Сияние диких роз

«Я слышу неясное шипение, словно что-то колючее обвивается вокруг моих рук. Оно сжимает меня острыми кандалами и не пошевелится, даже не вздохнуть…»  — Я вырву тебе руки, если шелохнешься… «Снова этот голос. Он такой мечтательный и такой суровый, словно человек из дна наконец-то увидел яркий свет, или же слепой поймал в своих безжизненных глазах мерцание далеких звезд…» — Если будешь сомневаться, оно тебя ужалит… «Теперь уже совершенно иной голос, очень знакомый, но другой. Он слышится мне где-то вдали, словно предупреждение не идти дальше. А я продолжаю идти, потому что ничего кроме непроглядной черноты не могу видеть. Я боюсь лишь одного: сжигающее эту черноту солнце, что прожжет своими огненными лучами мои глаза…»

***

— Ты?! Глаза, что сверкнули в темноте, были ядовитого красного оттенка, но в отличии от солнечного света не могли нанести вред. Это был, скорее всего, такой же странник в этом мрачном и безжизненном мире теней, где каждый принимал тот облик, с которого был соткан изначально. Но сейчас на Дазая смотрели не только выплывающие из темноты глаза. Ко всему этому прилагался облик человека. Самого страшного и кровожадного человека из всех. — Я знал, что ты скучал по мне. Это был он, Уильям Грел, первый и единственный враг которого Дазай сумел победить до конца. — Несмотря на все сомнения, и столько прошедших лет ты все еще думаешь, что убил меня. Хах, смешно, но я не в обиде. Быть убитым тобой это награда, о которой можно мечтать. Запахи смешались со звуками. Горький привкус во рту, что обжигал горло, и голос что парализовал мысли. Это был еще один сон во сне, иллюзия из пережитков прошлого. Несмотря на волны панического страха, что разрядами пробежались по телу Дазая, он буквально вынудил себя сделать шаг. Ноги словно утопали в смоле, он едва ли не упал, отодрав свою голую ступню от раскаленной и нагретой земли. Запах пороха смешался с запахом раненной плоти. — Оба-кун, — Грел как-то мечтательно закатил глаза, протягивая руку, — ты знаешь, почему ты здесь? — Нет. — А знаешь ли ты, Ёдзо, почему Я нахожусь рядом с тобой? — Просил же не называть меня этим именем, — вскипел Осаму, оттягивая руку назад. По-прежнему было темно. По-прежнему было страшно. — Ах, Ё-чан, ты такой забавный. А ведь в детстве ты так любил, когда тебя звали этим именем. — Ничего подобного. Я и детства своего не любил. Сгинь! Он махнул рукой, словно размывая в воздухе его облик, и Уильям исчез, оставив после себя эхо из собственного надменного смеха, и будь Осаму уверен, что он чувствует на себе кожу, а не дымчатый туман, она бы покрылась сотней мурашек. Дазай уже успел привыкнуть к подобным снам. Иногда бывало так, что на него накатывали осознанные сны, и тогда внутри его сознания воскрешалось то, что он прятал в самом дне своего сердца. Оно мучило его, терзало нервы и лишало возможности нормально спать. Эти сны, словно пережитки прошлого, перекатывались в его теле тяжелыми свинцовыми шариками, и Осаму знал почему именно свинец вытекал из его ран. Это были расплавленные пули, которые он самолично вытаскивал из своего тела, когда был ранен. «Да, похоже, их наконечники зашли гораздо глубже, чем я предполагал», — подумал Дазай и присел на колени. Эти сны его ужасно нервировали, потому что от себя некуда было спрятаться, не было уголка, зайдя в который можно было бы просто наблюдать за происходящим, а не участвовать в нем. Внезапно что-то изменилось. Черный цвет окружающего его пространства заискрил белым, и твердь под ногами стала мягче и холоднее. Голые ступни почувствовали ледяную влагу, будто бы он ступает по льду, но приглядевшись, он понял, что это снег. Он находился посреди леса, где от самого леса была лишь едва ли выступающая из-под снега трава и несколько белых подснежников, которые он тут же сорвал. Несмотря на то, что подснежники должны быть белыми эти были красными, а лепестки были острыми, словно иглы. Отбросив от себя эти мрачные цветы он пошел вперед, дрожа от ненавистного ему холода. — А все же, — облик Уильяма внезапно возник за его спиной и Грел мягко опустил руки на его плечи, — разве не прекрасно, когда в твоей душе распускаются алые бутоны роз, а их лозы без этих страшных и опасных шипов? — Замолчи, — через плечо бросил ему Дазай, морщась от яркого света. Кроме белого снега не было видно ничего. — Ты противоречишь сам себе, — продолжал Уильям, — хочешь найти свое предназначение и в то же время не можешь убежать от своей действительности. Ты все еще убийца мафии? — А как же я мог бы поступить? — Дазай обернулся на него и едва ли не ослеп. Грел был облачен в белый плащ с высоким стоячим воротником и вся его одежда была такой же белой. Красные волосы неприятно оттеняли этот искрящий саван. — Спроси иначе — как ты поступил, а не как бы смог поступить? — И что бы я делал, если бы ушел из мира теней? Куда бы я пошел? Черт, заткнись! Слова людей, порой долетающие до меня, почти вводят меня в кому. Как можно говорить о новом начинании, когда для тебя в мире нет места?! Я не считаю мафию семьей, но она единственное, что удерживает меня в живых. Куда я пойду, если брошу её, что буду делать? Кому я нужен такой… такой, каким я стал! Меня никто не простит за содеянное, и я себя не прощу. Улавливаемый раньше треск стал сильнее, и из снега под ногами начали расти черные с мелкими шипами лозы роз, что сразу же обмотались вокруг ног Дазая. Не имея возможности сопротивляться, он сразу же сдался, позволяя этим кольцам дойти до самой шеи и до крови сжать её. — Ты так безупречен в своей красоте, — с восхищением выпалил Уильям, — ты как сердце дикой розы, к которому не подобраться никому, ведь, чтобы это сделать, нужно попортить свои белые ручки и искромсать их до крови, пока пальцы будут рвать твои острые кандалы. Но кто же решится на такое ради тебя, Ё-чан? — Не называй меня этим именем! — громко, но отделяя каждое слово, кричал Дазай. Лозы очень глубоко вплелись в кожу, переплетая свои нити с костями, постепенно добираясь до мяса и давно замершего сердца. — Что будет плохого, если ты станешь удобрением для прекрасной дикой розы, чье сияние однажды подарит небу новую звезду… Хотя, не ты один цветешь в этой печально-прекрасной клетке. Есть еще кое-кто. Грел медленно пошел вперед и, так же медленно остановившись, повернулся на Дазая. Тот уже не стоял, а упав на колени сжимал в ладонях острые шипы, хоть как-то пытаясь не дать им пройти дальше. Маска боли скривила его лицо, но он не плакал. Нечем было, все его слезы уже давно иссохли. Уильям мягко улыбнулся и указал пальцем куда-то за себя. Рядом с ним лежало обнаженное тело, лицо которого Дазай не мог разглядеть. — Осаму, ты так беспечен к себе, но как ты можешь так легко ссыпать соль со своих ран на увечья другого? — он отряхнул снег с лица и Дазай замер. — А ведь он считает тебя едва ли не богом, и его вера в тебя может осрамить множество религий в мире, по честности своих убеждений, естественно. Смотри. Он методично стряхивал снег с белеющего тела Акутагавы, что, казалось, крепко спал и не обращал внимание на то, что лежит обнаженным в сугробе. Он был настолько бледен, что не просматривались даже вены, до того его тело искрило, словно сама кожа была ни чем иными как снежным льдом. — Ты станешь причиной его смерти, — медленно продолжал Уильям, — и ты горько пожалеешь, если допустишь его гибель. К тому же, не одному тебе он интересен. В твоей жизни уже появилось то, от чего я тебя застерегал. Теперь песочные часы вновь перевернуты, и еще одна глава в твоей истории потерпит поражение. Ты, и все что ты любишь, исчезнет… — Не трогай его, — почти одурев от боли, прошептал Осаму, — убей меня! — Как же я могу сделать то, чего ты так хочешь? — не без смеха спросил он. — Судьба весьма строптивый спутник. Мафия ценит лишь тех, кто силен? Примерно это же относится и к судьбе. Она отбрасывает то, что ей неинтересно, или же то, что не может использовать. И что остается делать вам, еще живым трупам, кроме как бороздить просторы земли в бесцельном потоке времени? Боже, ты слышишь меня, это я, Маргарет. Он безумно расхохотался и, сняв свой белый плащ, накинул его на тело Рюноскэ. Белоснежная ткань начала чернеть и само лицо Рюноскэ почернело вместе с ней. Снег начал таять в этих тягучих черных потоках, утаскивая Акутагаву на дно, и тягучий, отчаянный крик и протянутая к нему рука было последним, что он мог бы увидеть.

***

Дазай широко распахнул глаза, задыхаясь от частого и тяжелого дыхания. Он чувствовал как по спине каплями скользит холодный пот, а губы дрожат, до крови закусанные острыми зубами. Он посмотрел вперед себя, наблюдая ту же картину, с которой засыпал. Расслабленное, хоть и немного напряженное лицо его ученика, что взглядом было повернуто на него. Он, так же как и Дазай, спал на боку, повернувшись в сторону своего сэмпая. Губы Рюноскэ были плотно сжаты, а сам он, казалось, пребывал в глубоком небытие. «Странно, — подумал Осаму, — а жаловался мне на то, что плохо спит. Маленький обманщик» Внезапно он остановил взгляд на белом покрывале, что было скомкано, и на котором лежал Рюноскэ. Оно было настолько неприятно белым, что Осаму скривился и тут же почувствовал острое желание сжечь его, а пепел утопить. Он редко когда помнил свои сны, но вот болезненный осадок, что оставался после них, не давал ему свободно дышать. Довольно таки резковатый страх, что что-то может случиться… нет, что уже что-то случилось, вынудило его с болезненным стоном приподняться, и суставы болезненно щелкнули, до того он неудобно валялся на деревянном паркете. Все мышцы свело судорогой, шея едва ли поворачивалась, но он через силу начал движения руками и ногами, чтобы немного расслабить затекшие мышцы. Проведя рукой по волосам, он так же мягко прошелся пальцами по светлым кончикам Рюноскэ, просто чтобы успокоится и встав начал исследовать его квартиру. Мда, его ученик похоже не слишком расторопен, если из всей мебели здесь были только ванные принадлежности, а вместо обстановки лишь дорогой (Дазай уже успел оценить стоимость) футон, которым они так и не воспользовались. Зато пол под ними едва ли не прогибался. «Интересно, тут достаточно тонкие стены?» — подумал Дазай, чтобы отвлечься. Он обернулся, видя, что его кохай все так же спит, и лишь тонкий клочок одеяла прикрывает его бедра. Их «ложе» находилось почти у самого зеркала, большого, на весь рост, овальной формы в какой-то черной раме. Насколько Дазай понял, оно двигалось, его можно было крутить, если затронуть один из концов сверху или снизу. Осаму посмотрел на свое слегка расплывчатое отражение, потому что глаза были сонными, и он не мог в этой темноте как следует увидеть себя. Хотя сейчас больше всего хотелось развидеть. Он опустил взгляд ниже, где под самым зеркалом лежала какая-то лента, то ли темно-аметистового оттенка, то ли бордового, ему сложно было различить. Когда он вытянул руку, и задел её пальцами, то сразу же понял что это такое. Он уже видел эту собранную бантом ленточку на Акутагаве, когда они были вместе на миссии по поимке Розы. И даже сейчас Дазай все с таким же любопытством разглядывал прикрепленный точно по центру расплывчатого зеленого оттенка камушек, что был больше похож на изумруд, а не на его подделку. Даже в темноте переливание слоев цвета завораживало и в каком-то роде умиротворяло, погружало в покой. Дазай еще некоторое время подержал украшение в руке и, недолго думая, спрятал его в карман брюк. Приподняв за расстегнутый ремень свои, слегка приспущенные штаны, он открыл дверь в ванную и попытался нащупать выключатель. Комнату сразу же залил холодный голубоватый свет и Дазай с улыбкой увидел, что кроме мыла Акутагава больше ничем не пользовался, уже в таком раннем возрасте изводя свою кожу. Одно темное полотенце, что валялось на пустой корзине для белья (очевидно ожидающее стирки) и другое, такое же темное, но чистое. Ополоснув под ледяной водой свое лицо, Дазай посмотрел на свое отражение в зеркале и несколько секунд не отводил взгляда. Все те же черты, все тот же угасающий огонек в глазах. «Но я уже так привык к нему, что, пожалуй, испугался бы, появись там что-то другое», — подумал Осаму, шевеля пальцами. Все тело ужасно ныло. Он повернул кран, отрегулировав температуру, и почти бездумно наблюдал за искрящим потоком теплой воды, что постепенно поднималась к краю. Это тихое журчание успокаивало, а бесцельно проведенное время за наблюдением такой простой картины освежало напряженные мысли. Облокотившись о бортик ванной, и свесив вниз руки, Дазай закрыл глаза, пытаясь ни о чем не думать. «Нужно будет предупредить Чую, что я вернулся, — в голове сразу же всплыли обязанности, — и принести тот отчет. Проклятие, еще же в больницу пойти насчет трещины в лодыжке. Как напрягает» Его мысли крутились то об одном, то об другом, постепенно уводя его все дальше от последствий еще одной мрачной ночи. «Что же я делаю?..» Он почти взвыл, осознавая через какую черту переступает. От всех его действий так и несло одними лишь ошибками, за которые так или иначе придется платить. «Я сам себе противен» Да, даже не поспоришь. Учитывая, что его личная жизнь была разбавлена Акутагавой, еще одна несносная шпилька вертелась между глаз. Потеря способности. Дазай, не скрываясь от Рюноскэ, дал эму это понять и имел надежды на то, что кохай поможет ему разобраться с причиной, такого неожиданного во всех смыслах казуса. Его способность было единственным, что неизменно преследовало его всю жизнь, и несмотря на все изменения в Дазае, его Исповедь подобным переменам не была подвержена, и всегда оставалась неизменной, в отличии от её обладателя. Думая над этим, он тихо подошел к Рюноскэ, что все еще крепко спал, лишь изредка покашливая в ладонь, и не спеша поднял его на руки. Дазай мало ел, от чего его тело казалось болезненно худым, но в отличии о Рюноскэ его вес соответствовал прожитым годам, а вот Акутагава казался настолько легким, что, Дазай чуть слышно засмеялся от мысли, что тот мог пушинкой вылететь из окна и славировать к морю. Край одеяла тянулся за ним белым подолом, пока Дазай свободной рукой приоткрыл дверь в ванную, чтобы протиснуть их двоих. Будить человека водой очень опасно, но все мысли Дазая сейчас были заняты тем, что Рюноскэ нестерпимо холодно. Он сам не знал, почему так думал, но этот страх не отпускал его, даже когда он медленно опускал Акутагаву в теплую воду и тот даже не дернулся, позволяя Осаму опустить его на дно. Дазай придерживал за шею его голову, пока кохай инстинктивно сжимал ноги в коленях, чуть приподнимая их, и Осаму мягко прошелся влажной рукой по худой грудной клетке, смывая пот и следы их ночного преступления. «Вот что ты делаешь с ним, с его беспробудным и жестоким сном, — про себя мыслил Дазай, вспоминая, с какой жестокой силой способность Рюноскэ вгрызалась в тела его жертв. — Если я не смогу научить тебя сдерживать свою ненависть, ты умрешь, будучи поглощенным своим монстром… и мной» Последнее он добавил с болезненным выражением на лице, потому что прекрасно понимал, что стоит им выйти в реальный мир, как его собственный страх и взращенный на том же страхе садизм дадут о себе знать. Если бы Осаму мог, он бы никогда не выходил из этой пустой квартиры, где кроме него и Рюноскэ не было бы никого и ничего, и они могли бы вот так лежать в теплой ванне целыми днями, наслаждаясь одиночеством друг друга… — Что с тобой? — Дазай вопросительно посмотрел на Рюноскэ, когда заметил, что тот открыл глаза и внимательно следит за ним. — Не нравятся водные процедуры? Осаму аккуратно водил пальцами по бледной коже, иногда надавливая ногтями, чтобы стереть грязь. — Давно проснулся? — Задолго до того, как это сделали вы, — сухо ответил тот и слабо моргнул. — Вот как? Значит ли это, что я должен быть удивлен, а ты еще больше смущен? — Я истратил все силы, — только и сказал Рюноскэ, вновь закрывая глаза. Его щек коснулся легкий румянец, и теплая вода вконец расслабила его. Он повернулся в профиль, чуть приоткрыв правый глаз, пока левый находился под водой. Приподняв веко, он улавливал холодный свет комнаты и темные волосы Дазая. Тот по-прежнему водил руками по его грудной клетке но, оттянув край рукава своей рубашки, смочил его в теплой воде и начал протирать лицо Акутагавы. Тот был в молчаливом согласии, придерживая руками колени, будто прикрываясь. На самом деле ему хотелось свернуться клубком под боком Дазая, и крепко заснуть. Этот момент хотелось растянуть в вечности. — Я вас люблю, — тихо прошептал Рюноскэ и, взяв Дазая за руку, поцеловал его в запястье. Тот опешил и прекратил свои движения. — За что? — спросил он, нахмурившись. — За что ты меня любишь, за что меня можно любить? Я ведь монстр, таких никто и никогда не полюбит. — Вы совершенны в своих увечьях, — так же медленно ответил Акутагава, точно подбирая те слова, против которых Осаму ничего не мог сделать и не мог ответить, как полагается. То, что он видел сейчас, было похоже умирающего в собственной тоске; тот, кто умирает по теплу солнца или теплу человеческой кожи. Акутагаву хотелось спасти; Акутагаву хотелось убить, от чувства власти и превосходства над ним; Рюноскэ хотелось любить, от чувств, что он вытаскивал из дна нечеловеческого одиночества Дазая Осаму. «Он так смотрел на меня, будто я его уже убил…» Рюноскэ открыл оба глаза и, приподнявшись, сел на дно ванной, мягко скользя взглядом по профилю Осаму, что не смотрел на него, сконцентрировав свой взгляд на темном полотенце, что лежало на бортике ванной. Он было потянулся за ним рукой, когда внезапно Акутагава вздрогнул и почти поднимаясь над уровнем воды обнял его, скрещивая руки на спине Осаму. Руки Дазая были разведены в стороны и капли воды стекали с подрагивающих от напряжения пальцев. — Что это? — пораженно сказал он, когда губами он почувствовал теплые волосы Рюноскэ. — Что ты… делаешь с моей жадностью… Что ты делаешь сейчас со мной?.. Чувство, от которого он всеми силами шарахался, все же сомкнуло на нем свои цепи, и в этот раз не было этого горького и лживого послевкусия. Между ненавистью и желанием переплеталось что-то еще, терпкое и горячее, похожее на тягучую расплавленную карамель или воск, что стягивал кожу, причиняя ей боль. Но эта боль была другой, более глубокой и не такой унижающей, как та, с которой ему доводилось сталкиваться раньше. Она была податлива, хоть и не контролируема, но все же не смертельная и она просила еще… Еще и еще, словно одурманеный запахом роз ты рвешься в её шипы и стонешь от боли. Но вот на твое лицо падают нежные лепестки, и ты погибаешь в потоках собственной крови, со счастливой улыбкой на лице. Занавес в виде тяжелых век опускается, и слова теряют свой смысл… Дазай обнял его в ответ, с силой вытаскивая из ванной и пойдя против всего, чем мыслил раньше, жадно и очень сильно поцеловал его. Его губы… они просили этой боли, не дрожали, когда Осаму кусал их и чувствовал наслаждения от вкуса крови. Это была настоящая кровь, живая и требовательная. Ни одна женщина не обладает такой кровью, а Рюноскэ её ему дарил, так нелепо отдавая и свою свободу тоже. Дазай целовал его, чувствовал его нагое тело, чувствовал его разогретую от теплой воды кожу и влагу на своих губах. Это было всё во всем и даже больше, потому что вопреки всем законам логики не заканчивалось и продолжало истекать, как вечно открытая рана. Глубоко… очень глубоко в сердце и от того мучительней. Туда не добраться спасательным нитям, чтобы зашить её. Она будет либо гнить, либо гореть. — Дай мне еще, — прошептал Дазай, и как-то умудрившись дотянутся до полотенца накинул его на спину Рюноскэ и перевернул его, чтобы тот не ежился от холодного пола. Пальцы переплетались, губы жгло огнем, и никто уже не смог это остановить. «Он сам вызвался быть жертвой и теперь я возьму от него, сколько смогу, даже если…» Последнее он так и не додумал. Он почувствовал, как чужие руки схватились за ремень и потянули вниз. Больше некуда было отступать, и Дазай понял, что теперь в его пропасти ему больше не будет так одиноко.

***

Год назад Колокольчик на двери дернулся, оповещая о новоприбывшем клиенте. Этот небольшой, но уютный домашний бар работал как круглосуточное кафе на выезде, и в жилом районе всегда знали, что если ночь по какой-то причине выгонит их на улицу, они найдут место, где можно будет отсидеться в тепле. Люди, содержащие это заведение были старыми, но очень добрыми японцами, что из-за катастрофы случившийся с их детьми решили всю оставшуюся жизнь заботится о других людях. — Мадам, — приветственный и дружелюбный тон вынудил хозяйку распахнуть глаза. Она задремала возле стойки. — Ах, это снова вы. Человек, вошедший в заведение сел на свободный стул, прямо напротив вывески с меню и приложил ладонь к скуле, слегка облокотившись на стол. На нем была летняя юката, темно-синего оттенка с оттеняющими полосками и черная накидка поверх неё. Хозяйка поставила перед ним стакан с ледяной водой, и парень тут же осушил его, точно мучаясь от жажды. — Спасибо, — счастливо, но немного неуверенно ответил он, — я уж думал, помру, пока доберусь домой. — Домой? — Оу, я сказал домой? Простите, заигрался немного. Я имел ввиду, приду сюда. Он натужно улыбнулся и склонил голову. Хозяйка уже не первую неделю тайно приглядывалась к этому странному клиенту, что обычно приходил под утро, иногда пьяным, а иногда в крови. Несколько раз они находили его спящим у входа, почти перед самым рассветом и в такие дни он был мертвецки пьян. Когда это случилось впервые, хозяин в страхе, что это может быть мафиози (из-за черного костюма) хотел вызвать полицию, но юношеское лицо мальчика переубедило хозяйку и она уговорила мужа затащить его внутрь. Так они познакомились с человеком, назвавшим себя Осаму, и, по его словам, ему было семнадцать лет. Когда его спросили за мафию, он испуганно выпучил глаза и сразу же начал махать руками. — Нет, что вы, — в наигранном испуге твердил он, — какая мафия, я с ней и близко не знаком. А костюм… он от Хеллоуина остался, но так понравился, что никак снять не могу. — А как насчет крови? — криво поинтересовался хозяин. — Это не кровь, а краски. Я художник, — с достоинством произнес Дазай, — иногда продаю свои картины. — А пистолет? — хозяйка дрожащими руками подняла оружие, что так некстати вывалилось из порванной кобуры Дазая. — Он тоже мой, — все так же улыбаясь, продолжал Дазай. — Тоже от Хеллоуина? — Нет. Храню на случай черного дня, вдруг за мои картины не заплатят. Больше ненужных вопросов не заводилось. Юноша стал приходить к ним несколько раз в неделю, предпочитая сну на футоне твердую обивку старой барной стойки. Мадам (так он любил звать хозяйку) наливала ему зеленый чай и иногда укрывала его подрагивающие плечи тонким одеялом, чтобы Осаму не замерз. Он мало говорил, много спал и пил, иногда в обратном порядке, но суть не менялась. Хозяева удивлялись с этого странного человека, но вынужденно молчали. Клиент он и есть клиент, даже если его поведение не вмещало в себе здравый смысл. — Вы опять были у реки? — мадам неторопливо перевела взгляд на мокрые от воды рукава, что почти висели на его руках. — У меня есть очень хороший друг, — мягко улыбнулся Осаму, — мой возлюбленный Чуя. Но сегодня он решил поиграть в плохиша и столкнул меня в реку, когда я любовался закатом. — Ужас какой, — в сердцах воскликнула хозяйка, ставя перед Дазаем мисо-суп. — За счет заведения, — сразу же добавила она, потому что и так знала, что у этого клиента за душой не было ни гроша, только несколько иен на чай или саке, и то он успел войти в долг, чего немного стыдился. — Спасибо, — Дазай взял в руки палочки, и даже не сомкнув ладони в традиционном «итадакимас» приступил к неторопливому поглощению теплого супа. — Кстати, — голова хозяина, что показалась где-то сверху, выглядела немного нелепо. — О, привет Дазай. — Угум, — через набитый рот ответил ему Осаму и, подавившись, закашлялся. Мадам тут же стала легенько хлопать его по спине, пока её муж не спустился окончательно и со всей дури не хлопнул Осаму по хребту. Тот дернулся, глотнул застрявший ком в горле и счастливо повернулся на хозяина. — Спасибо. — Пожалуйста, — он повернулся в сторону своей жены и продолжил: — Ты заметила, что в нашем районе недавно была передряга? — Да, какая-то группа пыталась спрятаться в жилище гражданских, такой ужас устроили. А почему ты это вспомнил? — Да вот диву дивуюсь, — хозяин почесал бритый затылок, не обращая внимания на слишком громкое причмокивание все еще не вовлеченного в беседу Дазая, — они ограбили несколько магазинов и ларьков, а наш почему-то не тронули. Интересно, почему? Дазай вновь подавился и хозяин с тяжелым выдохом вновь ударил его по спине. В этот раз Осаму даже покраснел немного, так лапша сдавила ему горло. — Какой неповоротливый однако. И кто тебя такого на работу возьмет? Поди, маешься без дела целыми днями да голодаешь. Вкусно кстати? — Очень, — Осаму выпил остатки бульона и, взяв мадам за руки, начал произносить давно заготовленную речь: — Милая, это была самая вкусная еда за последние десять лет. Она сравнима лишь с вашими прекрасными руками, что нарезали овощи и помешивали лапшу в этом чудном супе. Как мне вас отблагодарить? — Заплати за последний месяц, для начала, — вклинился в их речь хозяин и глаза Осаму резко остановились на одной точке. — Кстати, как там твои картины? Продал хоть одну? — В процессе, — хмуро ответил Дазай, явно вспомнив что-то мрачное. Посмотрев на часы и еще больше помрачнев, он аккуратно сложил палочки, кладя их на края глубокой тарелки для мисо, и встав, подвинул за собой стульчик. — Спасибо за все. Дазай поклонился и, положив на стойку темно-серый конверт, быстро удалился прочь. Колокольчик вновь пришел в счастливое движение, но тут же умолк, погружая заведение в неуютное молчание. Мадам открыла конверт и испуганно приложила руку к лицу. — Боги, да тут тысяч сто пятьдесят, не меньше. Откуда у этого бедного юноши такие деньги?.. Дазай, что стоял за колонной, услышал её возглас и улыбнулся. Достав из внутреннего кармана пачку сигарет, он печально осмотрел пустое дно и откинул от себя пустую емкость. Он еще раз бросил прощальный взгляд на заведение, к которому приложил массу усилий, когда во время рейда бросил половину своих людей, чтобы отдать приказ на защиту местности и едва ли не провалил свою миссию. Ему было очень грустно сейчас, потому что через шесть дней он должен был отметить еще один впустую прожитый год. Вдохнув в себя теплый воздух, он поправил рукава юкаты, что уже успели высохнуть и молча побрел по пустынным улицам, лелея надежды что когда-нибудь рассвет наступит и для него тоже. Во всех смыслах.

«Ты слишком долго ждал. А я не так сильно любил…»

письма Акутагаве