Сияние диких роз

Записи Акутагавы Он был садистом. Садистом моего сердца. И хуже всего, что как бы я не пытался, я не мог этого скрыть. Видеть его каждый день, сталкиваться с надменным поверхностным взглядом, ощущать холодный воздух особняка, которым мы оба дышали и его собственная тень, сливающаяся с моей. Иногда я чувствовал себя безумцем, обреченным на то, чтобы быть отвергнутым. Даже сейчас, когда я вижу, что Дазай ранен или что он хочет сделать с обязательным вредом для себя, я не могу сдерживать рвущиеся наружу эмоции. Этот гнев… гнев, который я не могу придушить, ненависть, которую нельзя уничтожить. И он во мне, он весь во мне, затмевает собой каждую клетку, каждый локон на моей голове и звук его голоса эхом раздается в моей, отравленной его ядом, душе. Тот яд, о котором он мечтал, струится по моим венам, и я бы так хотел разделить его с ним. Но не могу. Никогда не смогу, потому что Осаму не полюбит меня. А люблю ли его я?.. Я точно знаю, что одержим им, но признать любовь никогда не смогу. Он не сломает меня, я не позволю. Потому что как только я сдамся, он потеряет ко мне интерес, и именно поэтому я буду бросаться в битвы и игры мафии до тех пор, пока он сам не сломается. Либо же сломаюсь я… окончательно, чтобы больше никогда не сметь дышать вдали от него.

***

Акутагава вздрогнул и открыл глаза. Уже вечер и на парковке достаточно холодно, чтобы затрястись в ознобе. Подавив в себе желание чихнуть он медленно поднялся и, скрестив руки на груди, поплелся в сторону парка. Безумно хотелось разбить что-то красивое. Неважно, будь то молодое лицо счастливого парня, или длинноволосая девушка, что с радостной улыбкой печатает сообщение. В душе царил мрак, а глаза слипались от усталости. Он уже двое суток не спал и очень сильно нервничал. Наступив ногой в небольшую лужицу он увидел, как размывается в ней его собственное отражение и нахмурился. Кожа на лбу казалось, треснула от такого нажима, а сухие губы едва растягивались, когда он попытался приоткрыть рот. Внезапно он почувствовал сильный порыв ветра в спину, и подняв взгляд на серый асфальт замер от неожиданного видения. Его собственная тень покачивалась, словно маятник, хотя сам он не двигался. Ветер ударил в спину холодным потоком и тень будто взбесившись начала прыгать и танцевать, от чего Акутагава едва ли сохранял здравый рассудок… — Зачем ты это делаешь? — Дазай отстранился от смущенного лица и почти с мученическим выражением посмотрел на Рюноскэ. — Потому что вы этого хотите, — угрюмо ответил тот, прикрывая тыльной стороной ладони свои губы. — Всё, что происходит сейчас, мне не нравиться. Я чувствую неизбежные последствия от всего этого. Зачем ты мне уступил? Акутагава ничего не ответил и все так же устремил свой взор на размытый взгляд Дазая. Ему так хотелось ничего не отвечать, а просто провести ладонью по его щеке. Казалось бы, этот простой жест мог успокоить обоих, и сам Рюноскэ страстно этого желал. После знакомства с Осаму он вынужден был признать, что вперед его гнала лишь жажда быть важным для исполнителя, и роль ручного пса ему претила. Так ли он отличался от тех, кто был до него? Но тогда почему, почему Дазай оказывал ему такое ласковое внимание, почему так яро сохранял ему жизнь?! Ему, собаке из трущоб, к тому же не до конца овладевшей способностью… — Я вовсе не собираюсь уступать, — гневно выкрикнул он и закрыл глаза, — я просто хочу знать, для чего живу. И все. Осаму некоторое время помолчал, словно раздумывая над чем-то, а когда наконец ответил то сам удивился насколько убедительными прозвучали его слова. — Если так хочешь жить, необязательно цепляться за тех, кто проявит к тебе доброту. Это не тот мир, где подобное может вызывать доверие. Но если ты будешь идти дальше ради меня, я смогу отдать тебе то, чего лишены все мои подчиненные. — И что же? — с нескрываемым любопытством спросил Рюноскэ, на что Дазай лишь улыбнулся. — Доверие… моё доверие. …Акутагава повернул испуганный взгляд назад и увидел мирно покачивающийся под порывами ветра подвесной фонарь, лампочка которого ярко мерцала, очевидно, уже успев отжить свое. Звук был таким, словно мухи сгорают в электромухобойке и не самые хорошие впечатления доставляла возможность слышать его. Почувствовав слабость в коленях его ноги подкосились и он тяжело повалился вперед, до крови расцарапав костяшки пальцев, которые при сильном ударе едва ли не раскрошилась. — Замолчи, — тихо шептал он, пока этот ненавистный ушам звук продолжал отбиваться в его голове. — Прошу, замолчи… Он тяжело дышал в асфальт, ощущая его сырость и влагу от недавнего дождя и впервые, впервые, после того, как он сбежал из пещер ощутил острое желание разрыдаться, словно страдал от сильной боли. Агония, что разрасталась в его груди была похожа на огромный, полыхающий ярко-красным пламенем цветок, и языки огня жадно лизали ему грудь и кожу. Он знал, кто был тому причиной, знал, что не должен позволять себе чувствовать, но остановить этот процесс не мог. В его жизни нет никого и ничего на что можно было бы отвлечься, некуда было сбежать от своих собственных демонов и глубоко взвыв Рюноскэ закричал, едва ли не ломая пальцы, что собранные в кулак били его в живот и грудную клетку. — Почему?! — кричал он, и небеса отдавали ему его собственные слова очень тихим эхом. — Почему... почему убежав из одного ада я сразу же попал в другой! Почему именно ты заставляешь меня страдать, я не был виновен, что увидел в тебе свою душу… Он сгорбился, все ниже опуская лицо к подогнутым коленям и сильно прикусив ладонь зарычал, когда почувствовал кровь. Перед его глазами вновь и вновь проносилось лицо склонившегося над ним Осаму, и впервые его взгляд не был жесток. Он смотрел на него как на что-то желанное и необходимое, и Рюноскэ так хотел, чтобы Дазай смотрел на него так всегда. — Лучше бы я умер тогда, — одними губами произнес он и очень тихо добавил: — Вместе с тобой, Осаму Дазай…

***

Холодно. Зима бьет со всех сторон, забивая снег за воротник и стекая вниз, по теплой коже шеи, где тут же впитывается в теплую ткань рубашки. Дазай шел один. В его планах не было провести вечер в одиночестве с тоской, хотя эта ночь ни чем не отличалась от его обычного времяпровождения, за исключением того, что он забрел глубоко в парк. Он совсем не чувствовал как онемели губы, а кожа вокруг глаз посинела. Но вот странность — нос его был по-прежнему светлый, как будто бы он сейчас и не был на двадцатиградусном морозе, и растаявшие снежинки не превращались заново в лед, так сильно было холодно. Однако не было беспощадного ветра, и пар, что он выпускал, изредка пытаясь согреть заледенелые ладони мягко поднимался вверх, словно инеем оседая на дорогом пальто. Забросив последнюю попытку согреть почти что несгибающиеся пальцы он упрямо сунул руки в карманы и остановился. Казалось, мир вокруг него застыл. Тишина била в уши продажной мелодией покоя, а редкое шуршание в ветвях елей приятно ласкало уши. Он по-прежнему был один. Глубокие следы, что он оставлял в свежем снегу, могли служить опорой для раненого животного и обернувшись он с удивлением заметил какого-то рыжего зверька, похожего на белку, однако больше и не с таким длинным хвостом. Завидев взгляд Дазая, зверек остановился, точно ступая по втоптанным следам в снегу, и его черные глазки сверкнули в сторону Осаму. Тот мягко улыбнулся и продолжил идти. Куда, зачем, а самое главное нужно ли ему это?.. Вот уже месяц прошел с той самой встречи. Лежа в больнице он несколько дней не мог двигаться. Ноги были вывихнуты, руки будто обмотали железной проволокой, а глаза начали видеть лишь через две недели. Дазай все понимал. Не девушка нанесла ему эти увечья, а он сам, пока лежал на дне пропасти собственного утерянного мира. Еще тогда ему показалось, что эта встреча не случайна и вот её печальный результат — сломленный, едва ли не мертвый мафиози, что позволил себе проиграть. И кому?.. Вдохнув в себя холодный воздух он поднял взгляд в усыпанное звездами небо и, расправив руки, начал падать назад. Плюхнувшись спиной в снег он развел руки и ноги, и счастливо улыбнулся. Этот сладкий мороз, что пробегал по коже, вынуждал ощущать движения жизни, и вот так замерзая в снегу он чувствовал себя живым. Не просто расслабленным или слишком активным, а именно живым. С его губ слетали старые японские колыбельные, что он еще будучи подростком выучил наизусть и иногда пел их в гостиничных номерах, убаюкивая своих гетер. Даже сейчас он чувствовал, как их тонкие горячие пальцы нежно задевали тело, лаская слегка влажную кожу, а мягкий приятный голос отправлял в мир грез. Это были весьма редкие моменты не пьяного забвения, когда в душе алыми бутонами расцветали розы, а наутро он чувствовал болезненные уколы их острых шипов. — Мама, — прошептал Дазай и его глаза начали увлажняться, — мама, ты слышишь меня? Я не могу заснуть… Пожалуйста, побудь со мной рядом, пока я не усну… Его правая рука вытянулась вперед и дрожащие пальцы начали ощупывать пространство, будто он и правда ждал, что кто-то возьмет её. — Мне так холодно… внутри… Вся боль идет из сердца, и я не могу ничего забыть. Почему так? Я никогда не искал в женщинах женщину. Я искал в них мать. Какой же я глупец… Он тихо рассмеялся, про себя отмечая, что голос его охрип и, свернувшись клубком, устало подтянул под себя колени. Ему виделось, что он лежит обнаженный на белой шелковой простыне и женщина, одетая в темно-синее кимоно, гладит его по волосам. В её длинных черных прядях переливались звезды, и темно-голубая дымка плескалась вокруг её глаз. Черные локоны задевали его затылок и смешивались с его собственными волосами. Женщина прижималась к его спине своим мягким животом, даря тепло и столь желанную ласку. В какой-то момент она мягко поцеловала его в висок, оставив едва красный след от своих губ, и тихо погасила лампадку…

***

Мафиози шел, гордо вскинув голову, и несколько раз бросал, ничего не значащий, взгляд на часы. Стрелки показывали восемь вечера, когда он медленной походкой вошел в здание и скучающе пытался сосредоточить размытый взгляд на интерьере этого модного комплекса. Золотые рамы и обшивки впечатляли своей неподдельностью, мраморные полы и созданные из красной винтовой ткани шторы были наглухо затянуты, словно пытаясь спрятать блеск этой золотой клетки. Звонкий хохот безвкусно одетых женщин хоть и действовал на нервы, но ослепляющий свет хрустальных люстр делал этот вечер еще ужасней. «Привыкшие жить во тьме лишь там найдут себе усладу» — про себя повторил Дазай и улыбнулся. Ночь не обещала ничего хорошего. Когда он остановился перед закрытыми дверьми лифта и пару раз нажал на кнопку, то невольно подумал, что здесь он быть не должен. Нет, должен конечно, но не по своей воле. Он просто обязан раздобыть то, что ищет, иначе не сможет отплатить за упущенный шанс до конца покончить с собой и, конечно же, отблагодарить своего «убийцу» за нанесенные увечья. Да, он все еще вынашивал план мести неизвестному существу, что растворилось словно совесть тех, кому удалось прыгнуть выше других. Дверь лифта распахнулась, и Осаму зашел внутрь. — Я же слышу, как ты дышишь в трубку, — сказал он после неожиданно прозвучавшего звонка. — Скажи-ка мне друг, — громкое пыхтение и шумные выдохи создавали явные помехи их общению, — пока ты греешь свою тощую задницу в здании, я тут замерзаю на крыше. Это что, новый способ разозлить меня? — Только ты можешь ходить по крыше не падая, — улыбнулся Дазай, на что его напарник недовольно фыркнул. — Ах да, прости, я совсем забыл, что у тебя напрочь отсутствует страх свалиться с высотки. Более того, ты еще и поливал маслом подоконники, а кто в итоге с них свалился?! — Ну, я же не знал, что ты так любишь пить кофе по утрам, — Дазай чуть прижал рот ладонью, чтобы не рассмеяться во весь голос, — и я вовсе не думал, что, чтобы подышать воздухом Парижа ты так низко наклонишься и соскользнешь. Знаешь, после того случая я стал странно себя чувствовать в области поясницы. Ты не погладишь мне спинку? — Дазай, чтобы погладить твою спинку, мне нужна будет газонокосилка, — ответил Чуя и нервно нажал на красную кнопку. Осаму же наоборот, ласково прошелся большим пальцем по экрану и вздохнул. Эта поездка на лифте казалась бесконечной. Он блаженно закрыл глаза, когда резкий звук оповестил его о прибытии и, хмурясь от недовольства, он протиснулся сквозь толпу зевак, что буквально ввалились внутрь. Налетев на препятствие в виде удушающего запаха едких духов, Дазай едва сдержал себя, чтобы не чихнуть и осмотрелся. Этот этаж был куда мягче в плане освещения и цветов. Белые стены, кремовая тюль, бледно синие ночники, что были приделаны к стене и почти пустой, но очень длинный коридор. На сегодняшний вечер Дазай не сдерживал себя в своем внешнем виде, и темно-синий костюм купленный во время поездки во Францию наконец получил особый повод, чтобы освежится. Воротник белой рубашки был довольно-таки распахнут и каждый мог созерцать белеющие на теле Осаму бинты что, кажется, слишком сильно стягивали шею. Ему нравилось это ощущение, ощущение дискомфорта и чувство, будто кто-то постоянно сжимает тебя, мешая свободно дышать. Это не давало ему забывать на что именно он способен, когда выходит на очередные задания. Ведь иначе, сжимать его горло будут не только бинты. Возможно, никто не догадывался, но страх перед провалом был даже у такого законченного садиста как Осаму. А кому бы хотелось показать, что данная боссом работа невыполнима? Он жил ею, питался ею, дышал этой жизнью и вознаграждением, что получал от каждой удачной миссии. Весьма редкий тип людей, но Осаму был именно таким. Гнался за сложными головоломками и приходил в восторг, когда с легкостью решал их. Это был словно наркотик, что каждый раз хочется больше и сильнее, пока что-то не сломает тебя. Ах, это блаженное чувство распада и опустошенности, будто выпотрошили изнутри не оставив ничего, лишь тонкую оболочку из сердца и пепел от собственной души. Вырвав себя из мира грез, он мотнул головой и, встретив на пути большое зеркало, посмотрел на свое отражение. Немного растрепанные волосы темно-каштанового цвета в местах имели светлые прожилки, будто бы он долго проводил время на солнце или в воде. Тонкие губы, что дрожали в едва заметной улыбке, этот самодовольный высокомерный взгляд слегка красноватых глаз, красный след на поверхности повязки, что он приклеил к щеке. Маленькая точка, даже не заметно, если не приглядываться. Руки Дазая скользнули вниз по галстуку, потом к рукавам, ощупывая манжеты. Он чувствовал запах дорогой ткани своего костюма, запах порошка, что остался на выстиранной рубашке, и даже мягкость шелкового галстука. Все в этом отражении было идеально, кроме того, что было внутри. Осаму смотрел ровно в зрачки своих глаз, угадывая ту темноту, что скрывалась в них, ту непроглядную ночь и зияющую пустоту, что жгла легкие и не давала уснуть. Тот монстр, что таился так глубоко, рукой и не достать, и все же… отражение он свое любил. — Я должен любить себя, — сказал Дазай, и почти что дыша на зеркальную поверхность оставил на ней легкий след от поцелуя. Его взгляд скользнул в сторону, туда, где открылась темно-бурая дубовая дверь и мужчина, что появился за ней, вынудил его мягко улыбнуться. — Ты как-то рано, — Дазай все еще смотрел на него через отражение, пока наконец не поймал взгляд темных глаз. — Как принято, — сухо ответил Акутагава, по-прежнему оставаясь у входа. Дазай отметил, что его кохай оделся по высшему разряду, словно действительно был членом высшего общества. Почти такой же темно-синий пиджак как у него, правда из велюровой ткани, был расстегнут, открывая вид на кофейного цвета жилетку, что прекрасно облегала его фигуру и подчеркивала стройность и изящную худобу. Все пуговицы были застегнуты, и у шеи красовался собранный из темно-аметистовой ленточки бант, похож на тот, что использовали лондонские аристократы прошлого века. Сама лента придерживалась каким-то странным камешком, цвет которого переливался в холодном освещении. Однако еще более интересным Дазаю показалось то, что брюки его ученика были не свободными, как принято к подобному костюму, а слегка обтягивали и были из более грубой ткани, похожей на темный джинс. На ногах черные замшевые туфли. — Ты похож на сон, — тихо сказал Дазай, уже оборачиваясь к самому Акутагаве, — ты действительно хорошо выглядишь. Признайся, тебе кто-то помог с выбором одежды? — Все что на мне выбрано лишь мной, — еще более сухо ответил тот и напрягся. — Не нравится? Дазай подошел к нему плотную и зажал меж пальцами края ленты. — Это смотрится так же прекрасно, как и наш поцелуй в зеркале, — серьезным тоном ответил он и Акутагава бросил быстрый взгляд на отражающую поверхность. — Мы сегодня будем одни? — К большому сожалению нет, — улыбнулся Осаму и уже поворачиваясь через плечо кинул: — Накахара тоже присоединиться к нам, хотя на этот раз я бы этого не хотел. Рюноскэ не нужно было объяснять дважды. Он покорно последовал за Дазаем, успев провести пальцами по небольшому следу от губ, что Дазай оставил на зеркале и так же продолжал быстро идти. — Ты получил бумаги, что я отправил тебе? — Да, получил. Это действительно важно? — Папочка был против, — вздохнул Осаму, пряча руки в карманы брюк, — он сказал, что не желал бы в одиночку разгребать ту помойную яму, в которую я добровольно бросаю себя, но увы, ничего поделать не можем. Я сам напросился на это задание. — Неужели из-за той девушки? — Если бы я только знал её имя, то проклинал бы его по пять раз ко дню, — почти что прошипел он и сжал пальцы, — но поскольку выбора у меня нет, приходится заниматься мусором. — В отчете было сказано, что это не группировка, и даже не политические. Кто же они такие? — О-о, — протянул Дазай и, освободив руки, потянулся ими вверх, — это даже больше чем отдельная история, но я постараюсь разъяснить. Когда миру открылись люди, которых назвали эсперами, на них начала охоту сначала полиция, потом правительство, а затем и криминальные группировки. Первым из таких людей по праву считается один из лидеров гангстеров 60-годов Ендрю Лиф. Его приемник, Красавчик Кин, тоже был в восторге от идеи иметь в своих рядах людей со сверхвозможностями, но так как на них вели постоянную охоту не мог обеспечить всем защиту. И те стали убегать. Не просто потому что на них охотились, а потому что мафия вынуждала их работать на себя. Конкретно в Японию они не могли пробраться долгое время, но добрые люди в виде контрабандистов облегчили им задачу. На этом история не закончилась. Европа, Америка, Южная часть России, Австралия — все кишат эсперами, среди которых масса беженцев. В городах начали создаваться тайные учреждения, позволяющие им скрыться за чужой личностью и жить свободной жизнью. — Организация «Нора» одна из таких учреждений, пока скрыта, но вскоре обнаружит себя. Не без моей помощи конечно. — И зачем трогать тех, кто поставляет живой товар в Йокогаму? — Как же ты не широко мыслишь, друг мой, — Осаму навалился рукой на плечо Акутагавы, и продолжил: — Ведь они знают обо всех приезжих эсперах, и совсем неважно, хотел себя выдать человек или нет. Так или иначе, а туристов у нас много, они и об этом ведут отчеты. Я просто хочу заглянуть в их архивы и все. — И это ради той девушки? — повторил Акутагава, хмурясь еще больше. Тень, скользнувшая по лицу Дазая, не смогла скрыть его похотливой улыбки. Он был в предвкушении праздника, который сам же себе и назначил, и наперед зная, что все получится, почти что жадно облизывался на результат своих трудов. — А разве плохо, что мы сможем найти еще немного пушечного мяса? — раскинув руки, спросил он. — Моим несчастным глазам так хотелось бы увидеть пополнение в нашем муравейнике зла. Не суди меня за это, мы же не святые. «К чему только этот маскарад?» — подумал Акутагава, вспоминая, как он выбирал для себя одежду. — Потому что в прилежном отеле для высшей знати самого дорогого района города не принято, чтобы входили оборванцы вроде нас с тобой, — торжествующе закончил Дазай, как всегда прочитав все во взгляде своего кохая. — Какие будут инструкции? — Мы пока с тобой прогуляемся возле номеров, вдруг какая-нибудь мышка да выскочит, — загадочно ответил Осаму, пока считал свои шаги, что беззвучно отбивались на поверхности дорогого красного ковра. — Значит, как я понял, «Нора» помогает пересечь беженцам-эсперам границы и устроится в городе? — Сами они не могут этого сделать, их лица доступны Интерполу, так что эта задача всегда усложнялась, — задумчиво произнес он, словно анализируя собственные мысли, — честно говоря, я всегда сильно сомневался в её существовании, даже больше, чем в их работе. Просто немыслимо, как они умудряются скрывать не только опасных личностей, но и такую жадную для правительства добычу как эсперы… Внезапно Осаму резко сорвался с места и, свернув налево, побежал по коридору. Акутагава недолго думая устремился за ним, пока не понял, что Дазай считает двери мимо которых пробегал. Он все больше набирал темп, пока не притормозил у двери с номером 663 и, улыбнувшись уголком рта, мягко постучал костяшками пальцев. — Спецобслуживание, — каким-то невнятным голосом проговорил он, пока не услышал звук снимающейся цепочки. Едва дверь успела отойти в сторону, как нога Осаму жестко прошлась по ней и человек, стоявший за ней, отлетел, больно ударившись головой о небольшой столик. — Какого черта? — прошипел он, потирая ушибленное место. — Добрый вечер, — низким голосом начал Дазай, и войдя внутрь сузил глаза, посмотрев на этого человека. Тот задержал на нем взгляд, и его лицо надело маску ужаса. — Не может быть… — Еще как может, — Осаму широко улыбнулся и со всего размаха проехался ногой по широкому подбородку, вынудив человека громко клацнуть челюстью. — Весьма неожиданно, правда? Кивнув Акутагаве, чтобы тот закрыл дверь, Дазай молча стал осматривать номер-люкс и приметив на тахте несколько яблок взял одно и с довольным видом откусил кусочек. — Как ты узнал, где я буду сегодня? — Можно подумать ты это сильно скрывал, — едва прожевав ответил Осаму и откинул яблоко, — кислое. — Уж лучше бы я окунул твою голову в ванную с кислотой, самодовольный ублюдок. — Ах, ты так радушен ко мне. Позволь ответить тем же. Медленно опустившись перед его дрожащим телом на колени, Дазай молниеносно выхватил из пиджака нож и так же со всего размаха вставил его в подпирающую стол руку. — Знаешь, что меня бесит в тебе больше всего? — спросил он, явно наслаждаясь громкими воплями. — Когда ты не проявляешь уважение к таким как я. Все еще держа ладонь на рукоятке, он приблизил свое лицо к нему и немного прокрутил нож. Человек зашипел и закрыл глаза, в то время как Дазай широко смотрел на него. — Не нравится? — вкрадчивым голосом произнес он. — Больно? Хочешь еще? Конечно же хочешь, кусок дерьма. Выдернув нож он направил лезвие к его ногам, пока человек со страхом наблюдал за движением его рук. Лезвие немного покрутилось в области бедер, пока острый конец не прорезал место наиболее приближенное к бедренной кости. — Я точно знаю куда бить, чтобы ты не умер. И так же точно я могу сделать так, чтобы ты корчился в муках, медленно истекая кровью. Ты думал, что играя за спиной правительства не станешь жертвой мафии? Какие напрасные надежды однако… — Чего ты хочешь? — устало прошептал человек от чего бледные щеки Дазая слегка порозовели. — За чем таким гоняешься, что даже перехватил меня! — Да пожалуй самую малость, в виде точного местонахождения конторы, которую ты покрываешь. О, постой, прежде чем твое лицо примет еще более испуганный вид я могу предположить, что они в этом здании? Нет? Или все же да? Теперь ты можешь отвечать. Рюноскэ, что все это время молча стоял за спиной Дазая, жадно следил помутненным взглядом за движениями Осаму, что были плавными, словно у кошки и точными, как выстрел его любимого ружья. Это еще не было даже началом пыток, Акутагава хорошо это знал. Что-то вроде разогрева, перекус перед главным блюдом и продолжать ли Дазаю могла решить только жертва. — Я знаю, как ты истерзаешься над своими пленниками, — прошипел человек, бросив презрительный взгляд прямо в глаза Дазая, — но я не стану твоей жертвой, чудовище! Услышав это, Дазай в секунду вскипел ненавистью и глаза его покраснели от горячего напряжения. Выдернул лезвие он со всей силой всадил его в область возле ключицы, сильно сжав зубы. Человек откинул голову назад, и отвратительный звук хруста раздробленной кости буквально звенел в перерывах между жалобными криками. — Не позволю… найти их, — прохрипел он, и сильно клацнув зубами внезапно замер. Тело перестало дергаться, и Дазай в недоумении уставился на него. — Проклятие, — он провел лезвием по губам слегка оттягивая их и увидел кровь, смешанную с белой пеной, — яд. Он носил во рту яд, чертов ублюдок! Пнув его безвольное тело, он со злостью выдернул свой нож и одним движением стряхнул с него кровь. Почувствовав на себя взгляд, он повернулся к Акутагаве. — Вот для чего была создана «тюрьма», — так обычно он называл тот склеп, в котором проводили допросы, — чтобы дерьмо вроде этого не вылезало наружу. — Кто это был? — спросил Рюноскэ, пока Дазай сосредоточенно пытался оттереть пятнышко крови на рукаве. — Один из трех исполнителей «Норы». Комитет по слежке за нелегальными путями перемещения эсперов. Они следили за их перемещением, до тех пор, пока бы их не поймали. Они вроде как искали их лазейки за счет слежки, чтобы самим не морочить себе голову. Прослеживали пути отступления. — Ясно, — Акутагава открыл двери и спросил: — А с телом что делать? — Это уже не моя забота, — ответил Осаму и, все еще хмурясь от своей неудачи, молча вышел. — Я имел виды на его информацию, а теперь у меня не будет шанса узнать то, что я хочу. Этот человек обладал большим количеством знаний о тайной системе перемещений и подземных каналах города. Этим можно было бы воспользоваться. Он как-то устало повалился на дверную раму и, чуть склонив голову, вытер сухие губы. — Скажи, — все еще стоя к нему спиной, но теперь уже быстро обернувшись, он продолжил: — Я и правда такой монстр? Рюноскэ опешил, потому что глаза семпая покраснели и он плакал. Действительно плакал, не притворяясь. Его бледные щеки уже открывали вид на несколько струек из слез, что, скатываясь вниз, стекали по подбородку. Дазай натужно улыбнулся, приобретая на своем лице какой-то счастливый блеск, и лишь когда Акутагава приоткрыл губы, чтобы что-то ответить, Осаму резко повернулся и зашагал вниз по лестнице. Рюноскэ шумно выдохнул, так как все равно не смог бы ничего ответить. Для него Дазай был всем, и неважно, будь то ангел смерти или жестокого возмездия. Дазай был для него всем.

***

Несколько лет назад — Не превращай эту ложь в еще более унылое дерьмо, садист. Грубый удар пошатнул одиночную парту, и темный взгляд Дазая метнулся в сторону медленно закипающего Чуи. — Даже и не рассчитывал, — глухо ответил тот, вертя в руке карты. — Апчхи… Ох, черт. Мало мне было несварения так еще и это. Чуя хитро улыбнулся и обнажил бубновый туз. — Слышал когда-нибудь про свинцовые капли в нос? — Свинцовые? — переспросил Дазай, перекрывая его карту своей мастью. — Я о тех, что помогают не только от насморка, но и от запора. Осаму на мгновение застыл, пока наконец не разразился громким смехом. — Учить тебя стрелять было глупой идеей. И кто еще из нас садист? — Учти, если проиграю я, проиграешь и ты. — Я уже давно вне игры, так что не все ли равно, какая из карт мне выпадет? — Да уж, играть с тобой не только в ущерб, но еще и скучно. Чуя слегка согнул меж пальцами карты и, выпустив их, отвернулся. — Ты когда-нибудь слышал самую жестокую шутку в мире? — Шутку? И какую же? — Что правда принадлежит победителям, — тихо сказал Дазай и добавил: — В то время как правда за нами, проигравшими. — Ты говоришь это потому, что не смог выстрелить тогда? — Чуя, моя сила — это твоя решимость. Если ты бросишься в бой, я смело пойду за тобой, хоть на самое дно ада. Ты понимаешь? — Дазай, — голос Чуи стал на удивление ласковым, и он как мог смягчил взгляд. — А помнишь наши расхождения раньше? Мы были детьми и устроили драку, а закончилось все тем, что мы оба ревели в три ручья… Мысли Дазая прервались, и он устало посмотрел на свои руки. Все было по-прежнему. Линии вершили его судьбу; сильный как и раньше побеждал слабого. Друг становился тем, кто тебя презирает. Слова врага брошенные в момент боли воспринимались как правда. «Но ведь я не монстр! — Осаму грубо сжал волосы и сильно зажмурился. — Не монстр…» Он шептал это самому себе как молитву, которую никто не услышит. Почему-то именно сейчас ему хотелось все бросить и сбежать, словно в мозгу включился неясный сигнал тревоги, побуждающий его смерти. Умереть, чтобы спастись. Но что он спасет? Душу? Нет у него души. Сердце? Оно еще бьется и это можно остановить. «Тогда почему… почему я так боюсь потерять себя, я уже покойник!» Он мысленно прокричал это, наткнувшись на преграду в виде большой железной двери, косяки которой прятались в каменной стене. Они прибыли. — Это пятый подземный этаж, — голос Акутагавы на мгновение вернул ему равновесие, — все заточено в камень. — Да уж, мне бы сейчас тоже один такой камешек, да потяжелее, чтобы нырнуть и не всплывать. Дазай всем своим видом показал абсолютное недовольство и полный отчаянья гнев. Шуток больше не было, слова потеряли свою ложь. — Дазай-сан, — Рюноскэ тихо обратился к нему пока тот задумчиво кусал костяшки пальцев. — А почему того человека вы начали допрашивать так жестоко? Ведь мы могли просто поговорить с ним, угрожая или забрать его в подземелье. — Просто, — Осаму запнулся, как-то мрачно улыбаясь, — хоть он и помогал беженцам-эсперам, но сам был далек от идеала спасителя. Мои люди прознали о его тайных увлечениях. Он любил забавляться с маленькими девочками в возрасте девяти лет, причем насильно принуждая их к совокуплению. Наверное, я не сдержался, и позволил себе вспылить, думая об этом… Рюноскэ слегка сузил глаза, обдумывая сказанное, и никак не мог поймать за хвост внезапно возникшую в его голове мысль. Маленькие девочки?.. Где-то он уже это слышал, причем от самого Осаму. — Итак, — Дазай медленно обошел фигуру Рюноскэ, пока тот медленно следил за ним глазами, — за этой дверью нас ждет нечто, в сравнении с которым все наши прошлые труды можно отправить в глубокий мусорный мешок. Как считаешь, почему? — Потому что за дверью ваша цель? — устало спросил Рюноскэ, по привычке сунув руки в карманы. — Нет, потому что за дверью наша цель, — и особенно выделив последнее слово, Дазай наклонился к самому Рюноскэ и, едва ли не сверкая глазами, продолжил: — И тебе же должно быть интересно, почему в яму скинули только тебя, а не твою выжившую сестру… _____________________________________ На долгое время я потеряла всякую мотивацию идти дальше. Первые четыре серии второго сезона не сказали мне буквально ничего. Ни одна из сторон мафиозного Дазая не была открыта, кроме той, где он вынуждено применяет жестокость. Весь акцент на муках несчастного Оды, мда… Концовка ударила меня почти в самое сердце. Когда Осаму уже пришел в то кафе, словно обновленный. Я в панике. Не было показано ни его мыслей, ни его чувств, ни то, как он бы осмыслил в себе желание помогать людям. Словно пустая оболочка, почти что без ничего, что могло бы мотивировать. В общем, была прекрасно описана история Оды, персонажа Анго и тень Дазая. Именно тень, потому что самого человека, которого я так ждала, я не увидела. Я очень надеялась, что в каком-то смысле откроется душевная сторона Осаму, но тех крох, что мелькали между сериями было, не то что мало, за них просто не было возможности зацепится. И вот именно концовка, где Дазай так ярко показывает себя живчиком, с абсолютно резкой переменой поведения (всего-то две недели прошло) еще больше доказывает/показывает его неискренность и апатию. Я недовольна тем, как его показали за времена существования в мафии, могли хотя бы часть детства открыть, а так всё на Оде, земля ему пухом. Единственное, что могу отметить, это новые, до сегодня не выданные мною эмоции Дазая, когда умирал Ода. Спасибо аниматорам хотя бы за это, его сердце все же дрогнуло под наплывом трагических чувств и страха потери.