Сияние диких роз

За несколько дней до карнавальной встречи Огоньки… полыхающие в глазах… Люди… несущие стражу и ударяющие молотами в колокол… Я слышу шум дождя и чье-то смешанное дыхание. Все меняется, и воздух постепенно остужается, и мысли, они… они покрыты дымом, пеплом, плесенью и темнотой. Зеленый свет, красный, синий, желтый… Капельницы, иглы, белое кожаное кресло и мои связанные руки. Нет, это не веревки, это ремни, чтобы я не дергалась. Как странно… Мне казалось, что я что-то должна вспомнить, какой-то юноша, или же… — Со сколькими ты уже разделила смерть, Даяна? Голос… Он где-то на третьем фоне. В глазах по-прежнему двоится, чужие воспоминания закрадываются в самое сердце, мне больно это воспринимать. Они словно в отражении, эти самоубийцы и те, кто не хочет, но вынужден умереть. Много ли надо причин для смерти?.. Пожалуй, что нет. Достаточно потерять душу и продолжать жить. Вот уж точно, адская и невыносимая пытка. — Ты же знаешь, как это работает, — голос звучит близко и мои руки дергаются, — чем больше их воспоминаний ты пропустишь через себя, тем быстрее мне придется стереть эту боль из твоего восприятия. Ты еще не забыла свое лицо? Оно сейчас похоже на маску смерти, только твои глаза закрыты… Это всегда было больно. Находясь в непосредственной близости с человеком, особенно тем, кто умирает, и, имея с ним тактильный контакт, контакт прикосновения, я вижу все то, что застряло у него в голове и сердце; воспоминания, которые проходят через меня самые болезненные, скрытые в тайных уголках, и я не могу это контролировать. Но кое-что я все же могу. Я преследовала самоубийц, чтобы облегчить их страдания перед смертью, чтобы они могли умереть без этой боли, чтобы вечный покой, за которым они так гонятся, не жег их изнутри. Но они никогда бы не узнали, что забирая их боль, я погружаю все эти пытки в себя, и это убивает меня. Ведь пропустить через себя чужую трагедию это не столько признак человечности, сколько её потеря. Сжигаясь в потоке чужих слез ты забываешь себя и просто сходишь с ума от боли, чувства несправедливости и одиночества. Я — никто… Ложь, фальшь, пустое место. И от того, что я осознаю, что моё существование лишь пыль среди множества звезд я могу получить хоть какое-то удовольствие от пьянящей душу надежды на карикатуру спасения. Ты в состоянии понять мою боль? Пьянит заведомая ложь, В неё на миг поверил сам, Так обезумел от тепла. Я человек со снятой кожей, Каждый поцелуй, как шрамы, Каждая слеза — игла. — Это мир слишком скучен, чтобы я пыталась его понять. Губы разлипаются, и я чувствую легкие разряды тока. Их боль уже почти вышла из меня, вместе с этими болезненными импульсами от введенных игл под кожей. — Ты просто боишься, что если поймёшь его, в твоём существовании не останется больше смысла. Да, верно. В конце концов то, на что мы возлагали большие надежды может рухнуть в один момент, и не останется ничего, кроме безысходности и сожалений. «Зачем… Зачем ты спасла меня, разве я просил об этом?! Я хотел умереть, а ты вытащила меня. Ненавижу!..» Он так отчаянно кричит в моей голове, что рука непроизвольно дергается и ремень рвется. Присоединенная через электрический провод игла выдергивается, и я падаю на руки ведущего меня в тот вечер ассистента. Он ловит меня и обмакивает лицо влажной салфеткой. — Решила запомнить его личность получше? — Я не вижу лица. Только голос. Остальное неважно. Только я буду твоим конкурентом, в твоей собственной борьбе. Пора нам с тобой познакомится поближе, Дазай…

***

«Беззвучный ветер за окном сметает мысли столь же горьки, как капля влаги, что дождем, стекает кровью в снег глубокий…»

Человек… Существо, которым я стал. Это действительно я, или же бледная тень призрака из прошлого?.. Я смотрю на него, в упор гляжу в прозрачные, лишенные жизни глаза и понимаю, что в этом весь я. Вот моё уродство, вот моя печаль. Я не могу отпустить руку терзающих меня грехов, что продолжают сжимать моё горло. Вся гниль, что течет из меня вместе с кровью тоже я, самый ужасный я, самый свирепый грешник из всех. Я убиваю — и тону в муках совести. Я отступаю — и на меня давят чувством долга и семьи. Я люблю — и меня жестоко предают, обманывают и бросают. Веки моей жизни давно сшиты паучьими нитями. Казалось, что сложного: взмахнуть ресницами и оборвать свои цепи, но… всегда мне будет сопутствовать это нещадное «но». Что же мне делать, друг? Как же мне поступать?.. Я настолько потерян среди понятий зла и добра, что схожу с ума лишь от возможности подумать обо всем этом. Друг… Слышишь ли ты меня? Чувствуешь ли вибрацию от моих криков в кромешной тьме, где я вынужден влачить своё жалкое существование. Друг… В твоих ли силах раскроить мою грудь и вырвать моё сердце, чтобы доказать мне — оно все же у меня было… И тогда, быть может, я бы почувствовал тепло нежных рук, что несли бы меня, ребенка, которым я был всегда. Чтобы я чувствовал, что кто-то защищает меня, мою жизнь, мою прекрасную душу, что уже успели втоптать в грязь. Я бы жался к этой мягкой груди и никогда бы не предал, а если бы заплакал, то точно с уверенностью, что меня не прогонят, не осудят, будут любить и беречь. Мои милые, мои прекрасные руки, что тянутся ко мне из непроглядной ночи. Мне так тяжело выходить на свет, ведь он слепит мои черные глаза. Я боюсь… я очень боюсь, что тот свет сожжет их, и я буду гореть в огненной боли. И я остаюсь на дне, где тихо звучат звуки клавиш, а мои слезы падают, не разбиваясь ни обо что, потому что ничего нет. Только я и мои бессмысленные слезы…

***

— Дазай… Из всех возможных светлых кусков жизни я неизменно выбираю темные — Дазай! Я видел свою фотографию в кабинете Мори. Она была в черной рамке, даже слишком мрачной для моего, и так несчастливого лица. Именно тогда я подумал, нет, я осознал, что вся моя жизнь это сплошная черная рамка, в которой томится призрак настоящего меня — Осаму, очнись же! Голос Чуи попирает моё сознание в воспоминаниях забытой давности. Я слышу, как он говорит с кем-то, пока я по обыкновению занимаюсь ерундой. «Дазай особенный человек, — медленно проговорил Накахара, смотря через витрину на то, как я, трясясь всем своим существом, никак не могу заставить себя подойти к молоденькой ассистентке, — он падал в обморок, когда получал от проституток вожделенное «да», и точно такая же реакция была на ответ «нет». Однажды он на моих глазах рухнул на руки какого-то прохожего, потому что девушка, с которой он впервые заговорил, дала положительный ответ, хотя он как обычно нес вздорный бред. Потом же я его откачивал возле фонтана с водой. Ну как возле?.. Вернее в самом фонтане, просто лень было брызгать ему на лицо, я решил сделать проще — просто кинул его туда и любовался всплывающими пузырьками с его глотки…» — Оба, я прошу тебя… Ты хочешь исчезнуть из жизни, — голос зеленоглазой девушки мягко проникает в душу, — а вместо этого исчезают другие… Беспрерывные удары по щекам стали ощущаться сильнее и Осаму вскакивает с места, явно в попытках отдышатся. Его лицо горит, но еще сильнее слепит глаза яркий свет настольной лампы. — Выключи… — невнятно мычит он, — выключи её… Накахара послушно сползает с кровати и нажимает на кнопку. Комната сразу же погружается в полумрак. — Ты как? — испуганный голос вынуждает Дазая напрячься. — Хочешь чего-нибудь? Может быть, воды или поесть? Отвечай же, говори со мной! Осаму сначала не понял, почему его друг так тихо говорит с ним, но наткнувшись на его испуганный взгляд замер. Все лицо Накахары было мертвенно бледное, дрожащие губы были закусаны до крови, словно от переживаний, а пальцы до побеления сжаты в кулак. — Что с тобой? — теперь уже очередь Осаму была испугаться. — Где я? — Ты в отеле, — осторожно ответил Чуя и почему-то стал ощупывать голову и плечи Дазая. — Так, как ты себя чувствуешь? — Ты напугал меня, — словно в оправдание бросил мафиози. — Такой нервный. Что случилось? — Ты случился! — уже более агрессивно ответил Чуя. — Ты едва ли не забил надо мной гробовую крышку, так сильно я перенервничал. Боже, — он взял со стола стакан воды и двумя глотками осушил его, — какого тебя привели, это же кошмар просто. Весь мокрый, с глаз и ушей текла кровь. Так ты еще и вырывался, звал кого-то. Я уже думал ты вконец сошел с ума, но благо, человек, что тебя привел, объяснил, что на тебя напали и скинули в воду. Ты запомнил их лица? Мы еще успеем найти их если поторопимся и… — Подожди, — Осаму хотел поднять руку, чтобы остановить его, но отчего-то рука даже не шевельнулась. — Кто меня привел? — Да тебя почти что на себе несла какая-то девушка, — быстро ответил Чуя и упал головой на грудь лежащего Осаму, — к самому входу в отель. Внутрь её не пустили, и она попросила передать сообщение в мой номер. Когда я увидел тебя, то едва ли не сошел с ума от горя, — он запнулся и уже тише добавил: — Таким я тебя никогда не видел, это действительно было страшно. Дазай, все еще не до конца понимая суть сказанного, позволил себе положить руки на голову Чуи, и пальцы медленно перебирали его волосы. Напарник вздрагивал и ежился, словно от холода. Осаму чувствовал, как тот дрожит. «Странно, — подумал мафиози, закрывая глаза, — даже когда мне попали пулей в обе ноги, ты так не паниковал. Что же ты увидел, друг?» Глаза привычно зацепились взглядом за светлый потолок. Созданный Чуей полумрак позволял оценить и нежно-бирюзовые стены, деревянный комод, несколько столиков и темно-коричневый диван, похоже, кожаный. Слева от него было окно с балконной дверью, и еще спящий город не спешил облачаться в яркие краски, как при свете дня. С улицы улавливался свет от фонарей, и даже кусочек ночного неба, что было усыпано россыпью звезд. — Чуя, — тихо обратился Осаму, но умолк. К его слуху доносилось мирное сопение. Он поднял голову, наблюдая, как рыжие локоны, словно лозы глициний, рассыпались на его груди и даже почувствовал запах персика, похоже от шампуня или кондиционера. Накахара крепко спал, вжавшись в тело Осаму, и тот не спешил убирать его от себя, хотя и было трудно дышать от такого давления. Чуя никогда раньше не показывал свои эмоции так открыто, а Дазай никогда не давал ему повода это сделать. Но сейчас, несмотря на адскую боль во всем теле он чувствовал себя счастливым. Было тепло, мягко и безопасно. Чуя не даст его в обиду, даже если сюда заявится сотня вооруженных солдат. Только сейчас Осаму обратил внимание, что на его друге была обычная черная футболка и темно-серые спортивные штаны. Такого домашнего Чую он еще не видел никогда. Зрелище было почти до слез. «Так что же все-таки случилось? — подумал Осаму, перебирая меж пальцами отливающие огнем волосы. — Я помню, что тонул, а дальше… было тепло, прямо как сейчас» Закрыв глаза, он попытался восстановить утерянные события, но ничего кроме боли не чувствовал. Он совершенно не мог вспомнить, зачем блуждал по городу так поздно, почему был мокрым и действительно ли его столкнули или же он сам упал. «Он сказал, меня привела девушка, — веки Осаму распахнулись, но тут же его обратно стало клонить ко сну, — но кто это был? Я не помню никого, с кем мог бы встретиться в этом городе. Может, прохожая? Странно. Что же я делал после того собрания?.. Никак не могу вспомнить…» Но одно ощущение не покидало его до их пор. Теплые, слегка влажные, словно от воды, руки, что нежно гладят по голове. Размытый облик человека с темными прядями и никакого намека на улыбку. Человек, что привел его сюда, не умел искренне улыбаться.

***

Это был сон. Чувство, словно преображение грехов. Еще никогда снег так сладко не ласкал кожу, а застывшие внутри льда листья — такими сверкающими. Зима в Токио это невообразимая роскошь для глаз и услада для сердца. В этом сезоне снега очень много, но в городе этого не заметишь. Лишь выйдя в закрытые парки или приближенные леса можно увидеть всю ту безжизненную белоснежную пучину, в которой хочется утонуть, которая затягивает в себя посильнее всякого саке или дорогих девушек. Чуя шел один. Дазай уехал, оставив его скитаться в уединении, но Накахара не сердился на него. Осаму он прощал все. Не говорил никому об этом, но всегда прощал все. Их многое связывает, даже больше, чем обычных людей. Даже само знакомство этих опасных эсперов походило на сон в летнюю ночь, где самым опасным кошмаром была их встреча. Чуя все еще помнил, как Дазай жестоко избил его, чтобы тот сорвался и открыл истинное лицо своей способности. Во время их драки, глаза Осаму были наполненные какой-то безжизненной тоской, а сам он был холоден, как лед. Когда все закончилось, и едва живой Накахара начал стонать от боли, руки, что взяли его под мышки и поволокли обратно к зданию, принадлежали именно Осаму. Уже внутри его будущий напарник раздел своего нового друга, промыл раны, перевязал увечья на коже и, посадив в инвалидную коляску, повез в свою комнату. Уже там, укрыв его теплым бархатным одеялом, он ни на минуту не отходил от кровати, тихо что-то напевая, словно сторожил такой ценный для него сон Накахары. Утром за ними пришли двое: сама Коё, и человек, которого Чуя не знал. Он представился опекуном Дазая. Звали его Мори Огай. С тех пор Чуя забыл про заветную мечту жить в сказке. Коё взяла его под своё крыло, Дазай отправился к своему наставнику и сталкивались они редко. Лишь когда мафия стала заинтересована в тотальных разрушениях на самых опасных заданиях, Дазай вновь появился в его жизни и они стали тренироваться вместе, как партнеры. Накахара молча скрипел зубами. Он ненавидел этого вечно хмурого человека, чья улыбка была самым опасным и одновременно гадким, что он видел на свете. С возрастом стороны Дазая начали открываться четче, его характер и привычки уже не казались такими размытыми, но… Чуя никогда не забудет тот непроглядный черный туман, что плескался в глазах Осаму в течении первых трех лет в мафии. Он словно был неживой, будто и не видел этот мир. Складывалось ощущение, что над ним кто-то сильно надругался, и это оставило на его теле неизлечимый шрам. А зачем тогда он носит свои повязки и никогда не снимает их? На открытых участках его тела Накахара видел бледную кожу, очень красивого оттенка и удивлялся, почему Дазай так скрывается, пряча себя, словно его тело было распахнутой душой, и он боялся, что кто-то может задеть её. Уже потом он начал носить повязку на голове, что неизменно прикрывала один глаз, и однажды Чуя понял почему. Причина была проста, хотя источник этой причины вызывал дрожь в ногах. — Дазай-кун, — мягкий и расплывчатый голос, казалось, звал кого-то, — я жду… В те непростые времена, когда силы мафии только-только пополнялись новыми эсперами, Накахара уже заслужил внимание к себе и всячески старался не опровергнуть ласкающие слух похвалы. В тот день его наставница доверила ему раскрытие одного важного дела, что-то касающееся какого-то закрытого борделя, уже и не вспомнить. Тогда же, еще совсем юный Накахара молча стоял у, не слишком распахнутой двери босса, дожидаясь разрешения войти. И тогда же он увидел бледную тень Дазая. — Играй, — строгий голос Мори прогремел как гром среди ясного неба. Чуя напрягся, но все же приблизил взгляд к щели в дверном проеме. — Почему ты отступаешь, ты еще можешь победить! — Я не хочу, — слабый, лишенный жизненных сил ответ Дазая всколыхнул душу. Казалось, тот вот-вот заплачет. — Ты никогда не должен проигрывать, слышишь?! Громкий вскрик и тяжелый удар всколыхнули пространство. На секунду вторую все затихло, и звук сброшенного на пол тела донесся до слуха Чуи. Двери несильно распахнулись, и из кабинета, сильно пошатываясь, вышел Дазай, сразу же упав на руки удивленного и напуганного Накахары. — А, это ты, — слабым голосом сказал Дазай, и отмахнулся от него ладонью, — хуже назойливой мухи. Бесишь. Чуя сначала опешил от такого заявления, но когда увидел на виске Дазая кровь, сразу же остыл. В нем начал кипеть другой гнев, к боссу мафии. — Что он сделал? — тихо спросил Чуя, когда отволок Осаму к дальнему углу. Тот не сопротивлялся и даже позволил опустить свою голову на колени Чуи. — Мы с ним играли в шахматы, — все тем же медленным голосом продолжал он, — я устал и хотел дать ему выиграть, но он заставил меня пожертвовать пешками, чтобы спасти короля. Я не хотел смерти пешек, и он схватил меня за волосы и ударил головой о шахматную доску. К слову, та шахматная доска была из стекла, так что я пострадал больше. Видишь? Дазай повернулся и Чуя увидел, что почти вся правая половина лица была покрыта кровью. Глаз вспух и, кажется, тоже кровоточил. Тот день Чуя не забывал никогда. Именно он всплывал в его памяти, когда Дазай доводил его до помешательства своими выходками и играми. Уже гораздо позже, где-то в шестнадцать и семнадцать лет, когда Накахара стал изучать психологию, он наконец осознал, что все время руководило Осаму. У него просто никогда не было нормально детства, не было шалостей, беззаботно проведенного времени. Мафия лишила Осаму его прежней невинности, и он вынужден был расти не как человек, а как самая главная пешка в игре, пешка, судьба которой была уготовлена на то, чтобы стать королем. И сам Дазай страдал от этого больше всего. Он вел себя как ребенок, потому Чуя так остро реагировал и иногда сам получал удовольствие от их общих игр. Он прощал Осаму все, даже собственную боль и всегда знал, что его напарник намеренно не причинит ему вреда. Если конечно вконец не сойдет с ума. — А кто же я в этой игре? — Чуя тихо обратился к ночному небу и маленькие снежинки, упав ему на нос, вызвали на покрасневшем от холода лице улыбку. — А как же быть мне, и моей боли?.. Я ведь тоже вступил в ряди мафии не по своей воле. Мне нравится власть, но вместе с её приобретением я лишаюсь чего-то еще, очень важного для моего сердца тоже… Чуя глубоко вдохнул в себя морозный воздух и обратил слегка задумчивый взгляд в протоптанную кем-то стезю. — Но, кажется, именно существование мафии, и наше в неё вступление стало причиной, чтобы мы встретились. Мой друг, Осаму Дазай. Накахара сказал это и не скривил своего лица. Он ласково провожал взглядом каждую падающую снежинку, видя в её очертаниях эмоции своего напарника. Он не раз об этом задумывался, но так открыто не позволял произносить это вслух. Он хорошо понимал, что для обыкновенной жизни они уже не пригодны, и все что будет держать их вместе это чувство собственного превосходства над другими и горячая, порой сравнима с помешательством обоюдная ненависть. А ведь ненависть тоже чувство, очень сильное… — Мы всегда будем идти вместе, ты и я, — все так же тихо сказал Чуя, прижимая ко рту заледенелые ладони, — я никогда не предам тебя, а ты не оставишь меня в момент моей печали. Потому что всегда смутно помню, что творю, когда теряю разум, но всегда неизменно просыпаюсь в твоих руках. Прошу, спаси меня однажды, когда я брошу все, чтобы найти тебя. Застывшие на морозе ветви ивы слабо скрипнули, натянутые порывом сильного ветра, словно шепот в словах Накахары достиг их восприятия. Услышь их Дазай, Чую бы поджидало самое печальное зрелище в мире. Застывшие слезы на лице его друга, разбивающейся льдом на твердой земле…

***

Записи Акутагавы Когда я закрываю глаза, то даже дьявол, блуждающий черными лезвиями в моем теле, засыпает. Предавая себя минутному покою, я забываю своё имя, забываю, что я Дракон, и тогда, на внутренней стороне век воскресает образ темного монстра. Он блуждает в своем черном кимоно поверх белоснежных, искрящих белизной бинтов. Словно сшитые между собой перья от оторванных крыльев, вот как я вижу его бинты и его самого. Будто сознание расплывается, и ты пытаешься скрепить между собой осколки потерянного разума. Все что есть в нем так прекрасно, что от одной мысли об этом становится больно. Когда он поворачивается ко мне спиной, я вижу надетое поверх тонкого кимоно хаори, такое же неизменно черное, полы которого отходят в стороны, потому что шелкового шнурка, которым можно было бы завязать придерживающий узел, нет. Он настолько открыт холодному воздуху, что мне неизвестно, куда он может пойти в таком виде. Он неизменно блуждает одиночкой в уголках моего сознания, и вышитый золотыми нитками фамильный герб на спине ткани поблескивает, переливается, затмевая некоторые участки узоров. Я не вижу этого рисунка, не могу разглядеть, но однажды, когда я видел Дазая уже в открытую, мне привиделось, что его промокшая от дождя рубашка выделила линии спины так, будто голые ветви сакуры раскинулись на его коже, почти до самой поясницы и выше, затрагивая ключицы и плечи. Тени от мрачного, плохо освещенного подвала придавали его облику демонический вид, и однажды на свой риск и страх я спросил его о татуировке, что, возможно, была набита на его спине. Он медленно обернулся ко мне, с легким удивлением окинув мою фигуру, и словно задумавшись о чем-то, ответил: «Нет. И больше не спрашивай об этом». Недавно он начал носить с собой небольшую книгу в черной обложке. Как я понял, обложка была из кожи, а по бокам натянута замшем. Иногда он что-то чертил в этой книге, иногда просто дремал, прижав к груди исписанные страницы. Я все гадал, что же он может записывать, что же должно чувствоваться после прочтения его карандашных мыслей, спрятанных между натянутых строк… Мой чай разливается, и я с удивлением смотрю на мокрое пятно, что теперь красуется на столе из красного дерева. Я начал обставлять свое жилье сравнительно недавно, и при этом, на уже вырученные деньги приобрел квартиру в самом дальнем от базы мафии районе. Так мне захотелось и, кажется, я был рад, что теперь у меня есть куда пойти. В моей комнате, в ней… в ней ничего не было. Я хоть и спал на дорогом футоне, но кроме него и небольшого столика тогда в доме ничего не было. Я даже не заваривал себе чай, просто негде было это делать. Зачастую покупал шесть бутылок воды и какие-то порции для разогрева. Ел мало, спал еще меньше. Я даже не замечал, как быстро истощал, просто перестал цепляться взглядом за отражение в зеркале. Ровно до того момента, пока кое-кто мне об этом «вежливо» не намекнул. — Акутагава? — однажды позвал меня Чуя, когда я практиковал обретенные знания в обезвреживании бомб полученных от Дазай-сана. — Ты вообще на себя хоть иногда смотришь? — В чем дело? — устало спросил я, перерезая красный провод. Мой расчет оказался точным, и мне не терпелось показать своё достижение исполнителю. — Смотрю на тебя и понимаю, что без слез это делать не получится, — коротко через плечо бросил он и поспешил удалиться. Мой тихий кашель проводил его до самого выхода, а когда приступ прекратился, я посмотрел в свое отражение на плоской, отливающей золотым оттенком поверхности. Мои красные от постоянного напряжения глаза, темные круги, мертвенно-бледная кожа, совсем нездоровый цвет лица как по мне… Ощупывая пальцами скулы я задался вопросом А правда ли я так страшен? Когда уже придя домой я разделся то, немного приглушив яркий свет, посмотрел на себя в большое зеркало, что стояло в гостиной. Я был действительно жалок, со своими выпирающими ребрами, стоячим позвоночником, худыми кистями и все той же бледной кожей. До последних событий я не давал себе повода задуматься о внешнем виде, но… Выдержав небольшую паузу, я подошел к зеркалу вплотную и внимательно посмотрел в свои глаза. Как бы это печально не звучало, но я хотел увидеть в них отражение своих настоящих мыслей. Меня начал душить страх, который сразу же сдавил мне горло. Кожа покрылась холодным потом, я чувствовал, как капельки влаги стекают по виску и, не до конца понимая свое состояние, я тяжело упал на колени и сомкнул бедра. Я не могу задумываться о таких вещах, просто не могу. Я не позволяю себе быть обычным человеком, не могу разрешить себе думать как все и поступать по воли желаний. Я всего лишь игрок в ненавидимой мною игре, не более. Подняв свое лицо, и посмотрев на себя сквозь пальцы, я еле слышно сказал: — Но теперь у этого игрока появилось желание быть для «него» чем-то большим, чем просто пешкой. Я хочу жить для него. Заскулив от тревожных мыслей, я повалился на бок, хотя холодный паркет почему-то не холодил, а жег кожу но, скользнув руками вниз, я яростно начал думать о нем, полностью теряясь в том, что делаю. Мне виделся его облик, не размытый, вполне четкий. Мне виделось, как он читает свою книгу, и еле слышно бормочет записи сделанные им же. Его черное кимоно почти полностью открывало забинтованную грудь, пока хаори такого же оттенка надувал сильный ветер, и широкие рукава словно подолом отходили назад. Мне виделись его заплаканные глаза, его надменная улыбка, острый взгляд и бледные, словно вымоченные в молоке губы, которые он сжимал в тонкую линию в минуты гнева или ярости. Я всегда буду помнить эти глаза, никогда мне не забыть тех унижений, что я перенес, никогда не забыть рук, что обвивали меня. Все что я могу позволить себе лишь покорно ждать… Но чего?.. Чего бы я желал, пока он не убьет меня! Так убей же, не вынуждай ждать. Быть целиком моим ты никогда не сможешь и мне не добраться до этой вершины. Сбрасывать вниз меня будет твой холодный, пропитанный горечью безумный смех…

***

Рюноскэ шел по городу, погрузив себя в глубокие раздумья. Редко когда ему удавалось вот так спокойно прогуляться днем, поэтому для себя он всегда неизменно выбирал ночь. Сумерки разделяли цветовую гамму мира, и то, что днем казалось радужным и светлым, по ночам превращалось в кричащее и кошмарное действие. Словно лунный свет прожигал насквозь лживые личности, открывая миру их истинное и уродливое лицо. Рюноскэ считал себя монстром, пожирателем душ в темноте. «Он уже несколько дней не возвращался в свою обитель» — подумал Акутагава, про себя называя кабинет Дазая этим новым, причудливым для него словом. Мафиози не был глуп. Все те скудные знания, что он имел до своего освобождения стыдили его и поэтому, еще раньше чем мафия стала отправлять его на задания, он начал изучать каллиграфию, чтение, письмо, живопись. Пользуясь библиотеками города и тем, что он мог найти в особняке, Рюноскэ день и ночь прилежно учился, запоминая иероглифы, изучая литературу и работы, обучающие военному искусству. Он стеснялся своих пресных знаний в области истории Японии, её рассвета, культуры. Все это он с лихвой возмещал, зарекомендовав себя как самого прилежного ученика, но долгое время Осаму не знал, что его подопечный так активно наверстывает упущенное. Больше всего Рюноскэ привлекала каллиграфия, и он не ограничился познаниями лишь открытого японского языка. Углубившись в историю письма, он открыл для себя такие системы письменности как: кандзи, хирагана, катакана, ромадзи. Это было интересно изучать, но без практики усвоить невозможно. По чистой случайности, отчет о проделанной операции, читаемый Дазаем, вызвал интерес последнего из-за стиля написания и, спросив своего подчиненного, кто же предоставил записи был сильно удивлен, когда услышал имя своего ученика. Акутагава курил. Скрывал это от своего учителя, как мог, и тайно курил. Сначала его просто завлек дизайн традиционных курительных принадлежностей, потом, когда одурманивающий запах трав пробрался в его легкие, решил сделать для себя небольшой подарок в виде прогулки вдоль морского берега и однажды, обнаружив на берегу моря старого рыбака, решил подойти. Старик в тот день не поймал ни одной рыбины и откровенно скучал, разматывая сети и складывая их в лодку. Рюноскэ никогда особо не любил людей, но всячески уважал старость и приобретенный вместе с ней опыт, поэтому, к его небольшому удивлению, он воплотил задуманное в жизнь. Истории рассказанные стариком поразили Рюноскэ, они затрагивали период Эдо и звучали зловеще угрожающе, особенно старый фольклор и описание древних японских мистических тварей. А когда Рю услышал рассказ о Белом Тигре и Черном Драконе, вражда которых могла уничтожить целый мир, начал тайно мечтать о встрече со своим Тигром. Это была антология на тему инь и ян, истинном добре и зле, что носили в себе часть друг друга. — Ты можешь быть самым сильным, самым хитрым, самым коварным зверем на свете, — поучал старик, — но все это померкнет, когда ты найдешь утерянную часть себя. Я вижу, ты истинный представитель своего вида, Дракон (он не назвал его полного имени, использовав в качестве обращения иероглиф, обозначающий это существо), даже твои волосы несут в себе свет надежды. Эти побелевшие кончики не что иное, как след оставленный твоим же Тигром. И ты должен покорно ждать вашей встречи. — Я сильный, я смогу победить его, — глаза Акутагавы сверкнули в наступающих сумерках, пока он выжидал желанного ответа. — В этом нет смысла, — философски заметил старик, затягивая в легкие дым, — потому что вы часть единого целого. Ваши жизни уже соединены, они словно сплетенные хвосты этих двух животных. Чем больше вы будете бороться друг с другом, тем больнее станет вам обоим. Тигры более горячие, чем Драконы, последние холодные и расчетливые, планирующие в западне свои атаки. Но каждый из этих животных имеет свою слабость, и она не должна быть преимуществом для другого. Открой перед ним брешь, и ты увидишь с какой яростью он будет защищать её, не позволяя злу подобраться к твоему сердцу. — Таких людей в мире нет, — простодушно сказал Рюноскэ, — и противника такого мне не обрести. Хотя, даже если я его и найду, и если он будет моим врагом, как же я тогда назову его своим братом? Старик некоторое время молчал, потирая меж пальцами кончик светлой бороды и улыбнувшись, достал из кармана небольшой сверток, протягивая его удивленному Рюноскэ. — Спасибо, за травы и компанию, — ответил старик, и мягко погладив юношу по голове, добавил: — То, что ты держишь в руках, мой подарок тебе, в качестве благодарности. И помни: даже если ты потеряешь эту вещь, или же её кто-то отберет, она все равно вернется к тебе, но уже в другой руке, и это будет рука не вора, а Тигра, жизнь которого течет в таком движении, чтобы он мог всегда стремится к тебе, даже не осознавая этого. И вы обретете свой смысл, потому что носите в груди сердца друг друга. Он стал на слегка дрожащие ноги и, взяв в руку пустую корзинку для рыбы, начал медленно подниматься к дороге. Рюноскэ же остался сидеть на берегу, вертя в руках сверток в темной ткани. Когда он открыл его, то увидел небольшого размера и очень странного оттенка камешек овальной формы, похож на драгоценный изумруд. При тусклом вечернем свете он немного отдавал темным серебром, и больше напоминал ограненный смарагд, что взрастал в туманных горах. Не имея источника света, а лишь влажную туманность, он приобрел размытый оттенок зеленого, что придавало ему сияние серебра в скупых солнечных лучах. Казалось что это вырванная часть из какого-то дорогого ювелирного украшения, возможно из совсем другой эпохи. Впрочем, Акутагава никогда не был в плену такого человеческого порока как чрезмерное любопытство и в скором времени использовал этот камень по-своему.

***

Ночь никого не щадит. Даже самых сильных она подводит к точке невозврата. Иногда, когда убийца останавливается, чтобы взглянуть на окружающий его мир он в страхе закрывает глаза, возвращая мысли в блаженную темноту. Лучше не видеть этого яркого, наполненного надеждой света дня. Лучше продолжать расти в тени всего мира и того, что может дать надежду. Разве же это не самое жестокое наказание, вдохнуть в себя свободу лишь на миг, чтобы твоё прошлое жестоко отобрало это, принуждая тебя влачить жалкое существование на самом дне проклятого ада… Рюноскэ не обращал внимание на людей. Он вышел из дома, когда часы давно пробили за полночь и, наслаждаясь ночным холодным ветром, брел по мостовой. Его мысли не отражали ничего, не было даже намека на беспокойство. Он лишь молча цитировал стихи, страницы которых вырвал из книги и вложил в свой записной блокнот. Бросая взгляд на темную гладь воды он напрягся, и так же молча сжал руки, спрятанные в черных карманах его плаща. Сегодня Накахара Чуя вернулся из Токио. Один. Дазая с ним не было, и он не давал о себе знать. Поднятые на уши личные информаторы Акутагавы тоже не радовали новостями. Человек, которого он ждал, словно растворился в тумане. С каждым днем статус «пожирателя душ» в мафии увеличивался, и очень многие стали не просто считаться с его силой, они стали на его сторону и оказывали всяческую поддержку на особых миссиях. Мори Огай был не настолько глуп, чтобы посылать Рюноскэ в одиночку сносить головы, поэтому последний получил доступ к одному из отрядов, что стал беспрекословно подчиняться ему. Как только он получил возможность распоряжаться людьми, его отряд пополнился еще одним убийцей, которого Рюноскэ лично «рекомендовал». Никто не сказал ни слова, все молча приняли это как факт и вопросов более не задавалось. Власть, когда-то находившаяся в руках Дазая, начала постепенно переходить к его ученику, что несколько расстраивало приближенного к Осаму, Накахару. Чуя все еще подозревал возможный бунт Дазая, и точно знал, что Акутагава последует за ним. Но в последнее время, когда исполнитель не так строго контролировал своего кохая, ученик стал еще более несносным, еще более жестоким и уже не опускал глаза, когда его отчитывали за неподчинение. До сего, почти что мертвый взгляд Рюноскэ, сменился на более строгий, и имея в своем подчинении людей он ощутил, что должен лучше заботится о качестве выполненной миссии, и лучше было бы, чтобы все вернулись живыми. Так он думал, но по-прежнему продолжал бездумно резать людей, хотя и понимал, что его семпай такое решение не одобрит. Это совсем другая любовь… Сколько Рюноскэ не думал об этом, он все равно не мог забыть блуждающий взгляд на своем теле. Неужели что-то действительно можно так желать? Это было очень жестоко, сжигать подобными словами уже и так увядшие цветы, просто чтобы посмотреть на яркость полыхающего пламени. Это не другая любовь, а совсем иная история её возниконевения. Словно два умирающих светила, отбирающие друг у друга последние силы. Где же здесь любовь? Рюноскэ не мог понять, и это сводило его с ума. Он совершенно не знал, как должен думать, как поступать. В его сердце не было никаких желаний, кроме того, чтобы сделать этого человека своим. И в силу своего жестокого опыта он понимал, что кроме как принимать от него боль он ничего больше не сможет. И в душе он согласился с этим. Он принял решение отодвинуть на последний план свои человеческие эмоции и почти что бездумно подчинятся этому демону. Но был ли демон демоном, а жертва желанной добычей… Он молча пригладил волосы и, свернув за угол, пошел по узкому проходу между двумя зданиями. Тихое шипение горячих труб, что понемногу выпускали пар, действовало на нервы. Здесь его никто не видел, и будь с ним рядом Дазай, никто не осудил бы. В панике закрыв ладонями глаза, он упал на влажную от снега землю и присел на корточки. Тело трясло, он не мог взять себя в руки. Мафия, мафия… Дазай, подчиненные, он должен убивать… Все то жестокое пламя, которое он обрушивал на врагов, сейчас пожирало его самого. Акутагава чувствовал, как начинает дымиться его плащ, словно закрывая этими черными лентами его тело и разум от внешнего мира. Асфальт под его ногами начал покрываться черной тьмой, кирпичная стена буквально плавилась от проклятого жара, что словно бушующая лавина вжималось в его поверхность, и острые иглы нового вида нападения начали показываться над поверхностью его кожи. Сила Рюноскэ, что раньше цеплялась лишь за одежду, начала выходить из него самого, и это было адски больно. Он уже давно все понял. Если случится так, что он попадет в последнюю западню и одежда на нем просто растает от подобного пламени, он сможет выпустить самый сильный удар из недр своего тела. Но эта атака будет стоять ему жизни. Это будет последний раз, когда он сможет сражаться. Рюноскэ сильно прижался спиной к стене, чувствуя, как оплавленные участки плаща буквально начинают срастаться с ней и, не имея сил сдерживать свою боль, глубоким криком потряс накаленный воздух вокруг себя. Его голос, казалось, добрался до неба, и несколько неярких вспышек молний потрясли черную бездну. Впервые он ощутил острую нужду заплакать, выпустить из себя боль, что терзает его столько времени. Но не мог. Он просто не знал, как сделать это по-человечески и рыдал без слёз, давясь лишь собственными криками. — Просто признай меня уже наконец! — со всей силы закричал Рюноскэ, и острые иглы раскрошили кирпичную стену. — Признай меня как равного себе, я такой же, как ты, моя сила равная тебе во всем, и даже больше… Сколько я буду страдать из-за того, что ты так жесток только ко мне!!! Он обреченно свесил голову, почти что падая на дрожащие от нервного возбуждения руки, когда холодная волна накрыла тело и ему представилось, что он тонет в белых повязках, которыми его медленно окутывает Дазай.