Сияние диких роз

POV Коё Было время, когда неизлечимы раны.

Было время, когда дожди сменялись горечью и унынием сердца

А так же, в бесконечном мутном потоке жизни бывали моменты, когда бездушный демон не обжигал, а холодил и защищал меня… Да, столько всего еще не успело забыться, столько ран еще так свежи. Мои ощущения никогда не лгут мне, иначе бы тот яркий свет, что сжег меня дотла, не стал бы моим проклятием. Чувствуя боль от неразделимого одиночества и утраты, я потеряла веру во все, к чему стремилась ранее. Огай-доно в свое время сказал мне: «Если твое бремя нести эту утрату, то почему бы не позволить ей же вершить твою месть? Сжигай этим пламенем каждого, кто станет на твоем пути и тогда, может быть, огонь ненависти согреет твоё разбитое ледяное сердце» Он был прав, и я очень долго смешивала его слова со своими ощущениями. Горечь от обиды, боль от утраты… Что это?.. Мои мысли путаются, дыхание прерывается, а золото, искрящее над моей головой, словно проклятие для меня. Я смотрю на него и не вижу ничего, что могло бы привлечь. Я в панике убегаю от проклятых лучей, потому что они сжигают мои, еще не раскрытые, бутоны. Как же им больно, воспламенятся в собственной крови и я так же плачу кровью. Больно… Слишком больно, чтобы признать за иллюзию. Мой облик давно утрачен, сердце безвозвратно потеряно, а тот человек… человек, что хотел вытащить меня из мира тьмы, тоже мертв, и моя несчастная душа медленно разлагается рядом с его бездыханным телом.

***

Коё подняла глаза и почувствовала влагу на щеках. Снова этот сон. Несчастный сон. Жестокий сон. Кто-то аккуратно потянул её за край длинного рукава белеющего в темноте кимоно, и Одзаку медленно опустила взгляд. Рядом с ней, все еще не решаясь заговорить, стоял ребенок. — Простите, — тонкий, почти что лишенный уверенности голос мягко скользил в пространстве. Ты все это время ждал, пока я проснусь? Коё ласково провела длинными пальцами по бледным щекам юноши и тот мгновенно покраснел. — Я… я ждал у входа, а потом вошел, — он нерешительно поднял взгляд и только сейчас Коё заметила, что его руки сжимают края головного убора. Шляпы кажется… — Чудный ребенок, — с улыбкой проговорила Одзаку и, грациозно поднявшись, поправила свою одежду. — Идем? Мальчик ничего не ответил и нерешительно стал за её спиной. Коё мягко растянула губы в полуулыбке и взяла его за руку. Вот уже два месяца прошло с тех пор, как Мафия официально взяла под своё крыло еще одного эспера. Его звали Накахара Чуя, который, несмотря на свой возраст, обладал слишком ценными, как для самой организации, талантами. Коё часто навещала его в приюте, не упуская тот факт, что Чуя буквально светился от счастья, когда она приходила. Холодная по своей натуре Коё училась быть теплее и ласковей ради этого ребенка. Где-то внутри неё зародилось чувство, что именно так должны вести себя с детьми матери или опекуны. Глупые мысли. Сама она детей уже иметь не сможет… — Вы говорили, — мягкий голос вновь вернул её в реальный мир, — что у вас есть подарок для меня. Коё как-то резковато остановилась, и Чуя последовал её примеру. У него было несколько коротких секунд, чтобы рассмотреть его любимую Одзаку, пока та прятала взор за длинными, почти такими же огненными как у него самого, локонами. Белое кимоно, подол которого был очень длинным и касался пола, было роскошным. Отделка цветов ликориса на рукавах и подоле были выполнены с такой искусной точностью, что, казалось, будто сестрица ранена, и вместо обычной крови с её одежды ссыпаются эти ядовитые цветы, что своими распущенными бутонами олицетворяют самую красивую смерть в мире. Белый цвет для Коё имел особый статус. Это одновременно глубокая печаль её сердца, а так же напоминание, что она никогда не станет невестой. Облачаясь в эту белоснежную метель она могла позволить себе ступать по мраморному покрытию пола в кабинете Мори и без стыда показывать свои слезы. Еще ни один мужчина, завидев внешне спокойную женщину, по лицу которой текли тонкие полоски прозрачных слез не оставался равнодушным, но у подобного зрелища была своя плата. Коё плакала всегда, когда вынуждена была убивать мужчин, хотя и не скрывала, что сам процесс небезразличен её темной натуре. Сейчас Чуя не сводил взгляда с прекрасного шелкового кимоно, замечая ранее не выделены его глазами детали, как например расшитые золотом полоски на светлом оби, и украшения в волосах Коё. Темно-красные кандзаши с шелковыми цветами были еще одним оружием в арсенале Коё, хотя об этом еще юный тогда Накахара даже вообразить не мог. Одзаку была похожа на бездушную хоть и очень красивую куклу, олицетворяя собой все то неизведанное таинство, на которое претендуют сотни мужчин в стране восходящего солнца. Для Коё же этих мужчин больше никогда не существовало. — Огай-доно решил что тебе одиноко, — начала Коё и Чуя слегка нахмурился, — он хочет, чтобы ты подружился кое с кем. «Интересно, — подумал Чуя, — и кто же этот кое-кто?» — Скажи, а это может быть как-то связано с моими способностями? — Ты не был бы здесь, если бы организация не была заинтересована в твоих способностях, — достаточно прямолинейно ответила Коё, чтобы еще больше утвердить положение и власть мафии в глазах Чуи. К слову, Накахара уже успел провести в организации несколько месяцев, чтобы ощутить себя в меру использованным. Он все еще не мог забыть того полумертвого лица бледнолицего юноши, что вытащил его из адской воронки, и сам Чуя несколько недель ломал голову, как же ему удалось это сделать. Сам Накахара в свои годы понимал, что с Гравитацией шутки плохи, потому что однажды очень близко подвел себя к запретной черте и до того дня никогда не переходил её. А этот безнравственный ублюдок так легкомысленно буквально столкнул его в бездну и при всем этом смел улыбаться! Накахара про себя выругался по-французски и сжал зубы. «Глаза б мои его не видели», — подумал он, когда Коё остановилось. — Знакомься, — вежливым тоном начала она, открывая дверь, — твой новый друг и по совместительству напарник. Вы с ним одногодки и я уверена, что вам не составит труда найти общий язык. От неожиданности Чуя сделал слишком широкий шаг и зацепился обувью за порог. Не давшая ему упасть Одзаку лишь легко придержала мальчика рукой и секундой позже мягко приобняла ею Накахару. Чуя с интересом выглянул из-за своего шелкового убежища и чуть не поперхнулся слишком сильно втянутым в себя воздухом. — Йоу, — Дазай счастливо помахал рукой и широко улыбнулся, — рад тебя видеть в добром здравии. Хотя, пожалуй, мы не виделись с того самого дня. Как делишки? Чуя замер, будучи все еще спрятанным за фигурой Коё и внимательней пригляделся к тому что называлось Дазай Осаму. Вид у него был поистине жуткий, а ведь он еще был подростком! Перевязанная белым бинтом голова, повязка на глазу, что была окрашена в красный цвет, избитые и израненные в кровь руки, которые покрывали толстые слои бинтов, грязные, перепачканные в чем-то темно-бордовом коленки штанов. Обуви на нем не было, и сбитые до синяков стопы ног были практически синими. — На что это ты так уставился? — склонив набок голову, спросил Дазай. — Я знаю, что прекрасен, но ловить такой взгляд от мальчика вынуждает меня подумать не о том. — Дазай, я же просила тебя приходить на встречи в приличном виде. — Мне пришили на место мой выпавший глаз, — Осаму с улыбкой указал средним пальцем на правое веко, — я полагал, что выгляжу вполне прилично, но теперь, когда сестрица упрекнула меня, вынужден начать смущаться и беспокоится еще больше. — Тебе нужно быть аккуратней со своими увечьями, — вздохнула Коё и закрыла дверь. «Так это он сам сделал?!» — пронеслось в голове Чуи, пока он с широко открытыми глазами взирал на своего нового «друга». — Посмотри к чему привели твои слова, — Дазай спрыгнул со своего места и только теперь Чуя заметил костыль, что тот придерживал рукой. Осаму приземлился, и костыль благополучно свалился вниз. Однако сам юноша замер на месте и, почувствовав, как задрожали колени, тяжело повалился на пол. Его лицо при этом не выражало никаких эмоций, разве что удивление. Он был удивлен, что с переломанной ногой свалился на пол, после того как прыгнул вниз с такой травмой. — Мальчик напуган, — въедливым голосом прошептал Дазай, и с его висков стекли капельки пота. Чуя понял, что ему сейчас очень больно, но тот все равно продолжает строить из себя шута. Когда Дазай, приподнимаясь, все же встал на одну здоровую ногу, Чуя резко подбежал к нему и сильно ударил кулаком по лицу. Тело Осаму пошатнулось но, несмотря на силу удара, он не упал. Лишь его голова дернулась во время удара, и он натужно улыбнулся, когда вновь посмотрел на Чую. — Можешь не объяснять, я знаю, за что этот удар, — сказал он, и приблизился к самому уху Накахары: — Но сделаешь такое еще раз, я убью тебя. Губы Чуи приоткрылись, и он увидел хищный взгляд, брошенный ему прямо в лицо, и когда Дазай повернулся к нему спиной, чтобы поднять костыль, то вновь не удержался и начал падать. Не понимая, что он делает, Чуя кинулся к нему, придерживая его под руки. — Спасибо, — так же официально поблагодарил его Дазай, опираясь на костыль, — видно ты хороший человек, раз не брезгуешь прикасаться ко мне по-дружески. — Что? — Я уже давно привык принимать удары, — улыбнулся Осаму, и повязка съехала с его глаза. — Ох, прошу, не смотри. Это довольно-таки жутко выглядит, я сейчас все поправлю. Первое, о чем подумал Чуя, что это не человек. Дазай предстал перед ним словно обширный том человеческой анатомии, но вместе с тем, в его помутненном и, в каком-то смысле, обреченном взгляде чувствовалось что-то еще. Это был тот самый парень, который навестил его в приюте и с которым он дрался, хоть и безуспешно, но все же. Сейчас же, вместо опрятного юноши перед ним предстал калека с разбитым телом, что едва ли держался на ногах. Его грязная, слегка потная одежда говорила о том, что он уже несколько дней не принимал ванну, а доступный взору покрасневший глаз подтверждал предположение Чуи о недосыпе его напарника… Стоп! Напарника? Значит, Коё не лгала. — Так это ты теперь мой напарник?! — в сердцах воскликнул Чуя, и схватился за голову. «Только не этот тип» — Да, — в тон ему ответил Дазай, и бросился вперед, чтобы пожать Накахаре руку, — хоть ты и недостоин такого великолепия как я, да и ростом немного не вышел, но я все равно рад, что ты теперь со мной. Я так долго думал о тебе, переживал, когда тебя забрали наши врачи, и уважаемый Мори долго ругал меня за то, что не смог сберечь тебя от увечий, но я честно старался все исправить. Ты же помнишь, как я омыл твои раны и твое тело, пока ты спал… Ах да, ты же спал. Я тщательно все промыл, не упустил ни одного участка кожи, и перемотал тебя своими же бинтами, даже за аптечкой бежать не пришлось… Он говорил это, прижимая свободную руку к сердцу, и Чуя буквально перекосило от одной мысли, что это «нечто» могло видеть его всего, даже… — И даже там, — словно прочитав его мысли, радостно продолжал Дазай, — я же должен был проверить наличие увечий, иначе как бы я оправдывался потом, когда бы ты повзрослел? А утешать я умею только одиноких и очень красивых девочек. — Захлопнись! — и, дав ему сильную оплеуху, повалился спиной на стол. — Боже мой, я думал, что кошмары закончились еще на пересечении границ, а тут внезапно показался ты. Ты… ты ходячая вешалка для бинтов, чертов бандажист! Ты видел меня голым! Как я теперь в глаза тебе посмотреть смогу?! — А ты представь, что я контактная линза, и что ты меня страстно желаешь, — засмеялся Дазай, и его внезапно переклинило. — Точно! Я же забыл… как я мог забыть о приветственном подарке для моего друга. Подбежав к столу, и методично отодвигая ящики, он начал копаться в горе мусора и выбрасывать наверх пустые пластинки из-под таблеток. Накахара ради интереса поднял одну, что скатилась к его ногам, и прочитал надпись на английском. «Barbital» «Не думал, что его выписывают для тех, кому еще нет пятнадцати лет», — подумал он и отбросил пластинку. — Вот! Запыхавшийся и раскрасневшийся Дазай протянул ему в сложенных вместе ладонях небольшую капсулу темно-синего оттенка. Гравировка на железной поверхности была выделена красиво распустившейся розой. — Что это? — с интересом спросил Накахара, принимая этот жест доброй воли. — Это… — запнулся Дазай, и почесал затылок. — Я помню, что встретил тебя в очках и точно помню, что они тебе не нравились. Вот я и подумал, что возможно это заставит тебя улыбнуться. Криво покосившись в сторону Осаму, и все еще не понимая, о чем речь, Чуя открыл капсулу и увидел в силиконовом пакетике пару прозрачных линз. Они были сложены в две формы, и даже когда Чуя потряс капсулу, они даже не сдвинулись. — Это очень дорогие европейские линзы французского производства. Я не знал, сколько диоптрий не хватает в твоих очках, поэтому чтобы не спрашивать стащил их у тебя, пока ты спал. «Так вот кто украл мои очки», — оскалился Чуя, но промолчал. — В общем, это тебе, — замялся Дазай, и Накахара увидел, что тот покраснел. — Нравится? Как-то странно было, что их недавнее руганье перетекло в такую дружескую беседу, несмотря на то, что еще пару минут назад они готовы были перегрызть друг другу глотки. Если десять минут назад Чуя откровенно испугался брошенной ему угрозы в лице Дазая, то сейчас был готов расцеловать его и по-дружески обнять. Линзы… Его мечта с раннего детства, когда он вынужден был носить дешевые очки в чудовищной оправе. Его мечта, его далекая и самая сокровенная мечта воплотилась в жизнь — А не обманешь? — с недоверием спросил Чуя. — Клянусь своей жизнью, — легкомысленно ответил Дазай, и приложил руку к груди, — я на полном серьезе, никогда не обманываю людей и тебя обманывать не стану никогда. Клянусь! Чуя мягко улыбнулся, хотя что-то в нем настойчиво пищало ему, что человек стоящий перед ним, лжец до мозга костей. — Ладно, — миролюбивым тоном сказал Накахара, и протянул руку. — Давай еще раз, теперь уже официально. Я Накахара Чуя. Дазай в волнении покосился на протянутую ему руку, затем поднял свою ладонь, посмотрел на неё и вытер о край рубашки. — Дазай, — с сияющей улыбкой сказал он, — Дазай Осаму, убийца Портовой Мафии. Взгляд Чуи стал серьезней, в то время как Осаму лучился счастьем. Накахара понял, что, несмотря на разлучающие их месяцы перед ним стоит все тот же необычный и очень опасный человек, с которым нужно было считаться. — Кстати, — заметив, что сестрица вежливо оставила их наедине, Дазай посмотрел на дверь и ухмыльнулся. — Я не выдам твой секрет. — Секрет? — удивился Накахара, чувствуя что-то неладное. — Какой секрет? — Что ты влюблен в сестрицу, — с похабной улыбкой ответил Осаму, и щеки Чуи вспыхнули алым румянцем. — Н-неправда, — он выговорил это, заикаясь как сумасшедший, — и вовсе не влюблен. — Я не скажу ей об этом, — отдаленным шепотом продолжал Дазай, — ты видимо ей тоже в каком-то роде не безразличен…

***

«Я хорошо помню, что Дазай говорил это с выражением вселенской скорби на лице, будто бы что-то знал и о чем хотел молчать. Сестрица и правда вызывала у меня двоякие чувства еще тогда, но с возрастом я начал понимать, что у моих чувств есть своя шаткая почва. И для того, кто управляет гравитацией нет ничего ужасней, чем стоять на скользком месте. Коё для меня значила примерно то же. Неизбежное поражение…» — Перестань бормотать. «Обычно, когда голос сестрицы доносится до моих ушей, я всячески поддерживаю диалог, либо же с выражением полной заинтересованности на лице внимательно слушаю, подперев лицо рукой. Я снимаю свою шляпу, кладу её на небольшой круглый столик, где неизменно стоит ваза с благоухающими нарциссами и, садясь в темно-красное кресло, всегда узнаю для себя что-то новое. Иногда её вопросы задевают меня за живое. Уж больно любит Коё давить на собеседника, выжимая из него все соки, но, насколько я знаю, еще ни один мужчина не жаловался. Может быть дело во мне, что я всегда киплю от злобы и несдержанности, или же причина в том, что я неполноценный мужчина? Мне всего шестнадцать, хотя я уже успел вроде как избавить себя от позорного клейма целомудрия…» — Чуя! Накахара дергает головой и поворачивает взгляд. Рассерженная и недовольная Коё неодобрительно смотрела на него. — Прости, — шепнул Чуя, только сейчас понимая, что наушник в правом ухе трещит без умолку. — Черт! Дазай! Ты меня чуть в могилу не свел своим нытьем. Кончай уже плакать и расскажи что-то касательно задания! — Погодка нелетная, — промялил Дазай, и Чуя ясно представил, как скривилось лицо у его напарника, — ох какая нелетная. Придется ловить на живца, потому что в парадную дверь нас никто не пустит. — Я живцом не буду! — Особое приглашение прислать? — без своего обычного наигранного самодовольства, спросил Дазай. — В принципе, мне все равно, я могу и самолично прочистить тебе вход. Боже… И почему я всегда расхлебываю твои проблемы? — Какие еще проблемы? — вздохнул Накахара, боковым взглядом поглядывая на сосредоточенные глаза сестрицы. Её волнение выдавала лишь слегка подрагивающая нижняя губа, чьей поверхности недавно коснулась нефритовая кисть с алой, словно лепестки сакуры, помадой. Это был даже скорее больше бледно-розовый оттенок, что в темном освещении имел свой особый и таинственный отблеск. По крайней мере, именно это отражалось в широко открытых глазах Чуи. Сестрица никогда не обделяла макияжем свои глаза, поэтому уделяла особое внимание подводке и алым теням. В этот раз Одзаку лишь нанесла красные тени только на уголки верхних век, слегка ограничивая свой повседневный стиль «раскраски». Чуя всегда чувственно относился к цветовой палитре сестрицы, и особенно любил легкую подводку на нижних веках, и не так много белой рисовой пудры на лице. Цвет кожи Коё был уникален, но она все равно, скорее всего по привычке, придавала лицу мраморный оттенок, и Накахара всегда сдерживал себя, чтобы не затащить сестрицу в её комнату и не стереть эти белила розовой водой. Интересно, замечала ли Коё хорошо скрытые взгляды своего ученика?.. — Так какие проблемы ты решал для меня? — повторил Чуя, потому что Дазай неожиданно и слишком громко захрипел, словно задыхаясь в чем-то прекрасном. — Не стесняйся воскресить это в своей памяти, Чуя. Вспомни, как та короткая статья про временную мужскую импотенцию помогла тебе поверить в себя. Потребовалась всего несколько секунд, чтобы Коё, как невольный свидетель, узнала множество новых и интересных с лингвистической точки зрения матерных загибов, добродушно посланных в адрес единственного раздражающего субъекта в лице непутевой замены Мори. — Тебе так сильно хочется вернуться на реанимационный стол, что ты буквально из кожи вон лезешь, выпрашивая у меня смерти, — прошипел Чуя, мысленно страшась, не услышала ли этот матерный загиб сама Одзаку. Похоже, что все-таки слышала. — Ну, я так понимаю, ты сейчас застрял в воспоминании унижения и пребываешь на грани нервного срыва, — проворковал Дазай, не скрывая веселых ноток в голосе, — значит моя миссия на сегодня выполнена. До встречи, Чуечка. «Чтоб ты сдох», — подумал Чуя, пока нервно сжимал телефон в руке. Он откинулся назад, подавляя в себе желание понаблюдать за закатом, что был особенно прекрасен, потому что они с Коё были на крыше и ждали сигнала к атаке. Чуе шестнадцать лет. Его первое задание, в котором участвует Одзаку. Лучи закатного солнца освещали его угловатую фигуру, делая рыжие локоны поистине огненными, и Накахара нежился в этих теплых, наполненных какой-то невидимой тоской лучах, что нитями переплетались в его глазах, позволяя видеть всю красоту вечернего неба, раскинувшего над ним свои красные крылья. Облака плыли медленно, а янтарные, алые, желтые и темно-синие полоски, просвечиваемые вечерним солнцем делали этот закат до невозможного прекрасным… «Когда мне было четырнадцать, все мои мысли были буквально поглощены ею. Я смотрел на Одзаку, следил за тем, как плавно она меряет шагами тот закрытый для простых смертных сад цветения вишен, где вместе с Мори обсуждала перепланировку всей системы Мафии. Я был там, вынужден был слушать, да и Дазай где-то рядом бегал. А, нет, прошу прощение, Дазай где-то рядом ковылял здоровой ногой, пока Хироцу безуспешно пытался аккуратно сменить ему повязку на голове. Мне кажется, что именно тогда Дазай все понял. Когда Коё прошла мимо меня я замер, почувствовав запах её необычных, но очень легких духов и со страхом во взгляде проводил её до самого выхода. Потом же в панике обернулся на Дазая, который сосредоточенно следил за мной. Мы посмотрели друг на друга, но все же он промолчал. И молчит до сих пор, лишь изредка докапываясь к моим вкусам в женщинах. — Ах, я и так знаю, какие тебе нравятся, — театрально обмахиваясь веером, как-то сказал он. Это была наша вторая весна, которую мы проводили под крылом мафии, нам было чуть больше пятнадцати и я, как обычно, вкушал речи этой перебинтованной вдоль и поперек шкуры. — Обязательно красивые, желательно постарше, и чтобы их кожа была светла, словно мрамор. — Кончай этот спектакль, — отмахнулся я, спрыгивая с камня. Мы тогда сидели у реки и беззаботно бросали камешки, наблюдая за кольцами, что нарушали тихую гладь. — Можно подумать тебе такие не нравятся. — А я уже пробовал, — как-то загадочно протянул он, и я с удивлением обратил на него взгляд. — Правда что ли?.. — Ага, — засмеялся он, но тут же помрачнел и добавил: — Меня кое-чему обучили, не так давно. Так что теперь я еще больше стал никем… Мне, конечно, не были безразличны его слова, особенно после такого страдальческого выражения лица, но из-за сложившихся между нами сложных и постоянно напряженных отношений не мог в открытую проявить свой интерес. Тогда я еще мало понимал его, старался избегать и не вслушиваться в его «исповеди». Он так сильно откровенничал со мной, что я уже не мог разделить где правда, а где выдумка. Просто отмахивался, и по возможности не придавал значение. А когда он уходил, мог часами терзать себя его же словами, что прочно засели в моей юной голове. Место там было только двоим. Дазаю и Коё» Распущенные ветви слив, что виделись внизу, источали тот же сладкий запах, который исходил от сестрицы. В этот раз на ней не было её привычного кимоно, не было сложной замысловатой прически, а так же не было черного, расписанного золотыми красками вагаса, в котором сестрица хранила свою катану. Сегодня, в связи с заданием, она облачилось в строгий мужской костюм женского покроя, только вместо галстука на воротнике белой рубашки была распущенная бабочка, концы которой спадали чуть ниже ключиц. — Скажи, — Чуя мягко повернулся в сторону наблюдающей за закатом Коё, и она ответила ему легким кивком, — ты когда-нибудь задумывалась о другой жизни вне преступного дна общества? Бледный цвет лица озарился алым оттенком, что подобно юным бутонам молодых роз только начинал расцветать и глубокая, но такая печальная улыбка затмила сосредоточенность Коё. — Я учила тебя достаточно долго, чтобы ты понял, что этому не бывать, — она обернулась и в упор посмотрела на Чую, — из организации уходят только мертвыми, иногда с чудными аксессуарами, в виде бетонных ботинок или соломенных мешков на голове. Иногда даже со свинцом в груди или голове, хотя это, пожалуй, не редкость. — Я говорю не об этом, — слегка повысив тон, Накахара сделал шаг навстречу, — мне говорили… Говорили… Он запнулся, будучи в страхе, продолжать ли ему или нет. Он и сам не понимал, почему все еще робеет рядом с Одзаку, а она, казалось, никогда не замечала его неловкости. Уча его приручать свою способность, Коё открыла ему множество уловок, научила общаться со своими демонами в снах, чтобы вызвать их расположение, а не жалость. После того случая в приюте, Чуя поклялся никогда не использовать помутнение. Да, он боялся летального исхода, потому что несмотря на всю его дружбу с «приемником» Мори Огая, по-прежнему не доверял ему. Боялся, что Дазай будет видеть в нем угрозу для себя, а так же сильного соперника, коим Чуя являлся и не безосновательно. Тренировки с лучшими сэмпаями по боевым искусствам, упражнения с сестрицей в технике дальнего боя, а так же то, что она обучила его обращаться с мечами и катанами. Чуя предпочел небольшой нож, чем сильно расстроил свою наставницу. Коё не признавала этого мелкого, по её мнению, холодного оружия; для Накахары оно же стало неким атрибутом в его стиле и его повадках. Дазай мог нейтрализовать способность, но против ближнего боя и острого ножа ничего бы не смог сделать. Знал бы тогда Чуя, как он заблуждался в отношении Осаму. Тот был той еще сволочью и бездарным лицемером, но чувства долга хранил. — Я знаю… знаю, что ты пережила, — тихо проговорил Чуя, все еще опасаясь появления Золотого Демона, — и мой вопрос направлен не на то, чтобы давить на твои слабые точки, не подумай. Просто я… очень сильно привязан к тебе, во всех смыслах. «Что я несу? — Накахара прижал ладони к лицу, отворачиваясь. — Это же совершенно не я, совсем не узнаю себя, даже голос потускнел…» Он почувствовал как кто-то мягко приобнимет его за талию, и почувствовал на спине небольшое давление. Коё с материнской нежностью прижалась к нему, словно давая свободу своему страху. — Ты стал для меня утешением, Накахара Чуя, — сказала она, от чего губы мафиози скривились, и он едва ли не заплакал, — ты был так верен мне, и так честен со мной. Я сделаю все, чтобы возвысить тебя и твою способность. Но, отвечая на твой вопрос, скажу: Я никогда и никого не полюблю более. Я уже любила, и это было очень давно. Человек, который однажды вывел меня в яркий солнечный мир, убил нас обоих. Его жертва отразилась и на мне. Я живу, потому что хочу спасти те обреченные на вымирания цветы, судьба которым расти лишь во тьме. Организация позволяет загнанным и запуганным в мире света эсперам найти дом и, возможно, семью. Поэтому я так гналась за тобой. — И что? — голос Накахары дрогнул, и он видел две слившейся воедино тени, что своей тьмой закрывали несколько распущенных ромашек от солнечного света. — Кто я для тебя теперь? Он ждал в молчаливом радушии; ждал, когда Коё своим ответом вынесет свой вердикт. Да, он хотел бы, очень хотел стать чем-то больше, чем он есть сейчас, и особенно для Одзаку. — В мои объятия тебя гонит молодость и неуверенность в том, что тебя любят, — сказала Коё, поворачивая его лицом к себе, — если бы я раскинула перед тобой свои руки, ты бы не думая вошел в мою тьму. Ты так молод, и так прекрасен в рассвете своей силы. Но я из тех, кто губит таких как ты. Последнее она сказала мрачно, хмуря брови и чуть прикрывая глаза. — Ты меня любишь? — спросил Накахара, пока его профиль слепило и одновременно просвечивало еще не зашедшее за горизонт солнце. Правый глаз от слишком яркого света засиял, выпуская соленую влагу наружу, и Коё мягко провела подушечкой большого пальца по выступившей слезинке. Накахара ждал, чуть приоткрыв губы и не решаясь сделать вдох. Он ждал того, что смогло бы скрасить его одиночество и смутную печаль его сердца. — Люблю, — тихо сказала Коё, чуть наклоняясь к нему и мягко целуя в лоб. Последние солнечные лучи спрятались за горизонтом, напоминая о сумерках, в чьих недрах правила могущественная Мафия. Два силуэта, что с покорной нежностью обнимали друг друга, не двигаясь, наслаждались тишиной, что могла быть прервана лишь неровными ударами взволнованного сердца. Чуя обнял Одзаку, поклявшись себе, что никогда и не по каким причинам не заставит её плакать.

***

POV Дазай Мои воспоминания о тебе струятся, словно кровь под кожей. Она течет, струится из моих открытых ран, и в блеклом алом отражении падающих капель я вижу твое лицо, Чуя. Оно напоминает мне цветки лилий, самых ярких и огненных лилий. Их аромат пьянит, их пыльца жжет мои глаза, а белое молоко, текущее вдоль стебля, вызывает желание… Возможно я не в себе, но это так. Твой дикий крик, обращенный на меня среди ночи, который я слышу, когда затягиваю петлю на своей шее, возбуждает во мне стремление делать так каждый вечер, лишь бы вновь и вновь ты врывался в мою комнату и останавливал меня. Мне нравится видеть твои глаза. Такие красивые… Я смотрел на небеса в Париже, Лондоне, Нью-Йорке, Токио, Пекине… Все эти небеса меркли по сравнению с теми, что я видел в твоих глазах. Я не могу забыть… нет, я никогда не забуду тот день, когда впервые столкнулся с этими глазами. Ты был груб, очень груб со мной. Ты оттолкнул меня, надругался надо мной своими вызывающими словами и ругательствами, что я тогда еще не понимал. Они были на французском, а ты, лжец, все еще клянешься мне, что мы оба родились в одной стране. Мой любимый, мой прекрасный лжец. Накахара, ты знал, что я молился за тебя? Нет? Конечно, от меня ты об этом никогда не узнаешь, а сказать больше некому. Мои мысли от тебя всегда закрыты, но, что я взамен показываю?.. Разве же себя настоящего?.. Мой милый, мой прекрасный Чуя, ведь я шут, паяц. Мое баловство это последний мост, который я перекинул между собой и этими людьми. Не могу же я их ненавидеть всем сердцем, хотя, по правде сказать, никогда их не любил. А ты… В тебе я что-то увидел. Когда ты посмотрел на меня, я понял… понял, что обрел что-то важное. Что-то, что нужно защитить любой ценой, что-то, за что я с радостью отдал бы свою никчемную жизнь. И, несмотря на все, несмотря на то, кто я и что говорю ты по-прежнему со мной. Мой единственный, мой любимый друг. Прости за боль… Ты никогда об этом не узнаешь, но иногда, хотя раньше это бывало чаще, я плакал, тихо уткнувшись лицом в сворованную у тебя шляпу. Она пахла сандаловым деревом, и я спал, прикусывая её кончик. О чем я думал в тот момент?.. Пожалуй о том, как судьба может жестоко отобрать тебя у меня. Ты ведь такой сильный, и эту силу будут использовать недруги и даже те, кому мы оба служим. Мори-сан, Коё… Я знаю. Я все знаю, все твои чувства у меня на виду. И ты подозреваешь, что я осведомлен о твоей связи с… Да и неважно. Я буду молчать. Ради твоего взволнованного взгляда, ради перекошенного от гнева лица я буду молчать, и говорить одновременно. Я правда вижу в тебе своего единственного друга, человека, который тянет руку в ту пропасть, где лежит мое сломленное обнаженное тело. И я хватаюсь за неё, и ты не размыкаешь пальцев. Чуя… прошу, нет, умоляю тебя, не покидай меня! Я шепчу это как мантру, потому что в минуты безумия мои глаза темнеют и я вою в сомкнутые на лице ладони, так мне одиноко и нестерпимо больно. Сжиматься в темном углу большой комнаты, ловить скользкие, отвратительные тени вокруг, слышать морок тишины и крик пустых звуков. В этом весь я, в этом мой ад, который я не могу соскоблить из себя, хотя я пытался, я пытался вытравить его из недр моего тела. Я проклял себя за лживость и притворство. Мне ничего не нужно от мира, но он меня душит и я… я не могу дышать, не могу открыть глаза навстречу этому слепящему меня солнцу. И я ищу тень, в которой можно спрятаться, ищу человека, который смело взирает на это ненавистное мне светило. Я хочу стать за ним, хочу тянуться за ним шлейфом из уныния и одиночества, и хочу, чтобы он любил меня, потому что я есть, и я рядом с ним, а он со мной. Разве же это так много?.. Разве же я много прошу?.. Единственный человек, за которым я могу укрыться — это ты. Ты прекрасен в своем совершенстве, в своей несравнимой с ничем красоте, в своей силе, перед которой я преклоняюсь, и те стихи, что ты пишешь, они… они великолепны. Да, я читал их, я нашел их, пока ты спал, опьяненный тем вином, что я принес тебе, чтобы задобрить твою душу. И взломав все замки ящиков и шкафов, я нашел твои записи. Они были прекрасны. Я сидел на краю кровати, перед этим укрыв тебя пледом, и едва слышно читал твои стихи. Жаль лишь… что ты написал их не для меня. Наверное, я тогда мучился от неразделенной любви к тебе, но ты бы конечно этого никогда не увидел. Ведь ты не сердишься на меня? Сердишься, наверняка пылаешь гневом, когда я начинаю ерзать по твоим нервам своим точеным остроумием. Но именно оттого, что люблю, говорю с тобой таким тоном, такая уж у меня привычка — подтрунивать над предметом своей любви. Безнадежный дурак, так бы ты сказал, хотя ты и так это говоришь, правда, в более грубой форме, но я и такие твои слова принимаю с улыбкой. Мне чудится, будто между твоими строками втайне даже от тебя самого пробегает мое имя, и на душе сразу теплеет. Накахара… Я знаю, теперь я виноват перед тобой. Сидя привязанным к этому драному стулу, с окровавленными запястьями, я уже предал тебя. Они взяли мою кровь, чтобы проверить теорию. Я выяснил причины, они хотят убить тебя! Эти мерзкие предатели, что устроили ловушку на нашей миссии. И я попался в их жадные руки. Пока ты и Коё мечетесь между этажами, ожидая моего прихода, они уже идут за вами… со мной и моей кровью. Вот почему я думаю о тебе, с мешком на голове, с этим кляпом в зубах и слезами на потресканном и побледневшем лице. Прости, умоляю! Вместе со мной придет и твоя смерть…

***

POV Чуя Мои мысли так пусты и беззвучны… Похожи на ропот ветра, или прозрачный туман. Но в то же время, среди этого дымчатого оттенка бледно-голубого цвета проглядывается облик настоящего меня. Я не вижу лица, лишь очертания своего тела, словно белая рубашка на мне и больше ничего нет. В спину бьет яркий свет, и если я подниму руки, будет видно очертания моего тела. Вот как я себя вижу. Иногда я даже кричу, правда беззвучно, правда неслышно… Никто не приходит, я один. И в этой глубокой тьме, которую не может пробить и малейший луч света, ко мне тянется рука, но это странно… Рука должна быть вытянута ко мне с неба, ведь это я лежу на дне. Но тогда почему… почему это я возношусь над горами пепла и руин, и тот, кто ниже меня, протягивает ко мне свои бледные, полны невидимых отпечатков слез руки, и голос… боже, этот прекрасный, полный отчаянья и тоски голос. Он призывает меня, он молит меня, но не о пощаде… Он молит, чтобы я вернулся, я слышу это звучание. Словно звуки серебряной скрипки из черного дерева. Словно цвет вишен в пустыне. Словно я умер, и мою душу вознесли на небеса. Умоляю… нет, я взываю и прошу тебя — отдай мне этот голос! Пусть он вечно звучит в моем сердце; соединись со мной, дай слиться нашим силам воедино. Если я никто, и ничего не значу для мира, тогда… тогда я стану рабом этого голоса, буду преклоняться перед этими нежными руками и целовать их, целовать, пока не иссохнет влага на губах и в моих глазах. Прекрасная, чудесная, великолепная… Дрожь моего тела, кровь, что приливает к лицу… Выступающие вены на руках, тонкие кисти, глаза цвета неба и волосы оттенка божественного пламени. Вот он я, грешный и порочный я; вот он я, во всем своем безумии. Все меня бояться и даже я себя страшусь. Это отражение, гадкое и порочное, словно высечено изо льда… Мои прекрасные стихи развивает ветер, и исписанные страницы уносятся прочь от меня, словно я их порок, а они моя утерянная судьба. Неужели я променял свое счастье на этот порочный облик? Где же… где же настоящий я, где мои крылья, где моя судьба?.. Мне больно, мои глаза горят, мои губы искрят от пролитой крови. Это моя кровь, я весь в ней, я тону в этом вихре желаний, потому что… потому что я уже мертв… — Чуя!!!

***

Грубые руки пихнули Дазая вперед и, не удержавшись, он повалился на колени. От соприкосновения с бетонным полом его кости издали ужасный треск и, не взирая на повязку, что должна была помешать крикам, он все же закричал. Было больно, очень больно. Глаза, которыми он осматривал пространство, были залиты кровью и от нервного возбуждения, что парализовало виски, он даже не мигал. Потерянным взглядом вцепившись в силуэты двух людей он в ужасе вздрогнул, ибо узнал в них Коё и… Чую. Красные… красные от гнева и ненависти глаза, сжатые в твердую линию губы, стиснутые до скрежета зубы… Они здесь, его привели прямо на место расправы. И Осаму было хорошо известно, что жертва не он, а другой человек. Накахара… — Узнаете? — мужчина взял Дазая за подбородок и поднял его. — Один из ваших лучших подопечных, скован и связан болью. Капли крови, стекающие по лицу Осаму особо искрили, смешиваясь с потом и обволакивая кожу вокруг глаз. Даже сами глаза тонули в рубиновых оттенках радужки, что имела свой необыкновенный мистический и дьявольский оттенок. Дазай страдал, потому что знал, что виновен, чувствовал себя предателем и ничтожеством, но ничего не мог сделать. Пораженный взгляд Чуи направленный прямо на него вводил в катастрофическое состояние безумия, и все еще не мигая, Дазай пытался вырваться вперед, чтобы кинутся в ноги Накахаре. Хотел, нет, желал, чтобы тот обнял его и сказал что все хорошо. — Забавно, — через легкий, слегка нервный смешок, проговорила Коё, немного отступив так, чтобы прикрыть Чую, — вы, парни, хоть понимаете, с кем связались?! Какое бы оружие не было бы нацелено на нас, вам все равно не победить. Предлагаю по-хорошему опустить свои драные пушки и, поджав хвосты, убегать с этого места, ибо за подобное оскорбление я превращу всё в каменные руины и вас в том числе. Она подняла руку, сжав кулак, и приготовилась возвать к своему Золотому Демону. Но едва ли её монстр успел материализовался, как Осаму взвыл, бросаясь вперед, сдирая кожу в кровь на туго связанных руках. Он промычал имя Одзаку, пытаясь остановить её, но было поздно. Сверху на голову Коё что-то начало падать, и резко среагировав она оттолкнула Накахару в противоположную от себя сторону. Вся её одежда в одно мгновение окрасилась в красный, и лишь почувствовав запах, Коё поняла, что это кровь. — Что?.. — в ужасе прошептала она, смотря как алые ручейки стекают по её пальцам. — Что это еще такое?.. — А это кровь вашего любимого слуги, — и дав рукояткой пистолета по лицу Дазая, главарь рассмеялся смотря прямо в глаза Коё. — Боже, ты и такое лицо можешь состроить? Весьма забавно. Мне больше интересно — а что ты скажешь, когда поймешь, чья это кровь. Взгляд Одзаку метнулся к побелевшему Дазаю, и его печальные, полны немого отчаянья глаза сказали ей правду. Коё поняла замысел, и так же то, кто был хозяином этой крови. — Ты… — прорычала она, поднимая глаза, пока с длинных ресниц стекала кровь, — ты заплатишь мне за это жизнями сотен своих людей, подлая крыса. Катана Коё, спрятанная в ножнах, не успела обнажится. Четыре пули прострелили ей обе ноги, и глухой крик вырвался из её горла. Зрачки Дазая увеличивались ровно с той скоростью, с которой он наблюдал падение Одазку. Глухо соприкоснувшись с твердым полом, она была зажата между сильной хваткой и заткнутой рот рукой. Последним, на кого она бросила встревоженный взгляд, был именно Накахара.

***

Воспоминания воскрешались одно за другим. Те мысли… те движения… Безумный, одуревший от ненависти Дазай… — Никто не смеет трогать мою семью!!! Тогда, я хорошо это помню, он напал на человека, лишь услышав его слова. Человек указал пальцем на меня и сказал: — Ты, французская полукровка. Твоя мать стегалась со всем миром, неудивительно, что у тебя такая внешность. Я не успел даже среагировать, но за меня это с лихвой сделал Осаму. В одно мгновение его глаза налились кровью, он приоткрыл рот и сжал зубы. В одно мгновение он пересек разделяющее их пространство, и со всей силы на которую только и был способен впечатал свой кулак в челюсть того человека. Рука его была сломана, но он все равно это сделал. Повалив его на землю, Дазай с диким криком начал наносить удары, восседая на грудной клетке противника, и словно спущенная с цепи собака яро демонстрировал свои клыки. — Никто даже пальцем не смет трогать мою семью, тем более словом! Забери свои слова назад, иначе я убью тебя. Последнее он проговорил столь низким и зловещим голосом, что я понял: он потерял себя. Видя налитые кровью глаза, скрежет его зубов, кровь на его руках, болезненные стоны от сломанной руки, что все еще наносила удары, и эта фраза: «…моя семья…» Я был потерян не меньше его, потому что впервые Дазай применил ко мне столь священное для него слово. И это, пожалуй, был единственный повод, чтобы разрыдаться у него на груди… «Гонимый страхом сделать Накахаре больно, я ненавидел весь мир, и желал бы спалить причину его грусти. Но что я могу сделать, если моя собственная ненависть уже давно сожгла меня дотла и я ничего не сумею совершить, если Чуя сойдет с ума…» — Не делай этого! — закричал Дазай, когда с широко распахнутыми глазами наблюдал за чудовищной трансформацией тела Чуи. Накахара не сводил с них взгляда. Он видел, как обезоружили Коё; он видел, как волочили едва живого Дазая. Весь ужас, пронизавший каждую клетку его тела, сжигал остатки здравого смысла и причину, чтобы не делать именно того, на что он был способен. Дазаю сделали больно, Коё сделали больно и теперь они хотят убить их. Накахара сделал шаг вперед, от чего бетонный пол с глухим звуком начал трещать. Тело начало сильно тяжелеть, и ярко вспыхнувшие на его теле узоры будто плющом обвили его тело. Глаза заволокло черным туманом, пожирающий весь падший в его глазах мир. Он понял что должен совершить. Его испуганные глаза источали слезы от ненависти и боли, потому что эти твари, эти подлые жалкие крысы прикасались своими грязными уродливыми руками к тому, что было дорого ему, Накахаре, что он любил и пытался сберечь. Да, он любил, он все еще любит, и эта любовь губительна для него. В секунду потеряв над собой контроль, он почувствовал, как горячая кровь всей силой ударила в его распаленную голову и мир в глазах померк. Вместо привычной полутемной картины он видел яркие цвета подобно тому, как видят этот мир змеи. Его собственные глаза подсвечивали наиболее нагретые участки и людей, что находились внутри. Дазай полыхал темно-синим пламенем, Коё — пурпурно-алым. А вот другие в его глазах сверкали желтым, и до сего дрожащие от напряжения губы Накахары улыбнулись. — Хи-хи-хи… ха-ха-ха-ха-ха!!! Это смех прозвучал как скрип ржавых петель, переходя в своей тональности на более громкий звук. Накахара не мог знать, что применение его смутной печали было запланированным исходом этой битвы. Все сделалось для того, чтобы убить его, как очень сильную помеху в чьей-то игре с Мафией. И Чуя попался на этот ловкий крючок. — Накахара, Накахара! — кричал Дазай. — Умоляю тебя, остановись! Они этого и хотят, ведь ты погибнешь, Чуя!!! Голос Дазая не мог выдержать подобного напора и вместо последующих слов он услышал лишь свой слабый хрип. Слезы заволокли его глаза и насквозь прожигали кожу на лице, когда он видел восхождение Чуи. На этот раз все было гораздо сильнее и еще более ужасно. Черная гравитация его силы вынудила его тело подняться над землей, вместе с камнями и оторванными кусками бетонного пола. «Мне так больно… Господи, мне так больно… Кто-нибудь… спасите меня, умоляю…» Чуя уже не мог этого услышать, хотя это были его собственные мысли. Кожа на руках пошла трещинами, ровные вертикальные рубцы тянулись вверх, и чем больше он прилаживал усилий, тем больнее было ему самому. Его глаза видели, кого он убивал. Швыряя их по всему помещению, вырывая им руки и ноги он вынудил пространство вокруг себя погрузится в адскую, невидимую до сего момента темно-бордовую воронку, что вместе с обломками и камнями начала крутится вокруг него с небывалой скоростью, и в сердце этого пекла было его, почти что разрушенное тело. Сил Коё хватило на то, чтобы вкинуть в эту воронку держащего её человека и видеть, как того свернуло в дугу от соприкосновением с такой силой. — Чуя!!! Накахара не слышал. Но он чувствовал, что рядом с ним находится что-то важное. Несмотря на опасность, Коё бросилась вперед, давясь собственными криками, и рука Чуи метнулась вверх, от чего камни и пыль, заслонявшие ей дорогу, расступились, открывая небольшой проход в эту адскую воронку. — Чуя, Чуя… Глазами Коё видела, как над Накахарой искрился яркий свет, ровно как тогда, когда убили её возлюбленного. Однажды подобное сияние ослепило её, а сейчас она видела, как тот же свет отбирает еще одного человека — самого важного в её жизни. Плача, она в надежде подняла руки, выгибая свои залитые кровью ладони в сторону все еще повисшего в воздухе Накахары. — Чуя, — шептала она, — Чуя! Накахара не видел её, но его глаза, капилляры которых лопнули от сильного давления, заволокло не только кровью. «Коё… Моя любимая, моя прекрасная Коё…» Темные слезы полились с его глаз, капая на лицо рыдавшей Коё, что в отчаянии все еще тянула к нему руки, разбив колени об острые камни вырванного пола. Голова Накахары наклонилась вниз, и, согнув спину, он так же протянул к ней руки, все еще не останавливая свою воронку. Сила, что вела его в этот момент, видела лишь прекрасное сияние пурпурно-алого цветка, похожего на его любимые цветы персикового дерева. И этот страх, что блуждал в крови Накахары, тянул руки к тому единственному, к чему он мог прильнуть в этот момент — к молочному сиянию кожи, погребенной в густой крови. Давление воронки стало невыносимым и ребра Накахары начали сдавливаться подобно тому, как змеи душат свою жертву, оплетаясь вокруг неё кольцами. Чуя неистово закричал и внезапный выстрел в левое плечо вынудил его потерять ориентацию. Тело Чуи выгнулось в пояснице, голова откинулась назад и распахнутые губы жадно втянули в себя воздух. — Падай, — едва не теряя сознание, прошептал Дазай, — вниз, к земле, где тебя ждут. Покинь уже эти кровавые небеса… Осаму свое время не терял и так же как и Коё сумел освободится, но поскольку в отличие от неё подойти к этому смерчу не мог, вынул из кармана одного убитых пистолет и молясь на свою удачу выстрелил так, чтобы не сильно ранить Чую, но вынудить его поддаться боли и внезапности. Глаза Коё распахнулись так же широко, как и её объятия: она поймала на руки падающего Чую и едва не задохнулась от силы притяжения, что едва не сломила её пальцы. Дазай быстро отбросил пистолет и начал бежать вперед, бросаясь к телу Чуи и обхватывая его руками, сжимая со всех сохраненных им сил. Глаза Чуи лишь немного, но просветлились, и в последний раз взглянув на Коё он наконец-то потерял сознание. Тяжелый хрип Дазая и громкие, стонущие всхлипы Одзаку еще долго не отпускали уже изрядно ослабевшую печаль Накахары…

***

Я твой дом… я твои объятия… Дазай очнулся от того, что кто-то гладит следы от порезов на его запястьях. «Точно, мне же пускали кровь», — подумал Дазай, и резко дернулся вперед. — Чуя?! Накахара сидел рядом с ним, вернее сидел очень близко, почти полулежал возле Осаму. Дазай быстро сжал в руках лицо Чуи, пристально осматривая его. — Ты как? Все хорошо? Дай мне осмотреть твоё тело, может быть есть раны… — Замолчи! — на одном выдохе крикнул Чуя, накрыв руки Дазая своими. — Это ведь из-за меня тебя чуть не убили. Твою кровь забрали… чтобы обезвредить Коё. Я все знаю, так что… Осаму понял, что они были в этой комнате сравнительно недавно, хотя и не вглядывался ни в место, где они были, ни в обстановку… Даже дышал через короткие перерывы. Все что он видел, это покрасневшие глаза его напарника, и рассыпанные на его плечах рыжие волосы, и на кончиках некоторых слипшихся локонов была все еще свежая кровь. — Мне было так страшно, когда я очнулся от своего помутнения, и увидел, что держу тебя в своих руках, и ты весь в крови... — прошептал Накахара, все еще отводя взгляд, — и моих мозгов не хватило, чтобы понять, что это была ловушка. Я чувствую, что предал твоё доверие, и доверие Коё тоже. Все мои мысли крутились лишь вокруг вас, ведь я так отчаянно желал вас спасти, а тем ублюдкам — смерти. Извини. В который раз из-за меня страдают другие, слишком важные для меня люди. — Накахара… — Молчи, — через короткие всхлипы огрызнулся Чуя, хотя и не хотел придать своему ответу такой отчужденный вид. Он потянулся рукой к его шее, почувствовав на кончиках пальцев влагу, ведь кровь все еще пачкала бинты. Чуя тихо выдохнул, сел поудобней и, взяв новый моток, уже в третий раз сменил повязки на шее Осаму. Он размотал несколько плотных слоев и под пристальным взглядом Дазая, пытался придать своему лицу не такой болезненный вид. Вся его шея была исполосана от чертовой колючей проволоки, которой её сжимали. Между разрезанной кожей виднелось мясо, потому что раны были глубокие, но к огромному счастью артерии не были задеты, что несказанно радовало. Представить на мгновение как Осаму истекает фонтаном крови, что течет из его шеи и вытекает через рот… Накахара мотнул головой, чувствуя болезненный комок в горле. Ведь он помнил, что у Дазая с правой стороны шеи была очень красивая родинка, которую Чуя иногда ласково называл маленьким поцелуем. Теперь её нет. Все тот же страдальческий взгляд Осаму настораживал, пока Чуя обматывал его шею, пытаясь закрепить бинты не слишком сильно. Дазай выглядел так, будто ему было больно за то, что Чуя видит его таким. — А ты знал, что засыпая, я обматываю свое запястье красной шелковой лентой на пример того, как завязывают пояс оби, — несмотря на тихие, но агрессивные возмущения не говорить, Дазай все равно продолжил, хотя каждое слово давалось болезненно. — Помнишь, как еще в детстве, мы сидели на краю пирса, и наши голые ноги остужал теплый весенний ветерок. Ты еще тогда спросил меня: «Дазай, как думаешь, что сейчас делает твоя возлюбленная?» Я с удивлением посмотрел на тебя, и ты поведал мне историю о красной нити, что с самого рождения прикреплена к мизинцу мужчины и женщины, предназначенных друг другу самой судьбой. Нить может путаться, удлинятся или укорачиваться, но что бы порваться… никогда! — Так ты все еще помнишь эти сказки? — Чуя аккуратно, почти дрожа начал наносить антисептик, и уже было потянулся рукой за бинтами, чтобы обмотать запястье, когда крепкая хватка на ладони не дала ему это сделать. — Дазай? Осаму не смотрел на него, его взгляд застыл в пространстве и он жег глазами одну точку, но Чуя все равно видел, как сияли его глаза от сдерживаемых слез. Он хотел заплакать, но по каким-то причинам не давал себе этого сделать. — Обмотай свою нить вокруг меня, — неожиданно тихо сказал Осаму, чем вынудил Чую в испуге приоткрыть губы, — пожалуйста. И мне больше ничего не нужно будет, никаких женщин или яда… — Дазай, у тебя жар, отдохни, — ласково потрепав того по голове, ответил Чуя и увидел, как его друг поник и, словно проигравший, низко опустил голову. — Да, глупость сказал, извини, — и, чуть потянувшись к лицу Чуи, с какой-то невесомостью коснулся его нижней губы своей, и почти сразу же потерял сознание, упав на колени Накахары. Чуя какое-то время сидел неподвижно, пока его не накрыла волна отчаянья и он с болью обнял лежачего Осаму, про себя проклиная всех, кто когда-либо причинил Дазаю боль.

***

От Автора Коё удивительна. Её изящную жестокость и верную, но трагическую любовь просто невозможно не заметить. Она само воплощение истинной гейши, которая была лишена права любить, а так же жить для себя и своих услад. Само существование гейши это явление миру чего-то настолько прекрасного, от чего невозможно отвести взор. Вдобавок, розы без шипов не бывает, а красоты без надменной и глубоко терзающей душу боли. Кстати, поздравляю всех с окончанием второго сезона. Он был несколько сжат, как по мне, но что, к слову, сравнится с собственным воображением, когда читаешь мангу с такой потрясающей рисовкой в черно-белой гамме? Но аниме дарит яркие цвета и подвижную музыку, что не может не радовать. Наконец-то появился Достоевский)) Прощу прощения за задержание главы, она припозднилась на несколько недель, потому что заняла она у меня большую часть моего свободного и ночного времени, так как писалась в основном по ночах. Я ожидаю от Вас больше слов, больше общения со мной, потому что мне тоскливо без Вашего внимания. Эта часть моей работы просто вырвана из недр сердца, так это было сложно в эмоциональном плане. Думаю, Вы сами это поняли, во время прочтения. Это кстати моя самая большая по объему часть — четырнадцать с половиной страниц. Можно было бы её разделить, но эффект от прочтения был бы уже не тот, смешанный и неровный. Искренне рада за тех, кто смог дочитать до конца этот эмоциональный подъем, потому что даже при редактировании мне было немного больно, что вынуждало меня делать паузы и уходить в себя. Котятки, есть вероятность, что возможно я выдвину чувства Накахары к Коё на более серьезный уровень, касательно физиологии. Но впервые я даю возможность решать Вам, делать мне это в будущем или нет. Хотите ли Вы видеть в моем исполнении что-то, что будет связывать их в любовных отношениях? Поэтому устраиваем голосование. Желающим отписывать свои ответы ниже в комменты;) По поводу французских корней Накахары. В этом выборе я отталкивалась от полюбившегося мне автора - прототипа персонажа BSD. Писатель Накахара Тюя окончил факультет французского языка Токийской школы иностранных языков. Подражая французским поэтам, вел «богемную жизнь». Поэтому я решила, что его рождение возьмет начало на французской земле, что мне очень импонирует и несколько позже я вернусь к истокам его истории. P.S. Надеюсь все поняли, почему шею и руки Осаму украсили бинты? Дальше еще сильнее будет, потому что я вовлеклась и в другие части его тела. Но я по прежнему не отступаюсь от своей теории, что у анимешного Дазая под бинтами нет никаких шрамов, а в своей работе я даю скорее культурологическое объяснение этим бинтам.