что могло удержать их вместе это неизвестно как сомкнутый между ними пояс пальто. Тонкая ткань затянулась крепким узлом, и когда веки девушки дернулись вверх, она взяла лицо Дазая в свои ладони, вдыхая в него остатки воздуха из своих легких. Узел, соединявший их начал распадаться, и она безвольно начала падать ко дну, все еще чувствуя давление от слишком сильной боли. Внезапно чьи-то холодные руки схватили её за запястья и слабо начали тянуть вверх, применяя всю оставшуюся силу. Громкий всплеск и тяжелый вдох смешались вместе с криками птиц и хриплым кашлем, что звучал прямо напротив лица. Тяжелый замок на груди ослабел и голова, почувствовав твердую поверхность, начала сильно давить на виски. — Кха, — девушка резко повернула лицо, выплевывая лишнюю воду. — Что за черт?! — не дожидаясь, пока она закончит, Дазай грубо схватил её за воротник и сжал пальцы. — Зачем ты вернула мне сознание, кто тебя просил целовать меня! — Не смей меня трогать, — прошипела она, и резко сжав рукой его шею выпучила глаза. Неожиданная боль пронзила её тело и вместе с ней то же самое почувствовал Осаму. Чуя, Чуя, ты забыл очки… Накахара? Сколько раз говорить: я ничего не забываю… Дазай, осторожно! Чуя… В нас что, стреляли?.. Накахара, нет, нет… Прошу, дыши!!! — Убери руки! — закричала она и, отшатнувшись, больно ударилось локтем. Этот детский крик, что словно выстрелом прозвучал в её голове, поверг сознание в шок. Чувство страха, словно змеями расползлось по всему телу, растапливая заледенелую кровь. Дазай в недоумении смотрел на неё, все еще видя картину прошлого. Первое нападение, им пятнадцать лет. Тогда пуля попала в плечо Чуи, хотя должна была пронзить сердце Осаму. Тяжело дыша он попятился и, пошатнувшись, попытался встать. Девушка тоже поднялась с колен и поперхнувшись начала кашлять в ладони. Дазай видел, что меж пальцами стекала кровь. — Ты… Я уже видел тебя раньше, возле машины, — пораженно сказал Осаму, чувствуя, как дрожат губы. — Это была ты! — Как же не везет, — промямлила она отвернувшись, — все время сталкиваюсь с дерьмом вроде этого. Очнись, неудавшийся самоубийца, я хотела тебя спасти. — Тогда какого черта решила со мной умереть? — вскрикнул Осаму и нервно сжал кулаки. — Я правда хотел умереть! — Болван. Тебе есть ради кого жить, хотя бы потому, что тебя любят. Неужели ты так слеп, чтобы не видеть этого? Хотя, о чем это я? Из десяти процентов самоубийц только два из них принимают суицид как вынужденную меру, остальные решили просто сплясать с судьбой. Как печально выбрасывать свои жизни на ветер, словно изжеванную обертку от конфеты. — Кто ты такая? — стальным голосом спросил он, и девушка хищно улыбнулась. От того взгляда, который она бросила на Осаму, стало не по себе. — А сам как думаешь? — Мне, честно говоря, плевать на твоё имя. Ты пойдешь со мной. — Уверен? — изогнув бровь, спросила она. — Да. Дазай твердой походкой направился к ней и, схватив за ушибленный локоть, потянул на себя. В его теле кипело столько ненависти, что он готов был придушить её, хотя и не понимал, почему чувствует именно это. Сердце переполняла злоба, и сжатые зубы скрипели под этим давлением. Неожиданно девушка перехватила его руку и он не медля вцепился ей в горло. Получив в ответ сильный удар в колено, он прошелся свободной рукой по её грудной клетке и в этот момент что-то случилось. Его способность неожиданно для него самого резко сработала и, столкнувшись с чем-то не менее сильным, отразилась на самого Осаму. Будто два магнитных поля, что сошлись ударной волной они отлетели друг от друга, словно кто-то насильно оттолкнул их назад. Встретившись с твердой землей, Дазай на мгновение потерял сознание, но тут же открыл глаза. Девушка так же как и он сам чувствовала эту боль. «Что это? — подумал он, чувствуя как из носа пошла кровь. — Невозможно… Ни один человек не может отбить мою способность, если только ты…» — Не человек, — про себя прошептала девушка и поднявшись вытерла рукавом губы. — Позволь сказать, что ты очень силен. Мне еще не доводилось встречать людей, что могли бы так сопротивляться моему влиянию. Это было неожиданно. Так что ты там сказал? Я должна пойти с тобой? — Несомненно, — запыхаясь сказал он и поднявшись все равно чувствовал боль в грудной клетке. — Как же я теперь тебя оставлю? Ты подарила мне новый смысл для встречи завтрашнего дня. Он ухмыльнулся, и девушка весело улыбнулась ему в ответ. Аура между ними вновь приняла теплый оттенок, словно бы они играли во встречу старых друзей. — Как тебя зовут? — Как меня зовут? — Да, я хочу знать. — Твоя проблема в том, что ты много хочешь. Не слишком ли для душевных страданий? — Если ты убежишь, я начну гнаться за тобой. — О-о, хочешь сыграть в погоню? Я не против, только ты проиграешь. Дазай широко растянул губы в улыбке и резко рванув вперед не до конца понял, откуда такое веселье, и что вообще происходит в его голове. Им словно руководили инстинкты, и пробуждал их не кто иной, как она. — А вот этого не стоит делать. Девушка подняла руку и горизонтально махнув ею вправо вызвала трещину в твердой земле. На месте пролома заискрил небольшой свет, и вместо неё Дазай увидел себя, словно смотрел в зеркало. Земля вновь сомкнулась, будто залечивая повреждение. — Перейдешь эту черту и сойдешь с ума, — голос за зеркальной стеной звучал тихо, как будто его здесь вообще не было, — забудь то, что знаешь, и смотри только на меня. Дазай застыл, так как это сказала даже не девушка, а его собственное отражение, в которое он смотрел. Он начал медленно приближаться к нему, и приложив ладонь к поверхности почувствовал, что может продвинуть руку дальше, за это энергетическое поле. — Какая сила, — прошептал он и продвинулся дальше. — Я должен, во чтобы это не стало… Зеркало поглотило его и стена распалась. На месте небольших трещин осталось только пальто Дазая.