Сияние диких роз

 — Дазай, я вот о чем давно хотел спросить. Зачем ты отдал Акутагаве свой шейный платок, который носил в детстве? — Просто я его люблю. Вот и все. — Не втирай мне эту дичь. Ты никого не любишь, ты даже себя не смог полюбить. — А может нелюбовь к себе и есть причина, чтобы полюбить других… Или хотя бы попытаться… Дазай дернулся и сразу же начал задыхаться. Глаза горели огнем, сделать вдох казалось немыслимой роскошью и тело чувствовалось раскрошенным в мелкий песок. Отрывки детских и взрослых голосов звучали в раскаленной голове и его мысли еще как-то пытались взывать тело к жизни. — Где я? — тихо прошептал он, и изо рта полилась кровь. — Что со мной? Он чувствовал себя обнаженным, и было очень холодно. Он не мог вспомнить ни как он здесь оказался, ни почему это произошло с ним. Вокруг была лишь тьма, царящий и вездесущий мрак, словно его самого сбросили на дно адской пропасти. Звуки в голове стихли, и он едва ли приложил дрожащие пальцы к грудной клетке. — Я что… умер?.. Пальцы безвольно свесились вниз, и он мгновенно потерял сознание. Его сердце не билось.

***

Акутагава открыл глаза и поморщился от яркого света. Настольная лампа била прямо в глаза, вызывая боль в и так напряженных висках. В боку сильно закололо, когда он попытался подняться и запоздало понял, что лежит на животе. Что-то щелкнуло в области локтя, и Рюноскэ увидел присоединенную к своему телу капельницу, которая была почти пуста. Все еще находясь в прострации, он услышал медленный голос рядом с собой. — Ты как? Слышалось словно издалека, но чувства говорили, что собеседник рядом с ним. Сделав над собой титаническое усилие и облокотившись о кровать, Акутагава увидел Чую, что стоял у окна, подпирая собой подоконник. — Ничего не болит? Не читай Не дыши Не думай Просто живи Рюноскэ неожиданно вспомнил, почему эти слова так запали ему в душу. В подобном порядке их мог сказать только один человек. — Накахара-сан, — он уважительно обратился к поникшему Чуе и вяло повернул на него усталый взгляд. — Где исполнитель? — Я тебе слегка поражаюсь, — мафиози сошел со своего места и, приблизившись к кровати Рюноскэ, взял из тумбочки мандаринку, начав её чистить, — и тебя еще интересует этот мешок с мусором. После того что он сделал? — А что он сделал? — Акутагава поднялся сев на колени, и Чуя резво прикрыл его бедра. — Простите, я не знал, что меня еще не одели… — Ты правда не помнишь? — Чуя взял одну дольку в рот, сосредоточенно прожевав её и тяжело глотнул. — Совсем ничего? Рюноскэ напрягся, пытаясь свести свои воспоминания в одну точную картину. Он неожиданно стал бледнее и начал судорожно кашлять, пытаясь унять столь резкий приступ знакомого ему кашля. — Я точно не знаю, почему оказался здесь, в смысле, по каким причинам… — Ты умирал, — слегка понизив голос, ответил мафиози. — Дазай чуть не убил тебя своими наркотиками и… Он замолк явно не в восторге, что вынужден продолжать. — Я не совсем пойму к чему вы клоните? — резко выпалил Акутагава, и лицо его приняло все тот же отстраненный вид. — Дазай-сан ничего такого не делал. — Акутагава! — пораженно взвыл Накахара. — Ты издеваешься надо мной? Я самолично тащил на себе твое тело, и врачи едва откачали тебя после того что сделал с тобой этот… этот… — Но это была трагическая ошибка с моей стороны, — Акутагава присел на край кровати и пошевелил пальцами ног. — После того как мы вернулись с полицейского участка, Дазай-сан и вправду предложил мне кое-что попробовать. Это были наркотики и я хорошо знал, что не имея опыта в их приеме могу ошибиться в дозе и пострадать. Но все было не так. Он дал мне одну таблетку, а сам начал пить вино, спрятанное под столом. Внезапно ему поплохело и он упал рядом со мной. Через несколько секунд свалился и я, хотя до того имел надежду, что растолкаю его. — Хочешь сказать, что Дазай запамятовал, что напичкал бутылку с вином своими порошками и по ошибке выпил её? — Именно так, — без тени сомнения ответил Рюноскэ. — Меня скосило от одной таблетки. Очевидно, я невосприимчив к такому и у меня слабое здоровье. Все это несчастный случай. — Но это не все, что я видел, — зло выкрикнул Накахара и Акутагава сосредоточил на нем внимательный взгляд. — Ты отдал себя ему, я видел, как он насиловал тебя! «Насиловал?» — Рюноскэ поморщился, но продолжал молчать. — Позвольте спросить, а как вы могли это увидеть? Вас не было в доме в ту ночь. — Я лунатик, — слабо отмахнулся Накахара и Акутагава вновь захрипел в приступе кашля. — Хожу во сне. После того как вы ушли я планировал вернуться к себе домой, но какая-то сила вынудила меня вернутся в особняк. Я видел вас, вернее его на тебе… Как ты мог позволить свершить над собой это насилие, я не понимаю… — Вам померещилось, — глухо ответил Акутагава и, протянув руку к своей одежде, что лежала на кресле взял её, когда Чуя встав протянул её ему. — Как вообще подобные мысли закрались в вашу голову? Я его ученик, он мой учитель. На этом все. — Ты издеваешься? — Нет, — Акутагава встал за ширмой и сильно закусив губу начал одевать нижнее белье, штаны и рубашку. Заметив, что последняя ему не принадлежала, он уже было хотел об этом спросить, когда внезапно осознал суть вопроса и опять замолчал. — Я слышал, что лунатизм подразумевает под собой некоторые видения, что сплетаются с реальностью. Очевидно, вы пережили мираж. — Я знаю, что я видел, — Накахара угрюмо уставился в окно и посмотрел вверх. Кажется, собирался дождь. — Я уверяю вас, что ничего подобного не было, я не настолько предан ему, пусть он и самый молодой исполнитель в истории мафии. Не припомню, чтобы лично вам я мог лгать, и если глядя на меня вы сомневаетесь в моих словах то доказывать я ничего не буду. Я бы никогда не связал себя с мужчинами в сексуальном плане. Мне это не нужно. Полностью одевшись, он отодвинул ширму и больно поморщившись приложил пальцы к месту, где недавно была воткнута игла. Он отсоединил себя от капельницы и уже был готов выйти из палаты. — Постой! — опомнившись, Накахара дернул Рюноскэ за плечо, совсем забыв о том, что ему может быть больно. — Ты не должен покидать больницу так рано, тебе нельзя. — У меня есть обязанности, — стальным голосом ответил Акутагава, но неожиданно поникший взгляд Накахары вынудил его впасть в подозрения. — Что-то случилось? — Ты пролежал в этой больнице четыре дня, — начал Чуя и уже тише добавил: — Дазай отсутствует столько же…

***

Повсюду полыхали цветы. Их было так много, что лепестки плакали кровавыми слезами и те сразу сжигались в этой кошмарной пропасти из огня и криков. Всё смешалось, всё казалось немыслимым и нереальным. Разве человек может жить на дне пропасти, или вечно полыхать в огне? Почему кожа плавиться, а крик отдает невнятным шепотом. Даже губы разлепить не получается, они зашиты и кровоточат. Дазай оглянулся, но ничего не увидел. Все что он помнил это лишь свое имя и постоянно мучивший его вопрос. Как я здесь оказался? Почему я? Эта тьма была настолько глубокой, что выбраться из неё казалось забытой роскошью безумца без надежд. Отголоски каких-то неясных воспоминаний словно лезвиями проходились по открытой душе, и тогда Осаму понял, почему он не чувствует биения сердца. Потому что он больше не тело. Это место вырвало из него плоть, кости и кожу. Взамен распахнутой осталась лишь душа, что кровоточила как вечно открытая рана, и он плакал, плакал, плакал… — Я совсем не вижу, — шептал он, — не вижу ни лучика света, ни руки, что вытащила бы меня из этой пропасти. Почему именно сейчас? Почему я забываю кто я. Я помню лишь свое имя, обреченное на то, чтобы стать забытым. Оба, Оба, Оба… — Я должен был родиться в другом месте и другим человеком, — все так же невнятно шептал он, лежа в бездонной черноте. — Холодно… И совсем нечем согреться. Даже руки не слушаются, их просто нет. Нечем закрыть полыхающие глаза, нечем прикрыть свой позор. Лишь боль, боль, боль… Увядшие лепестки пронеслись у ног Осаму, задевая острыми кончиками поврежденную кожу и летя дальше запутались в мокрых от пота волосах. Лежащий на самом дне, обреченный сгинуть в своих собственных муках он плакал и звал на помощь, но никто не приходил. Всё просто проходит мимо.

***

Услышав о том, что Дазай исчез, Акутагава первым делом начал отслеживать дороги, по которым он в последний раз проходил. Нашлись свидетели, что подтвердили догадку самого Рюноскэ. На закате того же дня его видели у моста, но он был там не один. Последняя ниточка привела мафиози к берегу возле залива, где он и нашел пальто своего семпая. Сжимая темную ткань в своих руках, он поклялся себе, что, во что бы ни стало, но найдет своего учителя, живым или мертвым. Однако Чуя был иного мнения. — Если он утопился, его уже давно могло вынести течением в море. — Тогда пусть запустят сети, чтобы убедится, — говорил Рюноскэ, на время взяв полномочия исполнителя, и не проходило даже часа, чтобы кто-нибудь из людей оставался без работы. Накахару и самого совсем не радовала мысль, что Дазай таки совершил самоубийство, но если это было бы подтверждено, значит, Рюноскэ обманул его. Хоть вся мафия шепталась о том, что у исполнителя нет ни души, ни совести, но после того до чего он довел Рюноскэ, даже совесть такого человека как Осаму могла всколыхнуться и проявить себя. Но Дазай ненавидел лишь себя, за то что делал, или не делал. Просто ненавидел. Потому что жил и существовал, дышал против своей воли и отбирал же это дыхание у других. Акутагава особого внимания на напарника своего семпая не обращал. После того, как он наконец-то выбрался из больницы, он начал поиски и собирал информацию. Но четно. После того самого дня Дазая не видели, тело его так и не удалось найти, а маячок, который Мори Огай вшивал в тела почти всех высших подчиненных Дазай уже давно выковырял из-под своей кожи, что затрудняло задачу еще больше. Сейчас, когда он медленно выхаживал возле того самого места где нашел пальто Осаму, он лишь надеялся на то, что Дазай просто прячется где-то, неважно, из чувства стыда или отвращения к Рюноскэ. Акутагава все помнил, он ничего не забыл и не забывал. Он все еще видел склоненное над собой лицо семпая и запах его дыхания на коже. Он чувствовал, как горит от его огня, чувствовал, как умирал возле него. Все то, что Дазай сделал с ним, он все еще чувствовал внутри себя и, несмотря на плачевные последствия и дальнейший итог, не ненавидел его. «Где же ты, Дазай?» — шептал он в усыпанное звездами небо, но похоже оно не спешило отвечать. Да и кто ответит ему, жалкому подобию своего учителя, что тенью следовал за призрачным обликом человека. Еще в пещерах Рюноскэ называли холодным и безжизненным, но быть льдом тоже больно и нестерпимо одиноко. Кто из людей подобное мог испытать? Никто. Никто и никогда. Быть простым человеком с обычными проблемами казалось упрощенным вариантом настоящей жизни, что калечила и убивала, неважно слаб ты или невинен, силен или отрешен. Жизнь коснется каждого и оставит свой неизгладимый след, словно шрамом расползаясь на коже… Рюноскэ углубился в свои размышления, пытаясь предположить, как сузить круг поиска. Если бы Дазая взяли в плен, то об этом уже стало известно, а если бы его убили, то тело наверняка нашли бы. Пусть по частям, но нашли бы. Внезапно его голову пронзила догадка. А если это было неожиданное нападение? На месте где осталось лишь пальто Осаму были следы драки, кровь и какие-то трещины в земле. Но даже в этом случае последующие зацепки должны были показать, что его тело куда-то волокли, или забрали на машине. А там ничего не было, словно он в мгновение ока растворился в пространстве. Сжав между пальцами светлый кончик своих волос, он грубо ударил ногой место пролома и зашипел. Боль иглами распространилась по телу и отдала в виски. Когда Рюноскэ поднял глаза наверх, то не поверил тому, что увидел. Между удерживающими балками на перилах стояло три человека, двое из которых принадлежали к охране самого Акутагавы. А вот тот, кто стоял между ними, был Рюноскэ незнаком. Сделав шаг вперед он замер, потому что почувствовал, что не может пошевелиться. Руки и ноги застыли, словно были в вязкой смоле, а вот глаза, что по прежнему удерживали этот облик, видели, как тень легко пихнула обоих и его люди свалились вниз. Глухой звук всплеска воды вернул его в реальность. «Кто ты?» — хотел было прокричать он, но губы не издали ни звука. Они словно слепились, раскрыть их казалось невозможным. Внезапно тень опустилась в коленях и подняла что-то с земли. Этим чем-то оказалось то самое пальто Осаму, которое Рюноскэ постоянно таскал с собой в надежде, что лично отдаст его своему семпаю. Тень надела одежду на себя и сильный ветер на мостовой натянул полы пальто. Акутагава почувствовал, что его тело освободилось из этой ловушки и было поспешил вперед, когда земля под ногами задрожала и черный свет накрыл его с головой. Облако пыли, поднятое, словно от столкновения земли с чем-то тяжелым накрыло мафиози, и он тяжело закрыл лицо руками. Сильный писк похожий на ультразвук пронзил все тело и будто гнилью просачивался сквозь уши. Его резко затошнило он судорожно прижал ладонь ко рту, пытаясь унять эти спазмы и бешеное сердцебиение усилило чувство неимоверного страха, что сжимал тело, словно железными оковами. Стало действительно очень, очень страшно. Будто земля утаскивает тебя, и ты кричишь, ты не хочешь этого, а невидимые руки тянут тебя, забирают в черные недра, не давая возможности дышать. Рю… Глубокий сильный голос прорезал этот адский писк, и Акутагава в панике расширил глаза. Голос не был ему незнаком, но звучал он подозрительно близко. Вытянув руку, он попытался нащупать что-нибудь в этой темноте из облака пыли, но взгляд улавливал лишь отдаленные блики, словно солнечные лучи просвечивались сквозь черный туман. В один момент все звуки стихли, и он понемногу начал видеть. Пыль спадала на землю, оставляя на его плаще серый осадок, и тьма медленно расползалась, прожигаемая светом дня. Рюноскэ даже не видел, как небо давно заволокло тучами, и сильный дождь накрыл его с головой. Короткие пряди прилипли к разгоряченному лицу, но дышать стало легче. Боль, что терзала его тело отступила и, посмотрев на свои руки, он увидел кровь. «Это не моя кровь, — подумал Рюноскэ, так как прощупывая себя не увидел ни одной ранки, даже малозначительной, — откуда же она тогда?» Когда его взгляд метнулся вверх, то на мосту он не увидел никого, и подозрительный одиночка, что убил его людей, исчез вместе с этой неожиданной атакой. То, что это были игры эспера, Акутагава не сомневался и внутренний голос подсказывал ему, что это была иллюзия, причем его собственного мира. Он уже такое проходил однажды, еще в пещерах, когда умирал от голода. Тогда тьма так же окружила его нагоняя страх и жуткий холод, но это был мираж, голодные спазмы, игры умирающей души, что сжимали мозг. Поэтому даже сейчас Рюноскэ на задавался вопросом Кто этот человек, что напал на меня, а спрашивал себя Почему он не убил меня? Ведь мог же. В таком состоянии никто не сумел бы защитить себя, значит, целью нападающего был дугой исход. Какой? Акутагава… Рюноскэ вновь услышал этот голос, но уже более слабее, словно хрип умирающего. Его глаза еще плохо видели, но когда он посмотрел вперед себя, то в десяти метрах приметил белеющее среди грязи тело, окутанное какими-то белыми повязками. На секунду потерявшись в себе, он безвольно приоткрыл губы, и тяжело повалившись на руки начал подниматься. Дазай-сан! Сомнений быть не могло. Это обернутое в бинты тело на котором почти не было одежды принадлежало исполнителю. Акутагава на дрожащих ногах подбежал к Дазаю и склонившись над ним увидел почти полностью изрезанное тело своего семпая, и черные, словно их кто-то поджег, бинты. Ни рубашки, ни обуви, ни чего-либо еще: над Дазаем словно провели экзекуцию, и его лицо было похоже на кровавое месиво. Пальцы на руках были сломаны, несколько ребер тоже, глаза терялись во все еще выступающей крови. Акутагава резко сдернул с себя плащ, укутывая в него дрожащее тело и руками пытался смыть кровь с его лица, что таяла под холодным дождем. — Дазай-сан, вы слышите меня? Руки Осаму дернулись и он начал кашлять. С уголков губ тонкими струйками потекла кровь, плечи дергались, и грудная клетка делала короткие вдохи, а выдохи сопровождались хрипами. — Кто это сделал с вами? — Рюноскэ не узнавал собственного голоса, так он зловеще дрожал. — Кто это сделал с вами?! Дазай ничего не ответил и вконец потерял сознание. Акутагава нащупал в кармане брюк подмоченный дождем телефон, который каким-то чудом оставался работать и вне себя от гнева призывал всех богов сохранить жизнь исполнителю.

***

Холодные тени сдавливали неподвижное тело. «Неужели моя тень может быть столь уродливой? — размышлял Дазай, пребывая в забытье. — Как такое возможно?» Есть старые японские истории, которые своим содержанием могут содрогнусь душу. Маленькие, маленькие крабики, что в полную луну вылезают из своего морского убежища, привлеченные ярким призрачным светом. Но стоит им выйти на берег, как их маленькие, словно черные жемчужинки глазки улавливают рядом с собой отвратительный сгусток, похожий на пресловутый горб. Бедный крабик мечется по всему берегу, убегая от проклятущей тени, но она гонится за ним, не давая возможности передохнуть. Вот крабик спрятался в тени старой развалившейся лодки, а вот же скрывается в зарослях сухих водорослей. И нет бы ему спокойно сидеть на морском дне в какой-нибудь удобной пещерке, любоваться золотистыми рыбками, ощущать вибрацию от волн, что не переставая бьются о скалы… Он все равно будет вылезать на берег и, убивая себя бесконечными побегами будет убегать от тени даже не зная, что она принадлежит ему и они связаны тем же лунным светом. Как печально, и еще более ужасно. Маленький, маленький крабик… Дазай едва ли разлепил словно склеенные веки, но ничего не увидел. Точнее он все-таки не разлепил их. Уши улавливали тягучую теплую тишину и чьи-то тихие вдохи и выдохи. Едва ли подняв руку и приблизив её к лицу, он ощутил повязку на глазах и запаниковал. «Где я? Что происходит?» Обе ноги не слушались, благо, рука еще как-то шевелилась и он в надежде начал ощупывать пространство. Пальцы наткнулись на какой-то пушок, слегка жестковатый, но теплый. Ладонь скользнула ниже, медленно прощупывая затылок и мягкую кожу шеи. Кто-то был рядом с ним но, похоже, крепко спал. Дазай не отнимая руки пытался вспомнить, что произошло. Удивительно, но, даже не зная, в плену он или нет, жив или мертв, но присутствие чужого тепла успокаивало его и он не спешил отнимать руку. Его память словно кричала ему о том, что было до жути холодно и нужно держатся за это тепло, пока не отрубят руки. И Осаму крепко схватил пальцами жесткие волосы и сжал. Кто-то тихо начал шипеть и Осаму угадывал, как сморщилось лицо его посетителя. — Сейчас ночь или день? — спросил Дазай, хотя для него самого глупее вопроса было не сыскать. Какая разница, он все равно ничего не видит. — Вы… — голос начал воспроизводить слова и Осаму внимательно вслушивался, пытаясь понять, кому он принадлежит, — вы наконец проснулись, Дазай-сан. «Дазай-сан? Так может говорить лишь один человек» — Рюноскэ, — едва ли не молящим голосом Дазай поднял обе руки, пытаясь нащупать его в царящем мраке и почувствовав, что тот поднялся и приблизился, сжал пальцы на ткани его одежды, — приблизься. Акутагава с опаской наклонился к Дазаю и тот обхватил его дрожащими руками, сжимая худую грудную клетку и ощупывая пальцами ребра. Тот в свою очередь тоже обнял его, понимая, что Дазай чего-то боится. Но пока не знал чего именно. — Вы пролежали в таком положении несколько часов после того как вас нашли, отдыхайте, — слабым голосом начал Рюноскэ и Осаму сжал его еще крепче. — Ты такой теплый, — его голос дрожал словно сухие листья и ветер, что неизбежно сорвал бы их, словно дышал Осаму в спину, — ты можешь обнять меня сильнее, я не могу согреться. Акутагава боялся слишком близко приближаться к Дазаю. Тот еще не знал насколько сломлено его тело и Рюноскэ в свою очередь боялся сделать семпаю больно. — Дазай-сан, вы можете вспомнить, что с вами произошло? Мафиози не ослабляя хватку глубоко вдохнул в себя запах одежды Рюноскэ. — Я все помню, — уже более уверенным голосом произнес он, — но сейчас хочу думать не об этом. Пожалуйста, ляг на меня, мне очень холодно. Эти тонкие одеяла не согревают меня, а бинты на теле кажутся ледяными. Рюноскэ хоть и со страхом, но все же поднялся со своего места и, подойдя к окну, задвинул шторы. Комната сразу же погрузилась в полумрак, и зажег настольную лампу он взял лежащее в ногах Дазая тонкое одеяло и накинул себе на плечи. Когда он согнул ногу в колене, чтобы без лишних неудобств взобраться на кровать, руки Дазая дрогнули и затряслись. — Судороги, — почти невнятно прошептал он, пытаясь подавить в теле дрожь. Акутагава мягко взял его за перебинтованные запястья и лег на него сверху, попутно натянув одеяло. — Когда я вас нашел вы были весь в крови, — начал он, все еще чувствуя неловкость и ощущая ритм биения сердца Осаму, — тело изрезано, а глаза… — Действительно, — Дазай обнял дрожащими руками Акутагаву и продолжил: — Почему я ничего не вижу? Что с моими глазами? — Они на месте, — холодно ответил Рюноскэ и, пытаясь как-то приободрить Дазая, начал гладить кончиками пальцев забинтованную руку, — просто на первый взгляд показалось, что кто-то пытался их выцарапать. Вообще все было странно. Я все еще не могу понять, как такое может быть и… — Этим кто-то был я, — стальным голосом сказал Осаму и скрипнул зубами, — то место, где я был, было похоже на ад. Я помню все в мельчайших подробностях, и знаешь, это не похоже на сон умирающего. Это происходило в действительности. — Когда я прибыл на место, где нашли вашу одежду, я понял, что вы еще живы. Но потом, — Акутагава сделал паузу и Дазай почувствовал, как он напрягся, — потом момент превратился в кошмар. Это была работа эспера, без сомнений, но подобная сила… Я впервые ощутил на себе столько страха и ненависти, это не было похоже на человеческие эмоции. Так больно телу человека может делать только душа, плененная воспоминаниями прошлого. Самого трагического прошлого. Но как только этот кошмар закончился я увидел вас, примерно в десяти метрах от меня и сделал вывод, что кто-то спрятал вас за невидимой зеркальной стеной, что отражала пространство и мешала нам увидеть вас. Вы пролежали там четыре дня. — Ты как-то слишком осведомлен об этой силе, — неуверенно сказал Дазай и Акутагава резко поднял на него взгляд. — Да, осведомлен, — прошипел он, в упор смотря на белую повязку, что скрывала глаза Осаму, — потому что вы исчезли и я должен был что-то с этим делать. Продолжая свои поиски я нашел бумаги, что вы забрали из хранилища и наткнулся на несколько записей, где описывалась похожая сила. Но я не думал, что вы цель этого эспера. — Я не был её целью! — Её? — пораженно повторил Акутагава и почти замер. — Убийца… это была женщина? — Скорее девушка, — угрюмо ответил Дазай и откинул голову на подушку, — это была та самая особь, что повстречалась мне на дороге, но она не киллер. Она… — Дазай-сан, — неожиданно тихо окликнул его Рюноскэ и Осаму руками нащупал его лицо, что все еще взглядом было направлено на него, — вы сказали, что помните все… А то, что было до вашего пленения, тоже помните? — Я помню, что звал тебя, когда был в бреду… — Я не об этом спрашиваю… — Скажи, мы в этой комнате одни? Вопрос был поставлен в такой форме, что любой из ответов мог сулить дополнительные проблемы. Акутагава и сам не знал, зачем завел этот разговор, но впервые не смог промолчать. Когда Накахара все же отпустил его для поисковой операции, Рюноскэ кинулся в одиночку в город и, блуждая меж дебрями, позволил себе вспомнить все. В его памяти это выглядело настолько ужасным, насколько прекрасным это можно было ощутить. Он отказывал себе даже в возможности сравнений того, что чувствовал он сам, и что чувствовало его тело. Словно тонкие паучьи нити его жизнь была разорвана на куски, и единственный, кто оплел остатки паутинки меж своими пальцами был именно Дазай. В один момент он разрушил между ними, казалось бы, такие стальные границы и из-за своей слабости Рюноскэ уступил. Люблю ли я его? И если люблю, то, что это за любовь? Человек может задать себе подобный вопрос, но размытый облик из мира теней не может спрашивать себя об этом. Тот кто провел начало своей жизни во тьме даже выйдя на свет будет продолжать нести ад в своем сердце. Что для него сделал Дазай? Проявил жестокость или милосердие? В ту саму ночь, что он сделал? Подчинился своим демонам и сдался или же что-то почувствовал по отношению к своему кохаю?.. Как любят люди, почему они любят вообще, и стоит ли принимать во внимание всего одну ночь?.. Почему он должен думать об этом? Он сделает все что прикажут и даже больше. Однако такой человек как Дазай всегда будет стремиться зайти дальше, туда, где вообще ничего нет и в этой пустоте можно будет затеряться… — Мы одни, — тихо ответил Рюноскэ, выйдя из своих раздумий. — Что дальше? — А что дальше? — спросил Дазай и Акутагава чувствуя, что в нем нуждаются, положил свою голову на грудь Осаму. — Даже через бинты я чувствую, как ты побледнел. Ты сразу же начинаешь медленно дышать, от того твоя кожа белее молока. — У меня давление 90 на 60, почти как у трупа. — Это из-за событий той ночи? Акутагава не стал отвечать, полагаясь на мысли Дазая. Он не хотел говорить об этом, хотя уже чувствовал себя виноватым, что поднял эту тему. Обо всем нужно забыть. — А я бы не хотел забывать, — словно прочев его мысли, сказал Дазай и болезненно поморщился, — я даже улыбнуться не могу. Прости. — Впервые вам трудно быть собой, — заметил Рюноскэ, на что Дазай лишь хмыкнул. — Люди вообще не умеют видеть, даже когда ты показываешь им свою боль. Мои шутки направлены на то, чтобы смеялись другие и, вряд ли, чтобы повеселить меня самого. Поэтому, когда шут в лице меня начинает быть истерику, он лишь растягивает губы в неправдоподобно широкой и странной улыбке, будто сам смеется над собой. Но я не смеюсь. Эта улыбка причиняет боли больше чем спазмы в изнуренном саке животе. Мне не смешно, но должно быть смешно другим. Так легче себя одурачить, будто твои игры имеют смысл. Полуприкрытое окно отошло в сторону, и холодный ветер беспрепятственно проник внутрь. Несмотря на то, что Акутагаву согревало одеяло, он все равно поморщился и вздрогнул. Он не любил холод. — Я вот однажды сказал себе: в какую бы бедность я не окунулся, у меня всегда будут хорошие одеяла. Сейчас я приемник лидера Портовой Мафии, а согревает меня мальчишка, которого я довел до последней черты. — Знаете, так далеко я еще не бывал, — Рюноскэ сильнее прижался к Дазаю, чувствуя, что сдавил ему грудную клетку, — это похоже на смерть. Дазай-сан? — Что? — Вы меня любите? Неловкая пауза, что стремительно перерастала в неудобную и волнующую тишину. Осаму немного поерзал под одеялом, чувствуя на себе вес чужого тела, и как бы он не хотел, а все же не смог бы сбежать. Еще неизвестен точный подсчет его личных ранений. — Я никого и никогда не любил, — прохрипел он и, прочистив горло, продолжил: — Даже себя. Так чего же ты ждешь, спрашивая меня об этом? Я не умею любить, как любят люди, этой простой фальшивой любовью, а кроме плотских забав я больше ничего не знаю. Есть романтика, чтобы завлечь, есть способы, чтобы возбуждать. О какой из этой псевдо любви ты говоришь? — Я могу стереть из памяти ту ночь и её последствия. Хотите? — Хочу, — одними губами ответил Дазай, — так будет лучше. Так мы сможем жить. — Ну, тогда оставьте мне хоть что-то, — почти взмолился Рюноскэ и волнующе прижался своими губами к губам Дазая. Тот опешил, но разрывать поцелуй не стал. Это тягучее сладкое тепло, что разливалось по телу, было похоже на солнце, что согревает заледенелую кровь. И что делать существу без сердца, когда кто-то видит в нем надежду? Разве что сорвать цветок его невинности и растоптать, смешать со своей болью, чтобы это счастье не досталось другим. Но я тоже, тоже хочу быть счастливым. Почему я должен медленно умирать в себе, когда так же как и все остальные жажду того, чтобы любить и быть любимым… Мир несправедлив. И Осаму вкушал эту несправедливость через чужие губы, много-много раз затерявшись в чужом очаровании. Даже сейчас это не отличалось от обычных его игр, за исключением того, что он вовлек себя в любовную связь с мужчиной. И этот мальчик, что трусливо обнимал его и прижимался к нему, был самым жестоким убийцей в мафии. Когда Акутагава в страхе медленно отстранился, его глаза были закрыты, а губы слегка приоткрытыми. Он чувствовал влагу своего семпая, и чувствовал вкус, что был похож на сладость. Больно было почти до слез. — Нет, — Дазай неожиданно обхватил его руками за талию и притянул к себе, — поцелуй меня еще. Рюноскэ немедля вновь прижался к нему, уже в более требовательной форме, обнимая его за шею и приседая на его бедрах. — До того как ты нашел меня, моё тело словно ели изнутри, раздирали плоть, пытаясь добраться до внутренних органов. А теперь я чувствую, что кто-то исцеляет меня и мне больше ничего не нужно. Пожалуйста, прикоснись ко мне и дай мне увидеть тебя. Рюноскэ осторожно снял с него повязку и лиловый цвет кожи вокруг век терялся в темноте комнаты. Дазай попытался открыть глаза, но чувствовал лишь боль. Он слабо ткнулся лицом туда, где билось сердце Рюноскэ и пытаясь дышать глубоко обнял своего кохая еще крепче. Акутагава же полностью потерявшись в себе лишь слабо вдыхал запах его волос, что как ни странно пахли вишней и зелеными листьями молодой сливы.