Сияние диких роз

Комната просто источала запах смерти. Застрявшие пули в прогнивших от сырости стен, выбитые двери, лужи крови, что своим бордовым оттенком напоминали уродливые коврики для благородных овчарок и этот жуткий вой… Человек, сидевший в центре комнаты, что тяжело подпирал табурет, стонал в сомкнутые на лице ладони. В какой-то момент его левая рука слабо опустилась вниз, и уже на полу он нащупал свой пистолет и поднял его. Он чувствовал, что в спину ему бьет слабый уличный свет, но подняв глаза вперед увидел лишь этот жалкий деревянный скрипучий пол. Он уже несколько минут застыл в этой позиции и все ждал и ждал. Чего? Он и сам до конца не знал, просто надеялся, что сможет использовать свой последний патрон и не думать о том, о чем размышляет сейчас. Время текло адски медленно, в голове стучали стрелки воображаемых часов. «Возьми его в рот, ты же хочешь этого. Так станет легче» Настойчивый голос пробирался в темные уголки сознания и надавливал на самые болезненные точки. Что ему было нужно, а главное, зачем он это шепчет? Ведь если умрет он, то и голос исчезнет. Как-то неправильно жить в паре с тем, кто желает тебе смерти. Дазай молча открыл глаза и его блуждающий взгляд осмотрел выбитую дверь и еще раз остановился на лужах крови. Брызги запачкали ему пальто, рана на голове кровоточила, а пальцы все еще ныли, так он чувствовал эту боль. Он пошел на задание едва живым, еще не успев отправится от своего недавнего недуга и, бросив все силы на кровавую месть, пожинал плоды своих трудов. Где-то сверху жалобно завыл ветер, сквозняк холодным потоком пробежался по темным волосам, слегка задев собой открытую рану. «Где же ты, где же ты, где же ты?.. — неустанно повторял он, пока вертел в руках пистолет. — Мне было так хорошо, когда ты меня убивала, моя любовь… Где же ты, где же ты, где же ты…» От конца к началу, и история вновь повторяется. В голове течет расплавленный песок, в глазах блики и размывающиеся пятна, что своим темно-голубым оттенком всколыхнули темное пространство. Кожа горит от пота, одежду словно приклеили, и отодрать её можно лишь с кожей. Сейчас он один и никто не мешает ему думать. «Мысленно, мысленно… Пистолет, враги, бомба, базука… Десять убитых и одна бутылка саке… Боже, я уронил бутылку саке, какая трагедия» Вспомнив об этом, он занервничал еще больше и начал сдувать с рукавов невидимые взору пылинки и, стараясь не дышать глубоко, прятал глаза в тени ночи. Он один, всегда один и так будет всегда. Акутагава, Чуя… Мори Огай, Анго, наемные убийцы… «Надо будет сделать совместно фото, надеюсь, меня с ним и похоронят» Невозможно на словах описать того, кто сходит с ума. Представьте, что вам в голову залили раскаленную лаву и, выбросив в реальный мир, говорят: «Живи как все, ни в чем себе не отказывай». А ты, черт возьми, отказываешь, ибо желанная свобода отобрана навеки и ты раб, раб обстоятельств, раб своей жизни, раб своих надежд. И ни намека на спасение. Дазай резко распахнул глаза и, не мигая, уставился в одну точку. Пистолет в его руке, что еще слабо дымился после совершенных атак начал подниматься вверх, и уже в области лица Осаму мягко обвел дулом по своей щеке и коснулся кончиком губ. Он провел языком по основанию и, чувствуя, что он еще горячий, слабо улыбнулся. Дуло ткнулось в преграду в виде зубов, и осторожно приоткрыв губы он впустил его в себя, не стараясь взять глубоко, а просто поместить удобно во рту, ни в чем себе не отказывая. Он продлевал удовольствие и тяжело дышал, пытаясь сконцентрировать свои мысли на чем-то хорошем, но ничего в голову не приходило. Только он и этот пистолет, комната вокруг него застыла, а он сам пленник земных цепей. «Стреляй, — навязчивый голос в голове вновь дал о себе знать, — нажми на курок, и все закончится прямо сейчас» Какой-то неразборчивый хрип вырвался из его горла и, понимая, что вот он, долгожданный конец, Осаму снял предохранитель и приготовился к лучшему. К сожалению, как и всегда, его настигло худшее.

***

— Слабоумный придурок. Чуя сделал неровную затяжку, наблюдая как Дазай облокотился на серый подоконник того же дома где произошла перестрелка и молча уставил свой взгляд вверх. Небо было темным, даже звезд не разглядеть. — Во всем своим плюсы, — медленно начал он и тихо вздохнул, — еще никому не удавалось направить на меня пистолет так, чтобы выстрелить. Более того, чтобы попасть цель. Похоже, даже мои руки дают осечку. — Если ты не можешь найти причину чтобы жить, то почему бы тебе не подыскать способы, чтобы иметь смысл просто продолжать существование. — Что ты имеешь ввиду? — Я о том, — Накахара задержал взгляд на потресканном потолке и нахмурился, — что некоторые люди задают себе темп. Займись чем-нибудь полезным для себя, скажем, написание мемуаров. В твоем случае это самый лучший вариант. — Написать книгу о себе и умереть? — глаза Дазая заблестели, и он слегка улыбнулся, чем придал своему лицу не такой отчужденный вид. — Похоже на мечту. — Я никогда не мечтал о чем-то подобном, — Чуя молча вытащил еще одну сигарету, но у его зажигалки закончился бензин, — проклятие. Находясь в непосредственной близости с тобой даже мои приборы начинают подводить. Пройдись куда-нибудь. Чуя хотел развеселить Дазая, потому что обычно, когда он злился, Осаму сразу же подстебывал его еще больше, и их продуктивный диалог давал свои неизменные плоды, в виде драки или громких ругательств. Но раньше Осаму это веселило, а сейчас он был похож на умирающего. — Ладно, — мрачно согласился он, и круто повернувшись направился к выходу, — прости, что из-за меня ты впадаешь в депрессию. Видимо, это моя карма. Как только тень Дазая скрылась за поворотом, Чуя сильно сжал зубы. Впервые в жизни он почувствовал себя виноватым и ему стало стыдно, будто бы он намеренно обидел Дазая. Всего несколько часов назад весь переулок был буквально погребен в выстрелах и погонях. Ловили одну банду, что отделилась от правительства мафии, и чтобы задавить бунт в зародыше было принято решение убить их в самом начале возможной войны. Пятьдесят с лишним человек были приговорены к смертной казни и, конечно же, персона исполнителя должна была присутствовать при этой кровавой экзекуции. К слову, сам исполнитель превзошел все ожидания. Дазай мало того, что вычислил их местонахождение, он еще и внедрил к ним крота и избавил бунтующих от запасов оружия, так что все закончилось быстро. Обстрелянный дом, куда загнали остатки отчаянных, был ввергнут в полнейший хаос и среди всего этого ужаса мелькал лишь один облик. Облик самого молодого исполнителя в истории мафии. Дазай был кровожаден. Это знали все. Дазай был беспощаден, и в этом не сомневался никто. Вырезая сердца своих недругов, он увеличивал возможности мафии, приумножая её власть и подтверждая авторитет. Но каждый раз, когда он смачивал свои руки в этой грешной блудливой крови, он словно терял сам себя, забывал себя истинного и тонул вместе со всеми в земных пороках человеческого зла. Понятия добра были ложью, он был в этом уверен, и принимая лишь закон братства и семьи не мог не исполнять приказы. Но даже Мори-сан видел, как медленно умирает Осаму. Он становился все более отчужденным, все более молчаливым и не спасало ничего: ни доступные женщины, что казалось бы, должны растопить холодное сердце мафиози, ни деньги, что текли рекой. Да, Осаму был очень богат, об этом знали все, но глядя на него нельзя было в этом убедиться. Никто не знал, как он тратит деньги, куда они уходят. У Дазая, в отличии от других исполнителей, не было ни своего бизнеса, ни домов, ничего. Только он сам и его работа, от которой хотелось бежать на край света. Но этот край всегда был перед его глазами, и он медленно падал в пустоту. Один раз, это было очень давно, Дазай позволил одному из убийц направить на себя пистолет. Когда он и его люди закончили работу и, повернувшись, направились к своим машинам, двое из, казалось бы, мертвых людей направили на него свои пушки. Как исполнитель не заметил их засаду, никто не знал. А может он не желал замечать, что они прячутся? Когда их цель повернулась к ним, те двое застыли. Дазай широко улыбнулся и сделал два шага вперед, слегка поклонился им, едва опуская голову, словно приветствовал их. Его руки отошли в сторону, черное пальто разошлось, открывая грудь в запятнанной белой рубашке и он ждал. Терпеливо ждал, пока всего одно нажатие на курок даст ему желанную свободу от мафии, обязанностей, всего мира и прежде всего его самого. Освободится от прогнившего насквозь тела и наконец стать ничем. Потеряться в безвременье и не дышать, все в точности как он мечтал. — Что вы смотрите? — раздраженный голос Дазая вынудил обоих напрячься. — Я даю вам шанс. Убейте меня. Но убийцы не успели выстрелить. Их тела были вывернуты, а позвоночник в мгновение ока свернулся в дугу. Тогда его спас Чуя, хотя Дазай был уверен, что тот его проклял. — Идиот! — уже вернувшись в особняк, он грубо накинулся на напарника. — Ты бесчестный ублюдок. Я никогда ни о чем не просил, зачем вмешался? От его злобного, полного немного отчаянья голоса, Накахара вскипел и с одного удара вынудил Осаму отлететь к стене. Тот сильно ударился головой, но пыл свой не потерял. — Я лишь ничтожество, — шептал он, точно потеряв голос, — а ты лишь кукла. Тебе приятно, когда дергают за ниточки? Мне нет. Оставь меня в покое, тебе не понять, что я чувствую. Накахара проследил за ним отчужденным взглядом и круто повернувшись удалился прочь. Стекающий кровью Дазай так и остался лежать, попутно давясь грубым, переходящим на визг смехом.

***

— Налей мне как обычно. Дазай протянул руку к чайной чашке, в которой плескалось теплое саке и одним глотком осушил её. Слишком мало. — Дазай-сан, — медленно протянула девушка сидящая рядом с ним и лениво обмахнулась веером, — вы сегодня такой задумчивый. — Ты очень милая, — так же медленно ответил Дазай. Просто чтобы ответить. Он даже не слышал вопроса девушки, просто среагировал на голос. — Но ведь вы останетесь на ночь? Вас так давно не было, Мири-тян волновалась и переживала. Ведь вы работаете на таких опасных людей. Эта девушка, Мири-тян, в каком-то смысле была фавориткой Дазая, и числилась в его списке не иначе как возможность забвения. Это заведение в районе красных фонарей было особенным из-за того, что дешевый бар и не менее дешевая гостиница привлекали различных отбросов общества. Иными словами — бедных людей с улицы. Их поникшие взгляды, полны усталости слова и громкие хрипы, когда они давились очередной порцией алкоголя… Дазаю это нравилось, тут он чувствовал себя живым. Когда ты сам проклят, то среди счастливых людей будешь чувствовать себя едва ли не уродом. Но стоит поменять среду обитания, как с радостью обнаруживаешь, что есть место на земле, где существуют неудачники подобные тебе. Так было и с этим баром. — От тебя несет другим мужчиной, — сказал Дазай, когда девушка села ему на колени и он слегка оттянул её волосы, — жутко воняет. — Что? — возмутилась она. — Да как такое возможно? Я пахну лучше чем июньские розы, я забочусь о своей чистоте. — Согласен, — кивнул Осаму и отвернулся, — ты так красива снаружи, что я удивляюсь, как ты можешь быть столь уродливой внутри. Может быть ты потому уродлива душой, что туда не добраться ни пахучим смесям, ни мочалке? — Однако, когда я любила вас, подобных слов я не слышала. — Чего только не скажешь, чтобы кончить с удовольствием, правда? — Вы просто монстр, — возмутилась она и, быстро встав, направилась к другому столику. Дазай молча повернулся к своей выпивке и, сделав очередной глоток, почувствовал невероятную усталость. Он очень любил это место, хотя мог позволить себе времяпровождение в лучших заведениях Йокогамы. Но эти стены, что впитали в себя запах табака, и потресканный потолок, что отдавал желтизной, действовал на нервы успокаивающе и умиротворенно. Старая стойка, нетрезвые клиенты рядом, дряхлые стулья, горячий абсент и полно доступных женщин. Внизу была баня, еще ниже — склад продуктов, где была заниженная температура воздуха. Самое то, когда обдолбанному клиенту нужно отрезвится. Хозяин, очень хороший человек, не позволял себе выкидывать опьяневших крыс из заведения, а заботился о самых отчаянных и помещал их в этот склад. Отоспишься в холоде, понежишься в теплой водичке и можно вновь учиться ровно дышать. — Что, плохой день? — хозяин заведения поставил перед Осаму несколько консервных банок и методично начал открывать их. — Как оно? — Да неплохо, — ответил Осаму и сразу же выпрямился. Он был тронут, что хозяин заговорил с ним так непринужденно и впервые за несколько дней на душе потеплело. — Вы угощаете? — В прошлые разы ты переплатил, так что считай, что это угощение. Он откинул крышку, представляя Дазаю консервированное мясо крабов и улыбнулся. Дазай на мгновение застыл и так же дружелюбно улыбнулся ему. Эти глаза должно быть похожи на те самые, отцовские. Любящие и благородные. — А как… как вы поживаете? — слегка замявшись, спросил он, вынимая палочками мясо крабов. — Как жена? Слышал, ваша дочь пошла в школу? — Ах, эти вечные заботы, — отмахнулся хозяин и начал протирать темную поверхность, — столько забот и затрат. Пытаемся выживать, но сейчас поспокойней, а раньше едва ли могли наскрести на еду. Вот ради дочери и держу это заведение, это мой хлеб и молоко. — А для нас молочка не найдется? — рассмеялся Осаму, чуть подавившись мясом. — Не плеснешь мне в бокал своей любви, хозяин? — Безнадежный, — без иронии ответил мужчина и дружественно хлопнул Осаму по плечу. Тот вновь застыл и его щеки покраснели. «Как же тепло, словно к тебе говорят, потому что ты важен, а не потому, что ты очередной гуляка со своей трагической историей. Словно отец, что дает мне совет, а я, маленький негодник, никак не могу сосредоточится на учебе. Как печально…» Едва ли не заплакав от подобных мыслей, Осаму отложил палочки и притронулся к бутылке. Хозяин молча наблюдал как он пьет из горла. — Может тебе хотя бы тостов сделать? Нельзя же всухую пить, отравишься еще. Да, черт подери, он знал, что такое может быть, но даже несмотря на спазмы, которые уже давно мучили его все равно продолжал пить. Бывали времена, когда он напивался каждый день и счастье, что его забирали услужливые проститутки и давали ночлег в своих дешевых комнатах. Запах пыли, саке и французских духов, — вот как проходило утро после очередного вечера в паре с бутылкой. Смешнее всего, что это не давало облегчение, лишь оставляло чувство горечи, хотя куда уж больше… Осаму молча потеребил свое пальто, что держал на коленях и чувствуя, что пальцы начинают неметь немедля склонил голову. Хотелось спать, а лучше — умереть. Вот просто так взять и заснуть, облокотившись о стойку бара. Закрыть глаза и избавить свою душу от кошмарного сна. Запах крабов, абсента, негромкая музыка… — Моё почтение, — голос, что раздался рядом с ним, вынудил его медленно задрать голову и сонными глазами посмотреть на потревожившего его человека. Это был Анго Сакагучи, разведчик Портовой Мафии, который недавно вступил на эту должность. — Ах, так это ты, — вяло отмахнулся он и уставился на стеллажи с алкоголем. — Принес, что я просил? — Ситуация серьезная, — Анго поправил очки и Дазай почувствовал раздражение. Он вовсе не хотел, чтобы его видели таким. Вид у него был жалкий, он и сам об этом знал, но иногда же хочется упасть по самое не хочу, и чтобы тебя никто не видел. Это был своеобразный ритуал его сердца, чтобы очиститься. — Знаешь, когда приятней всего дышать? — Дазай перебил его, и поток слов Анго остановился. — Когда легкие, буквально просмоленные дымом, втягивают в себя чистый воздух. Но, чтобы это почувствовать, нужно всю жизнь дышать смогом. — Это очевидные вещи, — хмуро ответил тот и продолжил. Он знал, что Дазай такой вот человек, но молча игнорировал подобное поведение. Его задача лишь донести информацию к ушам исполнителя. — Тот человек, которого ты ищешь, он… он словно не существует. Те скудные данные, что ты предоставил, не сильно продвинули дело, но радует то, что ищем не мы одни. В Йокогаме были подобные случаи, но каждый раз они носили разный характер. Она не киллер. — Знаю, черт подери, — раздраженно ответил Дазай и, посмотрев на Сакагучи, сузил глаза: — Я всего лишь хочу её найти. Неужели тебе, как главному разведчику, это сложно сделать? Всего лишь найти человека. — Значит она не человек, потому что найти хоть одну зацепку просто невозможно. Она словно растворилась в тумане, её не существует. Ты часом не придумал её, Дазай? — Следи за тоном, — почти прошипел мафиози, и Анго взглотнул. — Ты что думаешь, что, раз я пью и меня можно встретить в таких вот местах, то подобный тебе может вот так вести со мной беседу? Я проявил к тебе уважение, дав времени больше, чем ты заслужил, и каков ответ на мою доброту? Твой грубый тон раздражает меня, а презренный взгляд просто выворачивает. Обращайся ко мне по статусу и должным образом, иначе последняя пара обуви, которую ты наденешь, будет бетонной, и прогуляешься ты в ней по дну залива. Ты все понял, Анго Сакагучи? — Да, — очень тихо ответил он и свернув бумаги запихнул их в портфель. — Это все что я узнал. Вы довольны результатом? — Если это все, тогда можешь идти. — Мне оставить документы? — В этом нет необходимости, ты ровным счетом узнал ничего. Анго медленно встал и, поклонившись, удалился из бара. Его разрывало от чувства гнева к этому человеку, что, несмотря на свой паршивый характер умудрялся быть одним из лучших. — Бедный Анго, он так похож на других людей, — протянул Дазай и закрыл глаза, — они-то не понимают, что вся эта гордость и возвышенное положение за труды идет от того, что ты больше ни на что не способен, а то, что делаешь, убивает тебя самого. Какие глупцы. Уж лучше бы я родился в семье рыбака и всю жизнь ловил рыбу, чем дергал за крючки пойманных в сети идиотов. Моя рыбалка самая худшая из всех. Вот и трагедия моей жизни.

***

Она никогда не знала, что значит прощать. Возможно в её груди плескалось некое чувство сострадания, но этот огонек быстро угасал, когда приходилось иметь дело с реальностью. Мир губил всех. Человек это не просто тело, но это не только душа. Сам человек — это слабое, ни на что негодно существо, что было создано, чтобы укротить тех, кого нельзя было убить. Что станет с душой помещенной в клетку эмоций и безрадостного существования? Она начнет медленно увядать, теряясь в себе, пока вконец не забудет себя и останутся лишь инстинкты. Чувство голода, чувство стыда, жажда насыщения, возможность потомства, полное отрешения от одиночества. — Это скучно слышать и должно быть так же скучно читать, как думаешь? На самом краю обрыва было холодно и ветрено. Очень редкий шанс оказаться здесь и быть полностью уверенным, что тебя не остановят. Ночной ветер освежал своей прохладой, а темное небо пряталось в искрящих надеждой глазах. — Я хочу умереть, — тихий голос разразил тишину, и она опустила голову вниз. У её ног лежал молодой юноша, что преданно прижимался к ней. Его знобило, он отчаянно искал источник тепла, но не находил его. Печальная участь. — Я привела тебя сюда не для того, чтобы убить. Я хочу дать тебе свободу от всего, что убивает тебя. — Только ты видишь меня настоящего, — прошептал он и заплакал. Не так как плачут в кинофильмах или на публику. Это были громкие всхлипы в пустоту, что окружала обоих. Настоящие слезы боли и ненависти. К самому себе… — Вставай, — она протянула руку, и он мягко возложил в неё свою ладонь. В густой траве тихо пели сверчки, а дальние огни оживленного в ночное время города были похожи на отблески ярких салютов. Даже отсюда было видно колесо обозрения, что медленно прокручивало каждый круг, снова и снова. Бесконечное, ничего не значащее движение. — Посмотри, — парень обнажил белеющие во тьме запястья, показывая толстые уродливые полосы шрамов. Некоторые были зашиты. — Я так отчаянно пытался доказать себе что смогу жить и вот результат. Я доверился человеку, что предал меня и вновь пытался покончить с собой. Она поспорила на меня и, забрав мою любовь, покинула мой мир, что я делил с ней. Разве же это справедливо, играть с человеческим сердцем, а затем словно в детской забаве так просто разбить его на куски… Я не понимаю… Она молча смотрела на толстые нити шрамов и легкий ветер касался его волос. Светлые локоны парня закрыли его лицо, словно пытаясь скрыть слезы, и он протер губы рукой. Сухие обветренные губы, что еще недавно держали между собой дешевую сигарету. Ранки на пальцах не успели зажить, а впалая грудь вздымалась под тонкой футболкой. Он был так прекрасен в своем одиночестве, что от этого хотелось умереть. Сколько ему подобных? Сотни, быть может, тысячи? Сколько увядших цветов юности было сорвано и растоптано, просто ради забавы, просто ради веселья? Вот так всё и заканчивалось. Самая романтическая история двух влюбленных — это всегда трагичный финал. Люди читают об этом, смотрят про это кино, но им никогда не понять, что кроется за этой несчастной красотой. Пустые крики в ночи, разрывающее тебя изнутри сердце, агония боли, разорванная кожа… Чем еще доказать свои страдания, что еще сделать, чтобы тебя увидели таким каков ты есть на самом деле — несчастного и одинокого человека, который просто ищет тепла, пусть даже не навсегда. Хотя бы один миг, а потом умереть. — Мне так жаль, — шептал он, подходя к краю, — но я благодарен судьбе за то, что встретил тебя. Теперь мне не так страшно сказать этому миру прощай. Жаль лишь, что я уйду и никто не услышит как прервется моё дыхание. Спасибо тебе Он едва слышно прошептал эти слова и, касаясь кончиками пальцев теплой ладони, начал наклонятся назад. Он улыбался, и его улыбка ушла вместе с ним. Когда несчастное тело утянуло назад, ни один звук не прервал шума от падения и соприкосновения с водой. Все было кончено. Он больше не живет. «А жил ли он вообще?» — подумала она и, схватившись за сердце, начала судорожно дышать. Это всегда было больно, но это было необходимо. Искать самоубийц, провести с ними последние минуты, проследить взглядом за испуганным глазами, что наблюдают как лезвие разрезает кожу или когда руки сами делают себе петлю. Её пальцы сжимали тоненький брелок с ключами. У этого парня была своя комната, которую он снимал у одной полубезумной старухи. Он оплатил свой месяц, и теперь она может пожить у него. Потом снова эти поиски и чувство боли от того, что она видит. Да. Касаясь их, она чувствовала всю печаль их несчастного существования, всю ту боль, что преследовала их по жизни. Пропустить это через себя, слушать, как они дышат тебе в грудь и горячие слезы, что опаляют кожу. Это совсем не тот мир, в котором живут люди, хотя среда обитания остается прежней. Мир самоубийцы похож на закрытую ото всех территорию, и её хозяин всегда убеждает ждать того, кто заблудится в его дебрях. Просто, чтобы не чувствовать себя одиноким. Просто, чтобы чувствовать себя живым. Её ослабевшие ноги задрожали, колени подкосились и она упала спиной в мягкую траву, больно ударившись головой о твердую землю. Все его воспоминания, все те мелькающие картины в голове приносили боли больше, чем удары плетью или нагачом. — Как же человек глуп, — думала она, смотря в темное небо, — когда может любить — не любит. Когда не хочет предать — предает. Вот и вся история борьбы за так званое счастье. Вот и вся трагедия несчастной любви. Она в последний раз прокрутила в голове имя этого юноши и, зарывшись лицом в воротник своего пиджака, погрузилась в усталый сон.

***

Накахара Тюя. «A Bone» Посмотрите на это, это моя кость, кончик кости, оторванный от своей плоти, отвратительный, заполненный в скорби, ведь это дни нашей жизни; торчит тупая кость, выцветшая под дождем. Там нет сияния к нему, невинная, несчастно белая, поглощенная сухим дождем, гонимая иссохшим ветром, едва ли отражая небо. Смешно воображая видеть, ту кость, возложенну на стул, и в ресторане, упакованную в жабры, едят и варят кость вживу. Посмотрите на это, это моя кость, это я, что пристально смотрю, и удивляюсь, странно, в былом моя душа осталась позади, и он еще вернулся, где его кости? смел ли я взглянуть?.. На половине мертвой травы, на берегу ручья, в моем родном городе, стоя, смотрю — кто там? Это я? Торчащие кости, бесконечно тупые, под высоким щитом. (В моем переводе. Это поэма, так что рифмы как бы быть не должно, но даже с английского переводить затруднительно, поэтому я использовала несколько своих литературных объединений, чтобы проще и красиво было читать, потому что абсолютно оригинальный перевод, который я тоже сделала, очень сложный на восприятие, поймут не все, вернее никто) В одном из трудов Дадзая я увидела фразу в которой говорилось, что главный герой мечтал бы писать стихи, если бы имел больше трудолюбия и терпимости. Самым близким к разговорному стихотворению я считаю рассказ «О-Осень».