Сияние диких роз

Я именую себя пешкой, хотя по существу лишь член исполнительного комитета Портовой Мафии, Дазай Осаму. Моё существование, это соучастие с поступками, за которые меня ждет расплата от которой не убежать. Мои губы, что подрагивают от сдерживаемых рыданий, часто истекают кровью, и она ссыхается на мне, словно ядовитая пленка, погружающая меня в вечный кошмар. Часто, очень часто, мои глаза не видят ничего, ведь так я пытаюсь сберечь остатки своего безумного сознания. Лёд, что терзает снаружи днем, превращается в лаву, что жжет меня по ночам. Сердце не выдерживает, и я кричу. Кричу когда плачу, кричу, когда глотаю свои порошки, кричу, когда душу себя и убиваю свое тело. Демоны ночи сжирают мою душу, а душа, в свою очередь, разлагаясь на куски, отравляет мое тело. Умирающая душа это заболевание, что отражается на всем моем существовании. И если причина терзающим меня мукам — жизнь, то логично, что я пытаюсь от неё избавиться. Но этого я никому не скажу, потому что не знаю, как сказать. Не поймут, не смогут понять. Засмеют… и это страшно. Я сдеру с себя кожу раньше, прежде чем меня, блазня и шута, высмеют и уйдут с чувством того, что сегодня их шутки превзошли самих себя. А как же я, лежащий на дне пропасти и тихо зовущий на помощь?.. В детстве я кричал об этом, но с годами голос мой утихал пока и вовсе не иссох, как загнанный между камнями ручеек. И нет больше сил бороться, сражаться за свое Я.

***

Моё первое выступление в роли мафии было весьма эксцентричным. Тогда мне было что-то около тех же четырнадцати, а может и все четырнадцать. Трудно вспомнить, особенно когда и вспоминать никогда не хочется. Это был центр города, зал игровых автоматов. В то время я бесцельно слонялся по Йокогаме в поиске того, что могло бы подарить мне полное ничто. Заданий мне не давали. Днем я был прилежным учеником. Иногда моим учителем был Мори, а иногда это были люди из частных школ и лицеев. Пару раз меня удавалось затащить на занятия, но как-то все само собой прервалось. Так о чем это я?.. Мне нравились интернет-кафе и манга-кафе, хотя последнее отличалось тем, что там было где поспать. Я смотрел аниме в закрытой кабинке, иногда заказывал себе еду, воду или лимонад. Всегда жутко хотелось спать. Бывало, что я вообще не возвращался в особняк или ту съемную комнату. С Чуей в то время мы не общались, он был прилежным учеником Коё, и вовсю старался оправдать её ожидания. Со мной, конечно же, было иначе, да и выглядел я жалко. Мои постоянные приключения в темных переулках города оставляли свои следы и некоторые ночи я проводил на больничной койке. Я одновременно ненавидел это место и жутко любил. Чистые простыни, чистая сменная одежда, горячий чай по утрам и рисовая каша с кусочками тыквы. Мне нравился цвет тыквы, прямо как волосы Чуи до того, как я, по доброте душевной, их ему покрасил в более яркий цвет. Ему это, кажется, не понравилось. Когда я лежал на том, слегка жестковатом, накрытым зеленой или темно-синей тканью татами, я думал, что мог бы остаться здесь жить. Манга-кафе… Кабинка, закрывающая тебя со всех сторон, музыка в наушниках, большой экран перед глазами, обслуживание прямо в комнату и никаких людей. О, лишь одному мне известно до какой степени я ненавидел людей, и как долго я пытался их полюбить. Не получалось. Было жутко смотреть в эти узкие, наполненные притворством и злобой адские глаза, что наверняка светились в темноте. Я верил в это и по ночам мне всегда снились кошмары. Днем я редко выползал наружу и всегда хмурился от яркого солнечного света. Внутри было темнее, или это уже я потемнел, до неприличия обеднев душой… «Сегодняшние новости. В Йокогаме орудует шайка преступников, что применяет насилие к ученикам средней школы и занимается вымогательством. Всех, кто располагает какой-нибудь информацией о личностях группировки, просим обратиться в…» Как же скучно. Я вяло откусил кусок от своего жаренного кальмара на шпажке и так же лениво начал жевать. Огромный экран начал мерцать и показывать новости о погоде. Развернувшись на все сто восемьдесят, я побрел вдоль дороги, игнорируя слишком густую толпу вокруг себя. Как же надоело. Я сглупил и решил подарить себе поездку на метро, и вот теперь я неизвестно где, уплетаю жаренного на шпажке кальмара, и, очевидно, не первой свежести. В подтверждение моих слов живот скрутило так, что мои ноги подкосились, и я резко прижал ладонь ко рту. Черт, не проходит. Горячая жижа встала в горле почти добравшись до моего рта, и чтобы избежать проблем я нырнул в какой-то переулок и, прислонившись рукой к стенке, дал волю своим внутренним потугам. Откашлявшись, и как следует протерев рот рукой, я посмотрел вниз и ужаснулся. Между тем, что отторгло моё тело, были видны красные сгустки. Кровь. Я, черт возьми, начал блевать кровью. В четырнадцать лет. И среди всего этого кошмара я один… В тот же вечер меня жестоко избили. В том самом переулке. Парни из старшей школы, завидев меня, потребовали денег, но все что я мог им предложить лишь шпажки, что каким-то чудом все еще лежали в моем кармане. Они начали жестоко наносить свои удары мне в живот и голову, хватая меня за волосы и оттаскивая к другой стене. Странно, но боли я совсем не чувствовал. Зато её почувствовали они, когда очередной кулак был направлен в моё лицо, а моя рука, до сего лежащая без дела, сжала острую шпажку и выставила её как щит. Деревяшка сразу же проткнула ладонь парня и он взвыл очень сильно, начал плакать как младенец, громко при этом крича. Мне понравились его слезы, и я решил, что не прочь послушать и других… В реанимацию меня доставили под утро. Не сказать, что я победил, но они хотели снять мою замшевую обувь и это меня разозлило. Я все еще помню их руки, их жестокие пальцы, что пытались выдавить мне глаза… Постойте, ведь это же я повредил им глазные яблоки. Точно, теми самыми шпажками. Уже и не вспомню, что я делал но, подключив свою логику, мне посчастливилось поссорить их. Мой рот в буквальном смысле не закрывался и они попались. Было весело, я, хохоча, задыхался, хотя следующие две недели дышал через трубку в глотке. Именно тогда мне стали интересны люди, хотя бы потому, что каждого из них можно было победить по-разному. Мне понравилось использовать свои мозги, я стал учится прилежней и, кажется, обрел новый вкус к жизни. Последующие два года за содеянные поступки я получал лишь повышения, а галочки за мои заслуги лишь росли. Но это было до того момента как мне опять стало скучно. Мафия вновь была возвышена на Олимп, люди пытавшиеся свергнуть босса падали как дохлые мухи, а их уловки все больше тяготили меня. Неинтересно было играть с теми, кто позволял себя загонять в ловушку. Какие-то неведомы до сегодня чувства заполонили меня. Мысли словно склонили меня ко дну, голова кружилась, а во рту был знакомый привкус горечи. Ну конечно же. Яд, что я принимал не так давно, оставил свой след, и мне приходится мириться не только с несварением, что мешает мне дышать и спать, но и с этими колющими внутри тела ощущениями, будто бы с меня содрали кожу и бросили в вольер с дикими ежами или дикобразами. Хуже всего, что это начинало мне нравиться. Когда становится слишком больно, есть два варианта финала. Первый — ты сдаешься и медленно умираешь, жалко призывая помощь оттуда, откуда её ждать даже не приходится. И второй, самый отвратительный, на моё мнение, это получать что-то вроде наслаждения. Хотеть еще больше и вовсе потеряться в себе. Тогда события разворачиваются куда интересней: человек, стонущий в агонии боли и взывающий к её продолжению. Был у меня один друг, который хоть и умер, а все равно живет в моих мыслях. Он тоже служил мафии и был несколько моложе меня. Когда его накрывали волны безумия, и он не знал, куда себя деть, он выбегал на улицу, и на трассе, либо в дешевых барах снимал себе любого мужчину и отдавался ему с мазохистским пристрастием. Чем больнее ему делали, тем сильнее он карабкался наверх, все дальше и дальше от своих панических атак. Его били, насиловали, унижали и причиняли такую боль, что добрая часть его кожи была не только в рубцах и ссадинах, но и ожогах от колючей проволоки и нагретых железных предметов. Он умер так и не рассказав мне о своем секрете, секрете, который позволял ему любить жизнь, не смотря на всё то дерьмо, что его окружало. Позже я понял, что причинами его страхов и надежд было тело, инстинкты которого он не мог контролировать, а если пытался, то этот маленький бунт жестоко задавливался еще в зародыше. У меня тоже были проблемы с телом и его желаниями, начнем хотя бы с того, что я получаю удовольствие от асфиксии. О, эти мерцающие огоньки в глазах и недостаток кислорода сводили меня с ума, я до сих пор это практикую и иногда приходил в себя уже в самом процессе сексуальных игр. Наверное, я плохой мальчик… Никогда себя особо не сдерживал, хотя зачастую мечтал совершенно о другом. Детства как такового у меня не было и скорее всего из-за этого я порой веду себя как шут. Наверное… Я совершенно не знаю о чем думать, просто тяну время, но если бы я мог выбирать, то все равно ничего хорошего не воскресил бы в своей памяти. Такого просто нет. Боль оставляет в душе более сильный осадок, чем счастье и радость, и иногда складывается впечатление, что весь смысл жизни это проживать её лишь ради парочки очень удачных моментов с вариацией в несколько секунд. Но как бы там ни было, это меркнет по сравнению с остальным промежутком, тем, который убивает в тебе человека. Я шел и шел, понимая, что наматываю уже третий круг вокруг места, что указан на приборе. Красная точка, что слабо мерцала на одной из пересечений, дала мне понять, что я очень близко к цели. Даже слишком. И вот сейчас, когда холодный ветер бил меня по коже, а глаза буквально полыхали из-за сухости глазных яблок, я протер шероховатыми пальцами веки и сморщился. Было адски больно делать это на холоде, но выбора я себе не оставил. Я уже достаточно подумал о себе, чтобы иметь возможность поставить точку в моем прошлом. Если бы я писал историю про себя, несомненно, в моих словах читалось бы оправдание и раскаяние за содеянное, или еще хуже — за то, чего не совершил. Спрашивать себя сейчас об этом слишком мучительно, ведь я так и не понял, что важнее — скрываться от самого себя, или гнаться за призраками прошлого, того прошлого, в котором находишь осколки своей личности, но не себя самого. Такое чувство, будто я должен умереть и момент расплаты настал. Впервые мне было страшно пересекать эту черту. Почему? Я боялся её…

***

Дазай открыл глаза и остановился. В Токио было сравнительно холоднее и только сейчас он почувствовал, что дышит ртом, а губы при легком движении трескались, так долго были неподвижны. Он начал медленно сдирать сухую кожу зубами, предварительно облизав губы, и когда ощутил привкус крови, понял, что переборщил. «Опять какая-нибудь болячка выскочит», — подумал он, прежде чем погрузил руки в карманы. Ему не терпелось надеть одну вещь. Многие люди любят запах кожи. Не людской, а животного, скажем, на изделиях типа курток, поясов, аксессуаров. Осаму тоже был из их числа. Вещи из натуральной кожи пахли по-особенному желанно, приятно было соприкасать с ними тело. И вот сейчас его глаза смотрели на пару кожаных черных перчаток, и одновременно его взгляд цеплялся за изрядно посиневшие руки, пальцы которых едва сгибались. Дазай не мешал себе наслаждаться мыслью о комфорте, что они подарят, и даже не скрывал тягучую полуулыбку от того что знал, кто подарил ему эти перчатки. Несколько дней назад, когда Осаму по обыкновению пересекал коридоры особняка в поисках нового хранилища записей, Акутагава уже поджидал его у входа в нужную дверь и когда увидел его, то слегка напрягся. — Добрый вечер, Дазай-сан, — поздоровался он и попытался стать прямее. До этого его спина подпирала собой стенку и наверно довольно-таки давно. В этой оглушительной тишине, что возникла между ними, Дазай услышал, как хрустнули позвонки Рюноскэ. — Ты тоже хочешь войти в хранилище? — спросил Осаму, вертя в руках пластиковую карточку. — Нужен допуск. Я тебя проведу. — Спасибо, — тихо, даже слишком тихо ответил Акутагава, пропуская Дазая вперед. Осаму боковым зрением смерил его быстрым взглядом и вставил карточку в проем. — Акутагава-кун? — Да? — кохай поднял голову и насторожился. — Что случилось? Почему ты так волнуешься? Вместо ответа его ученик медленно повернул голову, словно пытался скрыть свой взгляд. Было чувство, что он что-то хотел, но никак не решался сделать первый шаг. При всем своем безразличии к подобного рода диалогам, Дазай решил помочь. — Если есть проблемы или вопросы, то спрашивай, — мягко сказал он, и рука сама по себе потянулась к локонам Рюноскэ. — Ведь знаешь же, что я помогу тебе во всем, чего бы ты не пожелал. Это «пожелал» прозвучало с каким-то ожиданием, что читалось между его слов. Тягучий, словно сладкая карамель, тон Осаму успокаивал и Акутагава не успел опомниться, как учитель уже перебирал пальцами его локоны и светлые кончики, казалось, побелели еще больше. Он широко распахнул глаза, смотря в лоб на Дазая, и от этой близости кружилась голова. Их лица отделяли какие-то жалкие сантиметры и теплый воздух, что образовался от их неторопливого дыхания, будто призывал приблизиться еще, ну хоть немножко ближе, чтобы обменяться этим теплом. Акутагава первым пришел в себя и осторожно отстранившись молча проклял себя, что позволил себе забыться. И даже себе не признавался, что такое настроение Дазая было для него благословением, ведь омертвелая от жизненных пыток душа воскресала, как поврежденные лепестки цветов в ласках утреннего солнца. — Вот, — он протянул ему небольшой пакет в черной обертке с золотого цвета лентой, что вертикально тянулась по краям. В самом центре невидимо проглядывался какой-то логотип. — Я… купил их для вас. Уже слишком холодно, а вы… вы никогда не заботитесь о себе. Казалось такие простые слова он выжимал из себя с таким трудом, что его до того белая кожа белела еще больше. Давление у Рюноскэ было ни к черту, и если он нервничал, то мгновенно становился белым, словно стена. На фоне его черного плаща и темных глаз это было как ни кстати слишком заметно. — Что это? — Дазай с интересом разглядывал пакет, вертя его в руках, но не открывая. — Что-то вкусное или нужное по хозяйству? Рюноскэ опешил и позволил себе выпучить глаза. Его губы приоткрылись, и он слабо потянулся дрожащей рукой к пальцам Дазая, что слишком сильно сжимали пакет. — Это подарок, — слабо выдавил он из себя и покраснел, — для вас. — Для меня? — с еще большим удивлением переспросил Дазай и улыбнулся. — Ты купил это для меня? Но почему? Удивлению Дазая не было границ. Он со слабой улыбкой смотрел на кохая, пока тот неподвижно стоял, словно статуя и только легкий трепет полуприкрытых ресниц выдавал его волнение, что почти достигло своего предела. — Уже холодно, — как заведенный повторил он и, не спрашивая разрешения, быстро удалился прочь, сдерживая очередной приступ кашля. В последнее время он сильно страдал от сухого кашля и утром замечал маленькие красные пятна на своей подушке. До поры до времени его это не волновало, но слабость, что была вызвана последствиями, вынудила его пойти к врачу. Осаму взволновано проводил Рюноскэ испуганным взглядом, еще сильнее стискивая пакет. Когда он волнующе начал его распаковывать то увидел то, от чего в горле появился тяжелый комок. Внутри пакета были очень красивые и бесспорно дорогие кожаные перчатки из тонкой кожи с небольшими узорами, что напоминали лозы глициний. Перчатки были мягкими на ощупь, а внутри покрыты дымчато-голубым мехом, скорее всего из кролика. — Мне еще никто не дарил подарки, — тихо, почти про себя прошептал Осаму и, поднеся их к лицу, глубоко вдохнул в себя их запах, — только Чуя дарил мне на день рождение блоки с моими любимыми сигаретами или заказывал для меня столик в семейном кафе, в которое мы по обыкновению ходили вместе. Он еще раз вдохнул их запах и шумно выдохнув, прижал перчатки к груди. Спасибо, Рю…

***

Когда я пришел в себя, то мимолетно понял, что так и не открывал глаза. Ноги сами вели меня вперед, и я медленно ступал по усыпанной снегом земле. Нет, до этого момента это был асфальт, а сейчас я чувствую под ногами более мягкую почву, несмотря на вечерний холод. Или уже ночь?.. «Здесь много огней, — подумал я и начал вслушиваться в мимолетные звуки, — и слышен гул толпы. Похоже, что это именно то о чем я думаю» Карнавал. В этом устеленном крупными снежинками пространстве угадывались разноцветные огоньки от ярких ламп и голоса людей были наполнены счастьем и весельем. Я и не знал, что это может выглядеть так прекрасно. Помаявшись за большим деревом, я глубоко вдохнул в себя воздух, успев почувствовать, как в нос попала холодная снежинка и, закашлявшись, вышел из своего укрытия. Для меня это был новый, почти неизведанный мир, в котором царило веселье и умиротворение. Ноги вывели меня к первым палаткам с играми на выигрыш, где я увидел много детей и родителей, крепко державших своё чадо за руку. Скосив взгляд на этот мимолетный, но такой инстинктивный жест я нахмурился, понимая, что в моей жизни ничего такого не было. Я уже не ребенок, я, если можно выразиться, даже слишком не ребенок. А может и дитя, только потерялся в блуде. Вряд ли бы отец так запросто мог взять меня за руку, чтобы поводить по выставкам или фестивалям. О, японские фестивали были воплощением чуда для такого мусора как я, ведь именно в эти дни я мог вынудить Чую надеть юкату и безвозмездно залипать на него, ссылаясь то на ниточку в волосах, то на слишком измятый подол. В прошлом году я надел темно-синее кимоно в едва различимую полоску, а он вырядился в куда более темную расцветку и целый вечер ныл, что ему слишком жарко. Я помню, как он распустил свои рыжие волосы и страдал от того, что локоны несколько прикрывали ему лицо. Купив для Накахары маску смерти я надел её на себя и стал кривляться, пытаясь вызвать на его лице улыбку. Но он смотрел на меня со своим обычным выражением лица, и от этого было слегка грустно. За целый год я мог позволить себе лишь одну такую свободную прогулку, и от чувства, что я не могу добиться от своего друга искренности, мне становилось нехорошо. Конечно же, он этого не знал, да и не узнал бы. Моё холодное сердце было для него единственной причиной моего поведения, за что я, конечно же, сожалею. Мой милый, мой любимый Накахара. Прост и наивен как ягненок, что примеряет на себя шкуру волка. А я похож на бедного пастуха у которого нет стада, и он украдет этого несчастного ягненка и будет бежать с ним в ночь, держа кричащее животное под мышкой. Даже от одного воспоминания, что я делал все это с настоящим Накахарой, мне становилось смешно, почти до одури, и я заливался смехом от одной мысли об этом. Для меня было слегка удивительно, что карнавал расположился в такой собачий холод, но тепло одетые люди, кажется, совсем не замечали погодных неудобств. Хотя, какие неудобства? С неба идет огромный лапатый снег, вокруг разливаются счастливые мелодии, на прилавках полно сладостей и, кажется, я даже слышу ропот цирковых животных. Владельцы расположили несколько навесов, что-то наподобие тайной комнаты и я подумал, что хорошо было бы их опробовать, раз уж я здесь. Причину моего прихода пришлось на время позабыть. Я, если можно так выразиться, пылал последней страстью моей утерянной молодости, что призывно подталкивала меня улыбаться и валять дурака у стеллажей с игрушками и тележек со сладкой ватой. За полчаса я обвешал себя разными сладостями, которые с упоением поедал, слизывая радужный сахар с оживших и потеплевших от такого счастья губ. Мои глаза горели, я это чувствовал, а в душе пылало пламя. Мне казалось, что я чувствовал неведомые до сего дня запахи, что я мог совместить лишь с очень чувствительными цветами, которые когда-то находил в нашем саду. Это было так прекрасно, затеряться среди детей и вместе с ними бороться в тире за игрушку, отбирать у взрослых сладости, тихо подкрадываясь со спины. Я почувствовал себя счастливым идиотом, когда ловко свиснул у лежащего в коляске ребенка надувной шарик и, поджав хвост, сбежал с места преступления, перед этим подумав: «Ему всего год, так что он на меня не донесет». Мне было так хорошо и тепло, что я почти забыл, зачем я здесь. За эти несколько часов я потерялся в ярком мире из детских эмоций и совершенно неосознанных желаний, что граничили с какой-то смутной тоской. Моя печаль возобновилась тогда, когда я понял, что придется вернуться. Я бы желал не уходить отсюда никогда. Еще одно желание такой никчемной личности как я. Но даже эти желания, эти призрачные мысли всё что есть от настоящего меня. Слабого, слишком ранимого. Возможно, многие меня принимают за пессимиста, от моего постоянного нежелания жить. В том мире, в котором я существовал, жить было невозможно, но здесь… я хочу дернуть девочку за косичку, и убегая от неё беззаботно смеяться, испытывая при этом радость и тепло. «Я и ребенком никогда не был, и мысли эти неоправданны», — подумал я, когда трепетно прижимая к груди остатки сладостей посмотрел на передатчик. Стрелка и расположение субъекта была настолько близко, что сперва я потерял дар речи. Так близко? Не может быть! Но когда я поднял голову и посмотрел вперед, то слегка оступился и пошатнулся назад. Комната с привидениями Только не это. Похоже, что внутри навеса располагались игральные помещения и короткие коридоры, по которым нужно было пройти. Вроде комнаты страха, наверное. Я еще раз посмотрел на передатчик, но стрелка упрямо не желала подчиняться моей зрительной мольбе и скорее всего мне придется зайти внутрь. Я так заигрался, пародируя грудного младенца, что напрочь отключил мозги и, похоже, что инстинкт самосохранения тоже. Хотя с другой стороны меня таким никто и не увидит, а поскольку мои попытки погоне за смертью еще могут иметь успех, то данный опыт даже полезен. Я чувствовал, что больше никогда не смогу быть таким как сейчас: беспечным, расслабленным и… счастливым. Проведя рукой по волосам и на всякий случай сняв перчатки я аккуратно положил их в карман и хрустнул пальцами. Ладно, посмотрим, что ждет меня внутри этого дырявого шатра.

***

Дазай заплатил за маленький клочок бумаги, что именовался билетом и, отодвинув занавес, вошел внутрь. Первое впечатление от увиденного вынудило его вспомнить фильм «Воображариум доктора Парнаса». Сходство с этой трагикомедией было в почти идентичном расположении декораций и что более чарующим — огромного, разрезанного на серебряные ленты занавеса, что должен был пустить тебя еще глубже, едва ли не в чрево этой хлипкой конструкции. Внутри было значительно тише, чем снаружи и редкие звуки тянущих колокольчиков вызывали дрожь на теле и под кожей. В воздухе чувствовался запах черники и корки лимона, будто бы карнавал был не зимний, а летний. Делая аккуратные шаги, Осаму продвигался дальше, замечая на стенах сделанных вручную тряпичных кукол и разных поделок, что впечатляли своей роскошью. Руки, что их сделали, были определенно золотыми. Почувствовав под ногами какой-то шорох, он опустился на колени, поднимая небольшие клочки бумаги. Черными чернилами на белой поверхности были выведены строки из английских стихов и что самое интересное — колоритные рисунки цветов и всяких узоров. «Больше похоже на гримерку в театре», — подумал Осаму и посмотрел на передатчик. До цели оставалось десять метров, если идти прямо и не сворачивать. Его цель на удивление не двигалась, и уходить похоже не собиралась. «Минуточку, — Дазай нахмурил лоб и приложил пальцы к вискам, — он говорил, что передатчик прикреплен на одежду. Соответственно, она могла продать моё пальто, а сама исчезнуть в неизвестном направлении… Проклятие, какой же я идиот!» Вскипев от осознания собственной глупости, он грубо ударил одну из подпирающих балок, когда внезапно сверху на него упали какие-то веревки красного цвета. Скрипнув зубами, он со всей силы потянул за концы, когда неожиданный треск и посыпавшаяся сверху пыль вынудила его отскочить и упасть на пол. Что-то громко чихнуло и мгновенно затихло. Когда Осаму протер глаза, то неосознанно проглотил твердый комок в горле. Прямо перед ним, запутавшись, словно кукла в нитях кукловода, висел человек, лицо которого скрывала белая маска арлекина. Его улыбка была перевернута, что немного пугало, но не вызывало ужаса. — Ты в порядке? — первое, что спросил Дазай, но надышавшись пылью начал громко кашлять. — Если бы мне не нужно было зашивать ткань на поверхности шатра, я бы не упала, — ответила „маска“ и слабо склонив голову с интересом всмотрелась в своего собеседника. — Я не ушибла тебя? — Не очень, — и все еще потирая лоб, Осаму сел на колени и поползя приблизился к „маске“. — Твоё тело надеюсь не пострадало? — Если бы ты помог мне спуститься, я была бы очень благодарна. — Так тебе нужна помощь? — Молодой человек, — „маска“ приложила пальцы к подбородку, и голос её стал более глубоким, — я могу предположить, что от сладкого у вас слиплись извилины? Я сейчас перед вами, подвешена на эти чертовы веревки, что должны были служить мне страховкой, и кроме нас двоих тут больше никого нет. Ждать помощи могу только от вас, так что, будьте любезны, проявите свое мужское благородство и помогите мне. — Ладно, — дернув плечами ответил Осаму, и полез распутывать веревки. Его ленивые движения не слишком констатировали с внимательным взглядом и когда маска спала с лица человека, а последний узел был развязан, обоим не оставалось ничего другого как столкнутся лбами в общем полете на усыпанную сухими листьями землю.

***

Дазай начал быстро тереть волосы между пальцами, пытаясь избавить мокрые пряди от тающего на них снега. Потрусив головой он напрягся, явно в попытке чихнуть, но слишком сильно вдохнув в себя воздух понял, что об этой роскоши придется помечтать. Девушка, сидящая рядом с ним, подала ему темно-синий хлопковый платочек. После такого неожиданного спасения, запутавшийся в лентах „мотылек“ предложил пойти в какое-нибудь теплое место, чтобы согреть заледенелые ладони. И вот уже битых тридцать минут сидя за одним столом они изредка посматривали друг на друга, и никто не нарушал эту, как ни странно, спокойную тишину. — Даяна, — девушка отодвинула небольшую лампадку, что стояла в центре стола и протянула руку, — носитель невостребованной способности. — Дазай, — низким голосом ответил Осаму, — алкоголик. После этих слов девушка улыбнулась и, взяв палочки для еды, принялась с показным аппетитом уплетать принесенный ужин. — Как-то странно, что, такой как ты, делает в подобном месте, — сказала она через набитый рот. — Хочешь? — А что это? — Это МуШу, кажется блюдо китайской кухни. Есть еще копченый угорь, но он немного сыроват. Скажи, — она отложила палочки и скрестила руки, — мы раньше не встречались? Вопрос был задан в таком тоне, что любой из ответов мог послужить причиной для стычки. Дазай узнал её, это была та самая девушка, что он повстречал на мосту. Правда сейчас она выглядела слегка иначе, её одежда была в более нежных тонах, а бежевое полупальто было распахнуто, несмотря на вполне ощутимый холод. Глаза такие же, как и тогда — зеленые, и весьма глубокий, пронизывающий до костей взгляд. Она смотрела очень внимательно, словно считывала видимую лишь ей одной информацию и от мысли, что кто-то пытается закрасться тебе в душу становилось не совсем комфортно. Однако Дазай не мог не отметить, что её присутствие, как и в тот раз, слишком сильно влияет на его настроение, словно какие-то магнитные волны, что исходили от её тела соприкасались с теми чувствами, что клубились в самом Осаму. Странное чувство. — Ты сказал Дазай, — она вопросительно изогнула бровь и спросила: — Тезка что ли? — Не понял? — Дазай нахмурился и несколько секунд размышляя, ответил: — Ну, а если так, то что? — Да ничего. Просто не думала, что трагедия искусства запечалится еще и в именах и их станут наследовать. — Откуда тебе вообще известно о литературном наследии Японии, ты даже не японка, — воскликнул Осаму, поражаясь, что так бурно отреагировал. — Прости, — девушка виновато отвела взгляд и чуть прикрыла веки, — это простой интерес. Не думала, что встречу кого-то, кто будет носить подобное имя. Тебе его дали родители? Осаму замолчал, явно в нежелании отвечать. — Так ты его сам выбрал, — скорее констатируя, нежели спрашивая, ответила Даяна, — это вполне естественно, тебе нечего стыдится. Давай-ка лучше ты ответишь мне на заданный вопрос. — А ты что, и правда не помнишь? — Мне слишком часто встречаются разные люди, всех и не запомнишь, — задумчиво склонив голову, она пару раз клацнула палочками и потянулась к емкости, в которой остывало теплое саке. — Вообще ты права. Пьяным все кажется либо возбуждающим, либо подозрительным и… Гуррр Оба столкнулись с непонимающими взглядами друг друга, пока Даяна, сдавшись первой, не мигнула. Дазай уставился на неё глазами потерянного на улице котенка, и это было больше похоже на выпрашивание в страхе перед возможным отказом. — Ты голоден? — с любопытством спросила она. — Пока я гонялся за тобой, успел потерять жизненные силы. — Вот как, — она приложила ладонь к скуле и миролюбиво растянула губы в спокойной улыбке. — Хочешь, я угощу тебя чем-нибудь? За весь вечер ты лишь пил саке, и мне это не слишком понравилось. Может, ты хочешь риса или суши? Что тебе больше нравится? Впервые Дазай почувствовал себя мальчишкой, который может чего-то хотеть. Ласковый голос в паре с заманчивым предложением разделить ужин действовал успокаивающе, а спокойная манера речи буквально гипнотизировала. — Я бы… я бы хотел карри, — немного запинаясь сказал он и покраснел. — Одну порцию карри, если можно. — Хорошо, — последовал такой же быстрый и по-прежнему добрый ответ. Даяна и сама далеко не понимала, что вынуждает её применить почти что материнскую нежность к этому уже весьма состоявшемуся юноше. Перед ней был человек без сомнения из высшего разряда, хотя его внешний вид немного отпугивал. Уставшие покрасневшие глаза, бледные губы, сжатые в сердитую линию, и эта слегка пугающая худоба. В костюме это не было бы так заметно, если бы не его рост, уж наверняка не меньше ста восьмидесяти. Длинные руки и ноги, любопытный взгляд, и даже когда он ерзал пальцами, пытаясь унять то ли волнение, то ли скуку, то даже в таких простых движениях угадывалась ловкость и отточенность присущая только закоренелым жуликам. Кто с самого начала нарушал правила, должен был научиться играть против них либо проиграть вовсе. Похоже, этот человек был в минусе с самого начала… — Вот, — большое облако приятно пахнущего пара буквально вздымалось над большой тарелкой с японским карри. Дазай было хотел приступить, когда заметил отведенный от него взгляд и почувствовал, что немного расстроился. — А ты хочешь? — робко спросил он, и Даяна перевела на него блуждающий взгляд. — В смысле, есть? — Да, — чуть улыбнувшись, ответил мафиози, — тут много, мне не осилить. — Но у нас только одна ложка. Осаму сделал вид, что впал в глубокое раздумье и, зачерпнув немного риса вместе с овощами, поднял ложку в сторону девушки. Не говоря ни слова она послушно открыла рот, проглотив слишком горячий карри и начала быстро жевать. Дазай повторил движения, только на этот раз погрузив полную ложку с карри в свой рот. — У меня есть мечты, — быстро проговорил он, запивая карри саке, — я раздумываю над тем, чтобы разнообразить свою личную жизнь одним человеком. — И что, твоя жертва в курсе насчет своей участи? — Даяна потянулась через стол в тот момент, когда очередная ложка карри должна была исчезнуть между губ собеседника, но увидев молящий взгляд, Дазай изменил направление, и довольно улыбнувшись, девушка начала быстро жевать. — С каких пор жертву стали уведомлять о наличии её как главного блюда на праздничном столе? Хотя нет, постой. Как ты вообще догадалась о моем отношении к людям? — Необязательно выбирать жертву среди слабых, — задумчиво проговорила Даяна, сжав пальцами чашку, — я чувствую, что ты любишь играть, впрочем, как и все представители твоего вида. Мы ведем с тобой обычную беседу, пускай не слишком разбавленную подробностями, но все же мне понятна общая картина. Думаю, в обычной жизни ты скрываешь одно из своих неподдельных лиц. Ты шут. — Что? — с улыбкой удивился Осаму и слишком сильно глотнув, скривился и продолжил: — Сейчас я выдам такую шутку, что она войдет в анналы истории. — Прости, куда войдет? — Неважно, — отмахнулся тот и, щелкнув ложкой по пустой тарелке, с удивлением опустил взгляд. — А где же карри? — Ты даже не заметил, как съел все? „С тобой как-то все переходит на моё странное поведение“, — подумал мафиози и вновь столкнувшись с глубоким зеленым взглядом отвел глаза. — Слушай, я… — он запнулся и, потеряв все заготовленные слова, начал пялиться в пространство. Он чувствовал себя еще более потерянным и уязвимым, потому что в поведении Даяны совсем не узнавал ту девушку, что так жестоко обошлась с ним, бросив умирать наедине с собственной душой. Это были те самые глаза, что грозно смотрели прямо в его сердце, и в то же время их оттенок был совсем другим. Тот самый голос, но звучал иначе. Даже запах остался прежним, каких-то мягких духов, слабый аромат, но приятно отдающий цветами. — Ты так и не вспомнила меня? — уже более серьезно спросил он и задержал на её лице многозначительный взгляд. — И не знаешь кто я? — А должна? — Даяна перевела взгляд куда-то в сторону, и Дазай сделал то же самое. Он только сейчас заметил, насколько это уютное и милое местечко. Словно тихое убежище, деревянный домик с множеством лампадок и яркими гирляндами, что подсвечивали темный потолок. Людей почти не было, лишь возле самого входа сидели какие-то подростки, о чем-то шушукались и изредка посмеивались. Запах елейных веток, вкус карри во рту и тепло, что разносилось в воздухе каким-то немыслимым шлейфом, буквально убаюкивало сознание, размягчало нервы, погружало не в уныние или бездну, а в настоящий сладкий сон. Он так бы и задремал, подпирая ладонями лицо, если бы вновь не услышал знакомый голос. — Повтори еще раз, как тебя зовут? — Дазай Осаму, — с натяжкой ответил мафиози и на мгновение закрыл глаза. Когда он открыл их, то почувствовал, как легкая дрожь прошлась по позвоночнику. Удивленный, запуганный, граничащий с безумием взгляд впился в поверхность стола. Она не мигала. Осаму даже не заметил, как она легко сажала пальцами его перекинутую через стол руку и теперь выглядела так, словно в мгновение ока пережила какое-то серьезное событие. Девушка подняла глаза, и её пальцы сжались сильнее. „Ты меня знаешь! — мысли Осаму кипели в голове и он с такой же жадностью всматривался в её реакцию. — Ты точно знаешь меня и что-то обо мне. Ты не можешь реагировать на это просто так. Ты что-то знаешь…“ — Осаму? — повторила она. — Ты Дазай Осаму, исполнитель… И мы уже встречались прежде, не так ли? От былого тона не осталось и следа. Дазай немного испугался такой резкой смене поведения, и его левая рука непроизвольно потянулась к кобуре, где он держал заряженный пистолет. — Не вздумай стрелять в меня в людном месте, — прошипела она, и рука инстинктивно остановилась. — Постой! Куда ты? — Я ухожу, — девушка резко поднялась и, оставив на столе деньги, направилась к выходу. Мафиози стрелой помчался за ней, схватив за локоть, и уже на улице силой повернул её на себя. Сопротивление вызвало в нем еще больший приступ отчаянья, ведь он совсем не знал, как вести себя с этим человеком. Взгляд Даяны по-прежнему источал лишь неприкрытую ненависть, будто бы осознав что-то она пришла в ярость и одновременно такое же, как и у Осаму, отчаянье. Что-то было определенно не так, что-то не сходилось и логику во всем этом невозможно было отыскать. Но в одном Дазай был уверен — в её мыслях он уже давно что-то значит для неё, возможно в личном плане, возможно в чем-то ином. Но тогда… зачем она убегает? — Почему? — почти отчаянно спросил он. — Что я сделал, чтобы заслужить от тебя такой ответ? — Послушай, мы оба знаем, зачем ты здесь. Ты хочешь найти ответы и хочешь, чтобы я помогла тебе в этом. — Я уже разобрался с тем, каким талантом ты обладаешь, — еще раз схватив её, потому что она вновь попыталась вырваться, он стал держать её жестче. — И ты поможешь мне. Ты пойдешь со мной. Ничего не говоря, девушка лишь улыбнулась и обнаженное запястье, за которое держался Осаму, начало нагреваться. — Зачем ты стал искать меня? — почти отчаянно спросила она. — Зачем ты вновь попался мне на глаза? Я остановила своё проклятие лишь потому, что видела, как человек, что искал тебя, был сильно привязан к твоей черной душе. Ты пренебрег им и пришел ко мне. Ты должен вернутся! Осаму широко распахнул глаза и его пальцы разжались. „Ты была там все это время, все те четыре дня была рядом со мной!“ Его мозг кричал об этом и воспоминания, где два сияющих светила, что тонкими, словно сокрытыми в тумане точками стерегли его, теперь могли быть объясненными. Это были её глаза и её руки. Вот что согревало его, пока он медленно умирал в себе. И она ждала Рюноскэ? Откуда она могла знать о нем, откуда вообще знала, что его будут искать и за ним кто-то придет?.. Если только не с самого начала была осведомлена кто он, и что он мафия… — Вернись со мной, — едва ли не через слезы прошептал он, падая на колени. Сильная слабость пошатнула его и Дазай чувствовал, что теряет сознание. — Не надо убивать меня через боль. Сделай это, показав мне истинного меня. О чем я молю тебя?.. О чем ты молишь меня?.. Разве это честно — сжигать твое сердце, сжигать твои письма… Зачем ты сжег?.. Зачем ты сжег… Боль, что волнами накрыла его сердце вновь перенесла сознание на несколько лет назад. Осаму… Ему почти шестнадцать. Он стоит в ухоженном саду особняка и невидящим взглядом наблюдает за пламенем, которое сам же и разжег. Он спалил все исписанные им лично бумаги, на которых запечталил рисунки самого себя и отведенные под эти картины строки. Его за плечи трясет Чуя, кричит, матерится и плачет, все время повторяя: Зачем ты сжег? Зачем?! Он почти падал на колени, все еще не понимая, почему вновь и вновь вспоминает. Блики перед глазами стали больше, сердце сильно сдавливало грудь, и он точно знал, чего хотел. Он желал, чтобы существо, которое он наконец сумел нагнать, помогло ему, потому что… потому что это был он. — Бедный мальчик, — она ласково погладила его по щеке, и Осаму увидел, что она тоже плачет. — Если ты так хочешь умереть — иди и утопись. Никому нет выгоды от твоей жизни кроме тебя самого и только это должно иметь значение. Нависая над ним, словно потемневшая и устрашающая тень она шептала это, приблизив холодные губы к самому его уху, и он чувствовал, как теплый воздух касается его кожи. Голос был ровный, не надменный, не брезгливый, не приказывающий. В её словах мелькало лишь отчаянье, в паре с горькой скорбью, будто другого выхода нет и никогда не было. — Если ты бросишь меня, я сделаю это! — хрипло прокричал он, давясь кашлем. — Если только ты не поможешь мне… Даяна ничего не ответила и отпустила его. Рука мафиози безвольно упала в белый снег, и едва ли разлепив веки, он почувствовал, как что-то теплое и мягкое касается его виска. Не имея сил бороться с этой, внезапно нахлынувшей усталостью, он обреченно опустил веки.

***

После моих слов… после моего ответа… Куда ты пойдешь? На дно… Стоя на асфальте „Радужного моста“, и чувствуя под ногами Токийский залив, Дазай понимал, что это конец. Испив горький вкус жизни и сегодняшним вечером разбавив его, он лишил себя последней надежды, которая тонкой нитью подвешивала его над черной бездной. Разговаривая с Даяной, чувствуя в этой беседе саму суть горького проживания серых дней он подумал, что мог бы идти дальше. Она предала. Не захотела понять его до конца, разделить его желание и больше он ни о чем думать не смел. Официальное название этого моста не столь романтичное, а радужным его прозвали за то, что каждую ночь тысячи ламп, установленных на тросах моста, подсвечивают его красным, белым и зеленым светом. Этот висячий мост служил словно переходом между двумя мирами, теми, которые рисует воображение гения, которым сам Осаму был несомненно. Человеком, которого никто не признал. Человеком, который так и не смог… Он и сам не понимал, что делает. Не хочешь жить? Иди и утопись. — Пробовал, черт возьми, — прошептал Дазай и холодный ветер пробежался по темным волосам. Он видел свою тень в облачении красного и зеленого цветов и улыбался. Улыбался как дурак, ждущий признания в любви и с тоской понимал, что этого не произойдет. Я люблю вас… Голос Акутагавы, как ни кстати прозвучавший в голове, вынудил его открыть глаза и почти что с меланхолией поднести руки к лицу и прижать ладони к коже. Этот человек, пес из трущоб… Неужели любит? После избиений, унижений, насилия. Чего он ждет и самое главное, зачем? Почему любит его? Его, Дазая, никто и никогда не любил, даже отец, который должен был защитить от последствий одиночества своего сына, которого так и не смог понять. — Мне правда страшно, — со слезами на глазах сказал Осаму, — пожалуйста, простите, что я родился. И ты, Чуя, прости меня. Даже после смерти мой призрак будет охранять тебя от… Договорить он не успел. Ноги подкосились, гравитация начала утаскивать вниз и шум ветра, что буквально оглушил его, заставил губы сомкнуться в линию, а голос умолкнуть. Холодное касание ледяной поверхности залива сжало руки и ноги, пока нос вдыхал в себя воду. Асфиксия наступила мгновенно. Сознание отключилось даже не успев осознать, что легкие наполнились водой… Рюноскэ… Я боготворил тебя, и, возможно, любил. Я касался тебя так жестоко, потому что хотел добраться к самому далекому из уголков твоей черной души. Я никогда не признаю, что был несправедлив, но испытывая эти чувства подвергал себя насилию большему, чем твое тело. Я бегу от себя и тебя тоже, не могу позволить этим чувствам взрасти. Ты первое в моей жизни, что заставило меня искренне чего-то желать, душой бороться за право чувствовать… ощущать. Прости. Мне правда жаль. Я был в тебе, хоть это убивало нас обоих. Я знаю, что простишь. Поэтому, прошу, люби меня. Это единственное, что меня может спасти. Если я смогу вдохнуть в себя жизнь, если кто-то спасет меня я… я снова буду держать тебя. И за это тоже прости, потому что жизни вне моего мира я тебя лишу… Гладь воды, разбавленная слабыми волнами всколыхнулась, и поднятая с дна рука с силой потянулась вверх, будто бы пытаясь ухватить небеса за яркий хвост пролетающей в этот момент звезды. Сдавленное водой тело начало выплывать наружу, всеми силами отталкиваясь от дна. Дыхание восстановилось. Утопленник, чьи пальцы были изрезаны об острые песчинки и ржавые балки, что россыпью покоились на дне залива сильнее и сильнее подминал под себя глину и мокрый песок, выбираясь на холодный, усыпанный снегом берег. Приземлившись на ушибленный бок, и изрыгнув из себя остатки воды смешанные с кровью, он начал задыхаться от невозможности вдохнуть и не открывая глаза, почувствовал рядом с собой шаги. Приоткрыв веки и пытаясь смягчить блики в глазах он увидел человека, что медленно ступал к нему. Черные тени неосвещенной местности не позволили разглядеть дымчатое переливание этого странного облика, что медленно, будто все еще не веря в его существование, подступает все ближе к выжившему утопленнику. Осаму пытался разлепить глаза, пытался услышать, но лишь вслушивался в шорох мелких камешков под неторопливыми шагами. Пара ног в черной обуви стала совсем близко и, опустившись на колени, человек приподнял Дазая и возложил его голову на свои согнутые колени. — Бедное дитя, — приятный успокаивающий голос будто сладкой росой пробежался по воспаленным нервам. Теплые руки начали гладить волосы и кончики пальцев иногда затрагивали лицо, что почти неподвижно принимало эту мягкую и такую нужную в этот момент ласку. — Вся слабость, что исходит от тебя признак не отчаянья, а ненависти к жизни, которой ты живешь. Мне так жаль, что все человеческое зло так сильно въелось в твою душу. Бедное, бедное дитя. Дазай слушал, не имея сил разлепить красные от боли глаза. Чувствуя на щеках приятный запах он понял, что длинные каштановые волосы затерялись в его собственных волосах и, вцепившись рукой в одежду держащего его человека, он словно на последнем рывке поднял голову. Мягкий взгляд зеленых глаз без осуждения смотрел в его, полные греха очи. — Я вижу… нет, я слышу и чувствую зов твоего прошлого, что служит тебе не опорой, а неизменной тоской. Девушки зовут тебя: „Оба, Оба…“, а в твоей голове отражается: „Осаму, Осаму…“ Ты уже тогда выбрал себе это имя, верно? И вовсе не из любви к тому человеку. Ты сам его придумал, а потом впал в отчаянье узнав, что где-то оно уже существует. Ветер на мостовой стучал в ушах, холодный и безжизненный пустырь внушал страх и только мысли, что он больше не одинок, внушали надежду. Лежать на этом пустом берегу, чувствовать обжигающий холод от падающих на лицо снежинок, не иметь возможности пошевелится, так как мокрая одежда облепила тело, жестоко блокируя любые попытки к движению. Уже не холодно, и не так страшно. Лежать на теплых коленях, знать, что человек подпирает ногами холодную землю лишь бы согреть его, Дазая, который хотел умереть и не смог это совершить. Чувствуя немую благодарность он попытался что-то сказать, когда неожиданно теплые ладони накрыли его глаза и губы, и шепот, в чьем тонкой нитью ощущались звуки ветра и тихого глубокого голоса, почти лишил его последних сил сопротивляться. Даяна продолжала говорить, тихо что-то нашептывая, и непрестанно гладила волосы Дазая и он засыпал, укутанный её объятиями. Тело становилось легче, дыхание не таким болезненным, однако он не смог сдержать болезненный стон, слабо вырвавшийся из его губ. Он хотел умереть, а вместо этого его, мокрого и жалкого убаюкивает прекрасная девушка, которая сама же и отправила его на этот мост. „Я сам сюда пришел, — подумал Дазай, инстинктивно стискивая пальцы на её руке, право, словно младенец, — и мне мою судьбу решать. Я хочу найти свою жизнь…“ Он глубоко выдохнул и буквально съехав щекой по ткани её верхней одежды еще сильнее сжал пальцы, не отпуская тот единственный источник тепла, в котором можно было успокоится и позволить себе потеряться.