Сияние диких роз

…и белая роза станет красной, лишь по велению моего сердца…

***

Когда холодные руки касаются обнаженной кожи, и ты знаешь, что они не твои… Пальцы скользят, создавая впечатление снежного потока, будто сухие, мягкие и неимоверно нежные снежинки ласкают каждый волосок на теле, так остро это чувствуется. Разряды возбуждения, что пронзают голую плоть, добираются до самых отдаленных нервов, давно умерших нервов, что сумели пробудиться от такой жадной, ласковой и неумолимой ласки. Глаза не видели ничего, я держал их закрытыми, словно в страхе, что открыв их, разорву самый прекрасный сон в моей жизни. Дитя из темных пещер, что никогда не видело света, теперь молится ему, поклоняется, просит еще, чувствует его тепло… Голос срывается на хрип. Хрип порождает дрожь. Ребра натягивают кожу, когда я выгибаюсь в пояснице, до боли закусываю костяшки пальцев, пытаясь подавить в себе желание не крика, нет. Стона… который так болезненно необходим мне. — Открой глаза… Я не могу, мне страшно, я очень боюсь. Я вовлек себя в эти движения, сам спровоцировал взрыв ощущений, потому что не мог больше контролировать себя. Я даже не могу понять, кто я теперь, я просто не узнаю в этом тихом шепоте того человека, что просто существует, убивает, выполняет миссии и ждет, когда его единственный смысл жизни вновь позовет меня в тот отдаленный темный кабинет, начнет отчитывать, быть может, ударит, или же просто выгонит. «Нет, нет, — думал я, — твои слова убивают меня, а молчание и того сведет с ума. Не игнорируй меня, не молчи. Говори что хочешь, ругай, бей, издевайся… Я стану еще сильнее, если ты только продолжишь смотреть на меня такими глазами…» Даже произнести его имени не могу. Я обнажил себя, открыл полностью, отдал все свое тепло и теперь хочу… хочу… — Посмотри на меня!.. Горячие шершавые ладони обхватывают моё лицо, и я в страхе все же открываю глаза, перед тем испытав чистейший ужас, словно в ожидании удара. Пелена с глаз еще не спала, я чувствую свои слезы, что предательски скатываются по щекам. И он смотрит, он сосредоточенно смотрит. Читает меня, пытается понять, хотя все еще медленно дышит, ибо я чувствую этот поток теплого дыхания, что словно росой омывает мою кожу, мои глаза, губы… Это слишком прекрасно, чтобы быть правдой… — Я не могу сделать тебе больно, — тихо говорит Дазай, опустив веки, — мне от этого станет еще гаже, еще невыносимей. — Но… — Рассвет наступит и сметет все плоды этой ночи, все то, что я говорил и что чувствовал! — уже сильнее и громче говорит он. — Ты не представляешь, во что себя вовлекаешь, и какова цена моей любви! Я не способен на это, я просто не могу. Ночами я грезил о том, что, возможно, смогу победить себя, останусь верным хоть кому-то, даже если знал, что этот человек лжет. Но стояло солнцу коснуться холодных отчужденных стен отелей или нумеров, как я бежал, облаченный страхом и презрением к самому себе. Я не желал находиться с ними более, не желал разделить вместе и минуты, так мне было… плохо. Вот здесь… Он берет мою, до сего неподвижную ладонь и прикладывает к своему сердцу. Оно не бьется, оно не бьется… Оно стонет в его груди, и я могу услышать этот вой через тот голос, который изливается в своей исповеди. Мне так хочется прекратить это, слишком много мыслей, этого не стоит делать. Выносить подобную боль нестерпимо… — Мы теневые жители этого мира… Я начинаю говорить и вижу, как он внимательно слушает меня, несмотря на то, что мы по-прежнему лежим в ванной, и я под ним, сгораю со стыда и неловкости от того, что он может бросить лишь короткий взгляд вниз и увидеть мою правду, что я отчаянно пытался скрыть. — …и если солнце нас сжигает, то почему бы днем, когда люди начинают прозревать, мы бы наоборот — слепли и смыкали веки так сильно, чтобы не страдать от этого несносного света. Дожить бы до ночи, и дать волю своим чувствам, своему сердцу. Днем вы можете делать все что хотите, я бы никогда не возразил. Но… если ночь принадлежит нам обоим, то, почему бы вам не любить меня именно тогда, когда больше всего на это способны, когда ничего не мешает вам открыться, когда вы честны с собой, а я — с вами. Я говорил и говорил, точно в бреду, и не мог справиться с тем оглушающим теплом, что чувствовал на своем животе, лице, на бедрах и меж ними. Мир был для меня размыт и единственная точка, в который я мог сконцентрировать остатки своего разбитого разума были карие, помутненные и такие сияющие глаза. «Такие же темные, как у меня, — пронеслось в голове и я замер, — и все равно не такие. Столько различий, столько схожестей… Почему он создал себя именно таким?..» — И ты… ты будешь отдаваться мне, отдавать мне свою любовь, даже если в сердце я не буду чувствовать к тебе ничего? Эта фраза меня распалила. Внезапное чувство гнева и ненависти затмило меня. Я почувствовал злость за то, что этот человек сказал мне. «Ну, так покажи, что у тебя ко мне совершенно ничего нет!» — прокричав это в себе, я дернулся вверх, укусив его за нижнюю губу, и сразу же моментально втянул его в такой смазанный и размытый поцелуй, что мне даже показалось, будто бы он не заметил, что губу я ему прокусил до крови, и теперь вкушал их, эти рубиновые капли, что уже стекали с него по уголкам моих губ…

***

Лилии… повсюду был запах лилий. Глубокий аметистовый оттенок, что покрывал собой шелковую тишину вокруг и невероятно быстрый звук ударов сердца. Оно сошло с ума, и через грудь пыталось вырываться наружу, пробивая брешь в ребрах, легких, натягивая кожу, вынуждая кровь приливать к конечностям еще сильнее, сдавливая пальцы, что до крови сжались в кулак… Тягучие словно сладкий мед звуки голоса, хрипа, стонов, что отбивались от стен ванной, создавая немыслимое эхо, вызывающее дрожь и трепет по всему телу и внутри него… Казалось что эти звуки, этот тонкий, наполненный немыслимым очарованием голос, словно блуждающий на коже влажный язык, оставлял свои пометки, свои личные скользкие дорожки, что были наполнены проявлением любовной ласки, такой горячей и одновременно жадной… Руки, держащие тонкие запястья в сильном замке закрепили их над головой Рюноскэ, почти обездвижив его и одновременно придавив, мешая сделать хоть что-то. Акутагаве даже казалось, что простое прикосновение было под запретом, так сильна была хватка на его руках. Он распластался на полу, чувствуя спиной шершавое полотенце, а через него холодный пол, твердый и неудобный. Однако, то яростное всепоглощающее тепло, что обжигало его живот, смывало напрочь все чувства неудобства, он даже не смел задумываться, что ему может быть неудобно. Он чувствовал, он видел, он дышал чужой кожей, он втягивал в себя этот сладковатый металлический аромат слияния двух тел, что разгорячились, скользили друг на друге, и влажная от пота кожа создавала удивительный контраст трения, что возбуждало, подстрекало, едва ли не сжимало в своих тисках. Рюноскэ не смел закрыть глаза, не мог позволить себе даже опустить веки. Однако, как он не старался, все равно не мог увидеть лица. То самое обличье, которое жадно прильнуло к его шее, будто вампир присосавшись к коже и глубоко вонзив клыки… — Хах… — тяжелый, глубокий выдох, что потряс его слух, вынудил его дернуть руками, в слабой попытке обвить чужую шею, но острый, болезненно ощутимый укус вынудил его сильнее сжать зубы, — Рюноскэ… Дазай произнес его имя так медленно, как будто растягивал произношение каждого звука, вынудив свой голос приятно вибрировать в глотке. И это почувствовал Рюноскэ, едва ли не сдурев от нахлынувших ощущений. Тело внутри него двигалось издевательски медленно, точно проникая на всю длину, и так же медленно отходило назад… Сперва, когда все только начиналось, и ноги вместо того, чтобы закрепится на чужой пояснице раздвинулись шире, Дазай просто целовал его. Акутагава чувствовал тепло его тела, тянущие ощущения внизу живота, и он чувствовал себя словно раненный зверь, отравленный каким-то странным, медленно убивающим ядом. А потом он почувствовал пальцы… Не на коже, не на своей груди, и даже не ниже живота. Он почувствовал их внутри себя, что гладко проскользнув сначала замерли, а потом начали очень медленно двигаться на пример раскрытых ножниц, всего чуть-чуть отходя назад и довольно-таки глубоко двигаясь вперед. Эта влажность, которую он тогда почувствовал, была вызвана тем, что Дазай мягко гладил его тело, пока его сжатая в кулак рука не начала скользить быстрее, и пока кое-кто не начал неразборчиво мычать, весьма красноречиво намекая, что почти достиг своего предела. Вот тогда и началась эта пытка, что сопровождалась посасыванием кожи между ключицами, пока язык мягко опускался ниже, к груди, втягивая в себя затвердевшие бусинки на розовой плоти. — Дышать… тяжело… — прошептал Рюноскэ, сделав короткую паузу между этими словами. Мыслить было невозможно, думать — просто невыносимо. — И чего ты хочешь от меня? — издевательски протянул Дазай, так и не прекратив своих движений. — Облегчи мою боль, — только и сумел выдавить из себя Акутагава, и неожиданно для себя понял, что начинает задыхаться своими же слезами. Он плакал, не имея сил остановить себя, потому что вместо тянущего ощущения, которое чувствовал до сих пор, ощутил прилив какой-то необъяснимой боли, что мгновенно переросло в тревожную дрожь. Он почувствовал себя ненужным, неинтересным, не вовлеченным и полностью бездарным. «Вот он, человек, что склонился надо мной, — про себя размышлял Акутагава, пытаясь вдохнуть глубже, — вот он, касается меня, я чувствую его всего. И вот я, лежащий под ним, чувствующий себя абсолютным ничем… Что со мной такое, почему мне так больно от этих мыслей?..» — Эй, — теплая рука, что огладила лицо, заставила его открыть глаза, — все хорошо, не терзай себя ненужными размышлениями. Ты прекрасен… ты великолепен… После этих слов, что сопровождались внезапной пустотой от вытащенных пальцев, его тело накрыло совсем иное, более глубокое и сильное ощущение. Короткое сжатие влажных губ на ключице и резкий толчок, сопровождавшийся испуганным вскриком. Желания его тела определились сами собой. Он сам возжелал быть жертвой… — Еще… — испуганный неподвижный взгляд пытался уцепиться хоть за что-нибудь, — дай мне еще… — Не кричи так… — Дазай, пожалуйста, возьмите меня сильнее, я хочу почувствовать вас всего! Это невозможно… невыносимо терпеть, сдерживать в себе… Я не могу… отпустите… Пальцы расцепились, запястья, что оказались на свободе дернулись, и почти онемевшие и посиневшие пальцы схватились за лопатки, больно сжав ногти там, где кожа не была прикрыта бинтами (позже он заметил, что их там и вовсе не было) Рюноскэ неожиданно для самого Осаму начал сопротивляться, просить оставить его в покое, просил просто отпустить. Он молил не убивать его, молил о пощаде… — У тебя это впервые? — пораженно спросил Осаму, хотя сам едва ли не терял голову. Его слишком сильно сжимали внутри. — В ту ночь ты так и не кончил, верно? Акутагава не ответил. Всхлипывая, произнося что-то неразборчивое, он не мог увидеть, как его лицо покраснело, а губы жадно глотали воздух. Он видел, как над ним сплотилась тень, с невероятно темными, отдающим бордовым оттенком, глазами. И он почувствовал, даже через пелену своего помутненного разума, что эти глаза, это лицо, что смотрит на него, выглядит… обеспокоенно, нежно, с волнующим трепетом подрагивающих ресниц. Вызывающее внутри тела дрожь трение ускорилось, и Рюноскэ сам не понял, уже не осознавая, что делает, кинулся грудью вперед, сжал локтевыми изгибами забинтованную шею и прижался к телу Дазая так сильно, как только смог в тот момент. И оба достигли своего предела. Оба, не размыкаясь, подрагивали в руках друг друга. Дазай скрестил руки на спине Рюноскэ, касаясь кончиками пальцев плеч, пока сам Акутагава все еще не придя в себя, громко завывал и плакал, позволив своему голосу вырвать из себя всю горечь, весь страх, весь кошмар, что преследовал его всю жизнь. В этот момент он осознал, что теперь у него есть самое важное, самое нужное и самое желанное. И ради этого он поклялся себе идти до самого конца, сколько бы преград не взрастила для него жизнь. Но он не мог знать, что та самая преграда, которую он поклялся любыми силами уничтожить, так же тихо всхлипывала, касаясь тонкими губами нежной кожи на его шее…

***

Руки с тонкими пальцами обвиваются вокруг плеч. Они недвижимы, но только если на них не смотреть. Голубоватые вены просматриваются под мраморной кожей и, казалось бы, если приложить к ним ухо, можно было бы услышать звук, с которым кровь несется по телу. Такой тихий, едва ли уловимый, влажный и одновременно бурлящий, словно тебя вечность подогревают изнутри. А может быть снаружи? И почему этот человек так приятно пахнет нарциссом? Его движения все еще плавные, пальцы медленно скользят по коже, вызывая мурашки и легкий трепет. Руки начинают двигаться выше в неумолимо медленном темпе, костяшки пальцев оглаживают солнечное сплетение, поднимаются вверх. Цвет их кожи совпадает, оба болезненно худые и бледные. Но это только сейчас. Обессиленные, уставшие, на границе покоя и внутреннего равновесия… Мне хотелось бы растянуть этот момент в Вечности… Пальцы стремятся выше, к ямочке между ключицами. Дазай все еще спит и не может видеть того, кто так бережно обхаживает его кожу, медленно дышит рядом с ним, боясь разбудить или нарушить его, впервые за долгое время спокойный сон. Пальцы тянутся к сонной артерии, оглаживают её, слегка надавливают… Осаму еле слышно стонет, словно реагируя на ласковое поглаживание и едва уловимое теплое дыхание рядом с собой… «Мама, — как же медленно звучит мой голос, — отец… братья, сестры… У меня ничего нет, я слишком одинок. Мне невыносимо больше слушать свои крики. Заберите меня… домой…» Ему кажется, что кто-то скользит у него на груди. Чувство, будто кожа превратилась в покрытое льдом озеро, и еще живое сердце бьется где-то глубоко внутри. Кто-то движется на хрустальной поверхности, искрит снегом, ногами и руками. Фигурист одиночного катания, что одиноко рассекает лед. Он вырисовывает на поверхности озера узоры переплетенного между собой плюща и распускающихся роз. Хорошо… холодно… болезненно сладко… «Если ты поверишь в меня, я поверю в тебя…» — Рю, — Дазай едва ли разлепляет сонные веки, но не видит ничего, — это ты говоришь мне, или я тебе? Слух не улавливает ничего. Какой-то странный шорох, но руки по-прежнему касаются заветной впадинки. Пальцы оглаживают ребра, влажно скользят вокруг пупка, чувствительно касаются впалой грудной клетки… Дышать становится легче. С него как будто хотят что-то снять. Но это невозможно, он же ничего не носит на своей шее. «Камень, — молниеносная мысль почти сразу же воскрешает затуманенный разум, — я же взял у него тот зеленоватый камень… Нет, не трогай, прошу, не трогай его, я хочу оставить его себе. Он мне нравится, мне ничего так не нравилось как…» …отбирать чужие вещи. Его целовали губы, красные как плоды спелых вишен. Должно быть, эти очаровательные губки были закусаны до крови собственными зубами, от растущего напряжения или же слишком сильного возбуждения. Не набросится на спящего принца, темного принца, казалось просто немыслимым. Вот он, спит полуобнаженным, грудь которого открыта для поцелуев и вздымается под каждым вдохом, медленно опускаясь при выдохе. Пальцы все еще скользят, и все еще только пальцы. Хочется больше, хочется не только глазами воспламенять это прекрасное тело — его хотелось пригубить, растворить в себе, растворится в нем же и никогда не возвращаться. «Если в твоих поцелуях мое последнее дыхание, я готов к тому, что они же станут моей могилой…» — Дазай… — Рю… В немом соглашении произошло слияние прекрасного. Погребенный в одиночестве падший ангел и человек проклятый собственной тьмой. Убийца и странник в мире теней; пёс и его хозяин. Или же двое возлюбленных, что ласкают себя в страхе быть покинутыми и отвергнутыми…

***

Рюноскэ смотрел на спящего Дазая. Уже долго смотрел, почти не отрываясь и редко мигая, не позволяя себе рассредоточить взгляд. Он касался глазами кожи, что, казалось бы, совсем недавно обливалась потом и влагой. Кожи, которая скользила по нему, горячила, согревала влажным дыханием заледенелые ладони… Все казалось сном, но сном хорошим, тем, после которого в душе остается приятный осадок, вроде того, когда вдыхаешь чистый запах лесных роз, и он пьянит тебя, остается на кончике языка и во рту, словно ты вдохнул в себя не что иное, как самую настоящую и прекрасную жизнь. Но мир не может вмещать в себя сады цветущих роз. За ними всегда есть реальность, или кошмары, которые не забыть никогда. Акутагава легко, почти не причиняя дискомфорта и тяжести, восседал между ног Дазая. Тот лежал на спине и единственным предметом одежды на нем были лишь черные штаны. Когда все закончилось, Осаму просто отключился, внезапно потяжелев, и вжался правой стороной лица в грудь Рюноскэ так сильно, что тот едва ли не задохнулся. Перевернув Дазая на спину, Акутагава с несколько минут тихо сидел, зажавшись в углу и поджав под себя колени. Он чувствовал, как между бедрами было влажно, что-то вытекало из него, но дискомфорт не причиняло. Опомнившись, он первым делом кинулся к ванному шкафчику, достав оттуда влажные салфетки и начал аккуратно прикасаться ими к телу Дазая. Его руки тряслись так сильно, словно за одно неверное движение его ждала смерть. Но если бы Осаму проснулся, и ему что-то не понравилось, он бы ушел, и для ученика это было бы хуже адской пытки. Нет ничего ужасней, чем когда Дазай молча смотрит на тебя, презрительно сощурив глаза и не говорит ни слова. В такие моменты, Рюноскэ хорошо это ощущал, хотелось застрелиться или повеситься. Все что угодно, только не взгляд полон презрения. Когда он закончил с ним, то немедля подтянул его нижнее белье и пояс брюк, чтобы застегнуть и привести одежду в норму. На скорую руку окунувшись в уже ледяной воде он не вытираясь, мокрый вышел из ванной, хлюпая босыми ступнями по деревянному покрытию, вцепился руками в ручки шкафа в гостиной и, открыв его, начал вытряхивать свои вещи. Ему на глаза попался один комплект, что ему подарил, как ни странно, Накахара Чуя. Это был весьма странный комплект одежды, но владелец «помутнения» настоял на том, чтобы Акутагава принял его. Теперь же, когда Рюноскэ смотрел на все еще нераспакованный пакет, он понял, что именно сейчас хочет надеть это. Он не знал почему, но желанию противиться не стал. Вытащив свои черные брюки, и наскоро надев рубашку он, не застегивая её, вернулся к Дазаю, что все еще лежал и, кажется, мирно дремал, видя сны. Тогда-то Рюноскэ с испуганными глазами приблизился к нему и, не прикасаясь, стал разглядывать его тело. В голове клубились сотни мыслей, и каждая из них вызывала неимоверный страх. Все что между ними было, здесь, в его квартире просто не могло быть сном. Это была реальность, та, что сближает мертвые души; та, что разрушает и объединяет тела, вынуждая сердце биться сильнее, а кровь быстрее бежать по телу. Черные глаза Рю осматривали каждый сантиметр кожи, словно пытаясь запомнить каждую значимую или незначимую деталь. Он не выискивал недостатки, но и не искал достоинств. Он просто смотрел, как смотрят влюбленные на россыпь звезд в чистом ночном небе. Только сейчас Акутагава осознал, что его взору открыта абсолютно обнаженная грудь Дазая. Словно «обнаженный» имело несколько подвидов, если речь шла о Дазае. На нем не было бинтов. Шея, ключицы, впалая грудь, плоский живот — все было полностью голым, открытым, доступным взгляду. Рюноскэ видел, что ниже на шее сэмпая чудовищные шрамы, а чуть выше — следы от удавки, но все что шло ниже по телу было чистым, гладким, бледным и неимоверно притягательным. Однако руки были в бинтах, от запястья и почти до плеч, прерываясь лишь в районе локтевого изгиба. Рюноскэ чуть наклонился и как можно глубже втянул в себя запах. Пахло на удивление… молоком. Не сакэ, не табаком, не кровью. Пахло по-детски, молоком, и быть может какой-то сладостью, но фрукт это был или ягода, Рюноскэ не мог разобрать. Освещение в ванной начинало раздражать его, но он не позволил бы себе отвлечься на то, чтобы подняться и пройтись к выключателю. Сейчас имело смысл лишь смотреть, смотреть на Дазая, на то, как он дышит, едва слышно сопит и его рот был приоткрыт. Но, как ни странно, никакого желания этот вид полуобнаженного тела не вызывал. Рюноскэ чувствовал, что не хочет соития. Большую радость ему доставляла мысль о том, что он может любоваться им, смотреть на Осаму словно на божество, запретный плод, хранилище всех смертных грехов… Это его так шокировало, что он моргнул лишь тогда, когда глаза начали невольно наливаться слезами, до того долго он держал их открытыми… Осаму вздрогнул и начал шевелится. Акутагава еще успел подумать, отстранится ему или нет, но каждое движение Осаму притягивало взгляд, и он хотел запомнить все, все до самого конца: как этот человек просыпается, какое его первое движение после сна и… что он скажет, когда увидит его… Помутненные сонные глаза остановились на застывшем на нем самом взгляде. Дазай почти полностью проснулся, сначала не поняв, что происходит. Акутагава смотрел на него с каким-то испугом, удивлением и совсем не мигал. Поначалу молчаливость ученика несколько накаляла пространство между ними, но сам Дазай, казалось бы, таким поведением Рюноскэ удивлен не был. Он просто чувствовал как болит все тело и, опустив глаза, понял, что его почти полностью одели. — Сколько сейчас? — только и спросил он, приподнимаясь. — Полчетвертого утра, — ответил Рюноскэ, попятившись назад. — Еще совсем рано. — Да, я вижу, — ответил Дазай, бросив взгляд через плечо. — Даже через окна в гостиной еще не пробивается свет. Эта ночь вообще закончится?.. Такое, казалось бы, гневное замечание несколько смутило Рюноскэ, потому что он не знал, чем именно Дазай недоволен. И, в силу своей неуверенности в себе, конечно же решил, что причина в нем. Он все еще боялся слов Дазая, словно ждал когда тот вынесет ему приговор. А говорить он мог. Все что угодно, все, что могло прийти ему в голову, и имел на это полное право. Потому что это был Дазай. — Ты мог бы отдаться мне со всем желанием, на которое только и способен? — неожиданно спросил Дазай и Рюноскэ замер. — Смог бы, отдать себя мне целиком, без остатка и потеряться в этих чувствах без надежды на спасение?.. Осаму сказал это, даже не поднимая головы, лишь взглядом блуждая на испуганных глазах Рюноскэ. Дазай улыбнулся, лишь немного, лениво растянув губы в этой полуулыбке, и оперевшись на локти приподнялся и сел на колени. Акутагава в ужасе отпрянул, касаясь спиной бортика ванной. Его дыхание участилось, сердце забилось громче. Стало почему-то очень холодно, и открытая грудь покрылась мурашками. Им вдруг овладел жуткий страх, будто он тонет в чем-то настолько непроглядно черном, что, оставаясь в сознании, лишь сильнее мучается и это хотелось немедленно прекратить… — Эй, — Дазай ласково прошелся ладонью по его щеке, — не мучай себя так. Что тебя тревожит? — Вы это спросили серьезно? — смотря в упор на него, сказал Рюноскэ. — Вы правда хотите знать, что я скажу? Голова Дазая чуть наклонилась в бок, и он подсел ближе к Акутагаве. — Хочу. — Если вы получите этот ответ, — начал Рюноскэ, говоря очень тихо, — что взамен получу я? Что вы дадите мне, Дазай-сан? Перспектива взаимного обмена Осаму никогда не устраивала. Он привык брать или добиваться того чего желает, а после бросать, словно что-то ненужное или неуместное. Гоняясь за своими чувствами, он никогда не понимал, что всего лишь играет. Но и это было лишь потому, что все то, что ему мог дать этот мир, было подобно воспламеняющейся спичке, что гасла так же быстро, как и несбывшийся мечты. — Обмен? — с тихим смешком уточнил Осаму. — Ты предлагаешь мне обмен? Или, быть может, это сделка? А чего же ты хочешь взамен, позволь спросить? Уж не гарантии ли, что я не брошу тебя, когда мне наскучат эти игры. Ну что же ты молчишь, почему так смотришь? Отвечай же! Отвечай с той уверенностью, с которой ты задал мне этот вопрос. Дазай разозлился, Акутагава это видел. Но так же, Акутагава видел, что эта злость была лишь прикрытием ни чему иному, как внезапно растущему в груди Осаму страху, и это было видно по глазам. Кто-нибудь другой, да кто угодно, если бы это был не Акутагава, среагировал бы на этот дерзкий выпад злостью и ненавистью. Он бы отпихнул от себя Дазая, и поспешно ушел бы из комнаты, храня обиду за то, что Дазай так грубо дал им понять, что не так уж и сильно нуждается в их ответных чувствах. Но только не Рюноскэ. Этот человек не был похож ни на кого другого, кто знал бы Осаму так же хорошо, как например Чуя или Мори. Но даже если ученик и не ведал всех тайных уголков в душе Осаму, то давно осознал для себя многие, скрытые от чужих глаз вещи в поведении и ответах своего учителя. Ведь все же они были молоды, слишком подавлены гнетом и несправедливостью жизни, чтобы быть счастливыми и, будучи растоптанными большим миром, стремились воссоздать свой маленький мирок, в котором не нужно было бы прятаться, сжимаясь от страха перед болью. — Мне ничего не нужно, — отвернувшись к стене, после долгого молчания ответил Рюноскэ, — все, что у меня есть, это воспоминания о любви, а не сама любовь. Это все, чем я могу владеть. «Любовь?» Дазай почти опешил от такого ответа. Этот темноволосый юноша, что сидит сейчас перед ним заговорил о любви? Руки Осаму непроизвольно сжались в кулаки. В этот момент он действительно начал бояться Акутагаву. Его слова затронули то, что обнародованным быть никогда не должно. — Тебе… тебе не больно? — спустя пару минут, спросил Осаму, но по взгляду Рюноскэ увидел, что тот не понял его. — Я о твоем теле. Дазай ожидал, что Акутагава вспыхнет, или, по крайней мере, смутится. Но к его удивлению ни один мускул на лице Рюноскэ не дрогнул. Все так же апатично отвернувшись к стенке, он тихо ответил: — Нет. Дазай еще раз присмотрелся к нему и Рюноскэ чувствовал этот взгляд, этот оценивающий, с немым вопросом на губах, взгляд. Осаму отметил, что Акутагава был слишком разодет, но все же одет и встряхнув головой приблизился нему, потянувшись тонкими пальцами к пуговицам на рубашке. — Что?.. — так же быстро обернувшись к нему лицом, быстро произнес Рюноскэ. Такое движение напугало его больше, чем, если бы Дазай ударил его. А Осаму тем временем не спеша, медленно и аккуратно застегивал пуговицы на его белой рубашке и делал это так сосредоточенно, словно занимался самым важным в своей жизни действием. Его движения были плавными, если не сказать медленно-тянущими. Он поддевал пальцами пуговицу, перекатывал её между средним и указательным пальцем, закреплял и двигался дальше. Акутагава задышал часто-часто, выдыхая через полуоткрытый рот и ужасно нервничая. Это простое действие в движениях Осаму было гораздо интимней, даже чем их недавняя близость. Это слияние выглядело иначе; Дазай одновременно касался и не касался его и это ужасно волновало онемевшего Рюноскэ, и чувствуя, как начинают дрожать колени, он чуть сильнее чем следовало хлопнул ладонью по груди Дазая. — Хватит, — на одном выдохе очень тихо проговорил он. — Тебя это смущает? — спросил Дазай, без тени улыбки на лице. «Не дышите возле меня так близко, это может убить меня», — подумал Акутагава, но вслух ничего не ответил. — Тогда давай сам, — и, отпустив его, встал с пола. — Где моя одежда?..

***

Слышишь ли ты меня в ночи? Ведь я блуждаю между снов… И как мне грустно, без тебя любить, свое отчаянье, в чем тихий вой…

Это была школьная форма. Черная, с серебряными пуговицами и вышитым белыми нитками гербом на левом плече. Подарок Чуи был изыскан, элегантен и до смешного прост, ведь всем своим видом Акутагава напоминал ученика старшей школы и, дабы предотвратить те подозрения, что могли возникнуть в дневное время при виде страшной и пугающей повседневной одежды Рюноскэ с его любимым плащом, Чуя снял с него мерки и заказал «специальную одежду». — Только думается мне, — сказал он, вручая ему пакет, — что именно обычного человека тебе будет сыграть труднее всего. Это и есть твой косплей, твоя вторая кожа — быть обычным человеком, а не тенью среди теней. Поэтому, ступая по асфальту в обычных кожаных ботинках и едва скользя взглядом по своему отражению в витринах магазинов, он понимал, что ему сложно. Сложно представить себя подростком, сложно притворится обычным человеком. Он и не замечал, как это невыносимо больно видеть обычных детей, учеников, старшеклассников и осознавать, что этот традиционный мир для тебя закрыт. Поэтому касаясь руками поднятого воротника своей формы, и чувствуя мягкую ткань на груди, Акутагава был счастлив. Кажется, верхний пиджак был сделан из дорогого шерстяного волокна и на ощупь чувствовался очень хорошо, гораздо лучше чем-то, что носили бы настоящие ученики. Рюноскэ очень нравилось то, что вся его форма была черного цвета, и даже те три рубашки и несколько жилеток, что были в комплекте тоже были черными, лишь поднеся их к свету оказалось, что жилетка отливает темно-синим цветом и приятно переливается. Все это сидело на нем отлично, не сковывая движений, не мешая и не усложняя ходьбу. Все было настолько прекрасно, что в это не хотелось верить. — Останови мою боль, — тихо сказал Дазай, прерывая мысли Рюноскэ, — чтобы я мог вернуться к тебе живым… На небе едва ли проглядывался новый рассвет. Это должен был быть чистый рассвет, потому что звезды все еще ярко светили, и не было тех привычных пепельных облаков, что оповещали бы о возможной снежной буре. Зимой довольно редко можно было увидеть незапятнанное ночное небо. Всегда эти неуступчивые облака, что мешают разглядеть хоть что-то прекрасное… — Это какие-то стихи? — Не знаю, — ответил Дазай, не поворачивая головы, — автор неизвестен, по крайней мере, мне. Знаешь, — он внезапно остановился, и взгляд его слегка помутился, — мне бы так хотелось исчезнуть, прямо сейчас, невзирая на свои или чужие протесты. Растворится в предрассветном тумане и сгинуть, подобно увядшему цветку. Это эгоистично? И не дожидаясь ответа, продолжил: — Упасть в вязкую сухую землю, и пусть бы на моей могиле, из моего тела, росли дикие розы. Разве это не прекрасно? Возможно кто-то, хоть кто-нибудь однажды залюбовался ими, но никто бы не узнал, что они растут из моего сердца. — Он печально улыбнулся. — Но мне и этого довольно. Я хочу быть чем-то важным для той руки, что сорвет мои цветы… …Когда после недолгих поисков Дазай все же собрал свою одежду, он начал неторопливо одеваться, постоянно принюхиваясь то к воротнику, то к своему пиджаку. Он тряс свое черное пальто, выйдя в коридор, будто счищая с него невидимую грязь. Рюноскэ, стоявший в проходе и видевший все это лишь молчаливо наблюдал за тем, как Дазай стряхивает что-то невидимое из своей верхней одежды. Насколько он понял, а понимал Дазая он уже достаточно хорошо, тот бичевал не предмет одежды, а просто изгонял на ней свое зло, и видно было, как у него чесались руки сделать что-нибудь и с собой, хотя об этом Акутагава предпочитал не думать как можно дольше. — Где у тебя что? — осмотрелся Дазай и, повернувшись к Рюноскэ, нашел его подпирающим собой стену. — Мне нужен какой-нибудь табурет и… — он внезапно замялся и приложил к губам костяшки пальцев, — и какая-нибудь расческа. Табурет нашелся быстро, а вот с расческой пришлось повозиться. Акутагава залез на самое дно шкафчика в ванной и даже осмотрелся за большим зеркалом в гостиной, но нужный ему предмет нашелся в бумажном белом ящичке, который он нашел всё в той же ванной, очевидно оставленном бывшими хозяевами квартиры. Внутри был старый набор опасных лезвий, несколько пудрениц и мягкая детская расческа, новая, запакованная в прозрачный пакетик. Когда Рюноскэ вернулся, он нашел Дазая сидящим на табурете и с какой-то меланхолией смотрящего в окно. Со спины не было видно, как сильно он сжал пальцы и вцепился ими в ткань своих брюк. Его нижняя губа слегка подрагивала, а кадык неспешно дергался от частых сглатываний. — Может, хотите воды? — тихо спросил Рюноскэ, уже успев облачится в свою школьную форму. — Расчеши мне волосы, — словно не слушая его, сказал Дазай. — Пряди спутались, и мне неприятно… Дальше он не закончил, а как бы оборвал себя на середине слова. Осаму попытался выпрямиться и Рюноскэ не спеша вскрыл пакетик, вытаскивая расческу. Она была деревянной, а сами ворсинки были очень мягкими, густыми, выкрашенными в кремовый цвет. Пряди Дазая были действительно спутанными и видно было, что с первого раза уложить волосы будет сложно. Акутагава медленно, насколько позволяли дрожащие руки, провел расческой от макушки вниз и про себя тихо выдохнув начал его расчесывать. Он проводил расческой сверху вниз, но потом, найдя эти движения более уместными, неспешно брал пряди в ладонь и так продолжал тянуть расческу вниз. Мягкие ворсинки не спутывали волосы, но и достаточно хорошо расправляли, не повреждая кожу головы, как это бывает от обычных гребней. Осаму чуть шумно вдохнул и слегка откинул голову назад, будто подстраиваясь под его движения. Глаза его были закрытыми, а на лице читался образ вселенского удовлетворения, покоя, неспешности, умиротворения. Он разжал пальцы и почти расслабившись, забыл, что с ним делают. Настолько забыл, что через двадцать минут Рюноскэ пришлось его будить…

***

Вслушиваясь в неторопливые шаги Дазая, Акутагава вспоминал именно этот момент. То, как пахли волосы Осаму… в них чувствовался дождь, дым от вишневых сигарет и какая-то сладость. От него почти никогда не пахло потом, и самый яркий из всех запахов, который Рюноскэ улавливал на нем, был либо запах крови, либо сточных канав, откуда его несколько раз силой вытаскивал Чуя. Напарнику исполнителя и самому не нравилось проделывать столь грязную работу, но отказаться он не мог. Чуя был единственным, кого Осаму мог подпустить к себе, ибо в остальных людей он просто стрелял или калечил. Это был очередной выпад «мерзких» привычек в лице самого молодого исполнителя Портовой мафии… «Я чувствую… нет, я всегда слышу, как в спину мне дышит отчаянье. Если этот мужчина покинет меня, и продолжит плыть по течению в одиночку, что я тогда буду делать? Куда я смогу пойти, чтобы заглушить свою боль… Ты знаешь?.. Нет, конечно же, тебе неведомы мои страдания. Ты лишь берешь то, что хочешь и ничего не смыслишь о последствиях…» Рюноскэ посмотрел краем глаза на Дазая, но тот смотрел лишь вперед себя. Неторопливые шаги, казалось, звучали все громче и отчетливей, в то время как на сердце было тяжело и одновременно пусто. Пережить предрассветную тоску непросто, и Рюноскэ на свой страх и риск немного, лишь немного, чтобы не обманывать себя прикоснулся пальцами к почти неподвижной при движении руки Осаму. Тот, казалось бы, не заметил этого, и Акутагава занервничал еще сильнее. Он сделал это еще раз, но сделал это так, чтобы вынудить его почувствовать это касание. Теперь Дазай посмотрел уже на него. В этом взгляде не было ничего жестокого. В этих печальных глазах Рюноскэ увидел ту же боль, что мучила его самого. Дазай смотрел на него так, словно был в чем-то очень виноват, и в то же время подбадривающая полуулыбка все же коснулась его губ. — Что ты скажешь, если мы прогуляемся вместе к небольшому пирсу на пустынном берегу? — спросил Дазай и неожиданно взял его за руку, ощутимо сомкнув на ладони Акутагавы пальцы. Ученик вздрогнул, поежился, совсем не зная, что и в каком тоне ответить. Казалось бы, что сложного? Лишь дать ответ, кивнуть головой хотя бы… Но он сконфузился еще больше, задрожал всем телом, не отворачиваясь и пристально смотря в глаза Осаму. Тот ждал. Терпеливо и с любопытством ждал, продолжая держать его за руку. — Лучше бы шел снег, — нарушив тишину, проговорил Осаму, — он бы остудил тебя лучше, чем это… Прежде чем Рюноскэ смог бы спросить про «это», в том смысле, что конкретно он имел ввиду, когда его щеки коснулись холодные пальцы и, возложив ладонь на его кожу, Дазай потянулся к нему, мягко целуя в губы. «Так утренние цветы тянутся к солнцу, когда просыпаются», — единственное, о чем подумал Рюноскэ прежде чем застыть на месте. В ушах слышался неясный писк, еще холодный поутру воздух жег легкие, а поцелуй все продолжался, согревая заледенелые губы. Дазай целовал его невинно, лишь сомкнувшись губами, без похоти, без влечения. Просто и нежно, как целуют своих влюбленных… Когда он отстранился, перед тем задержав на нем многозначный взгляд и захотел пойти дальше, Акутагава сжал свою ладонь в его руке сильнее, не отпуская и вынудив остановится. Осаму вопросительно посмотрел на него, но нисколько не удивился. — Не покидайте меня, — тихо сказал Акутагава, имея в виду не это место и не эту их прогулку, говоря скорее в самом многозначном смысле из всех возможных. Дазай некоторое время молчал, а затем тихо, с улыбкой проговорил: — Это и есть твое любовное признание, Акутагава? Рюноскэ молчал, не смея больше сказать ни слова. Он и так уже сказал слишком много, и, как ему все еще казалось, совсем не тому человеку. Опасному человеку, который не должен этого слышать и знать. — О чем же ты думаешь, кода столько времени молчишь? — спросил Дазай, мягко прикоснувшись к его щеке. — Неужели о том самом? Что было «тем самым» Рюноскэ так и не понял, но навязчивая мысль, что лучше бы Дазай был его учителем, без всего того, во что они себя вовлекли, было бы гораздо лучше. И не было бы этой боли, не было бы наслаждения, объятий, горячего, наполненного ночной тишиной дыхания, сладости поцелуев, этих теплых, перерастающих в бушующую лавину движений… И тогда бы, возможно, не было бы ничего, лишь немыслимая горькая пустота. «На его языке блуждает горечь и вкус грехов, — подумал Акутагава, когда Дазай вновь вел его за собой (на этот раз медленно, не спеша), — а что же во мне? Какой вкус у меня?..» Когда начинаешь любить кого-то столь сильно, хочется отдать ему все. Но, тем не менее, столько же хочешь и забрать. И Акутагава этого желал. Хотел отдать всю свою жизнь ему, и забрать навечно дыхание Дазая. Вырвать с поцелуем, смешать с воздухом в своих легких и никогда не отпускать, если понадобиться — то и не дышать, лишь бы Осаму оставался в нем вечно… Когда солнце наконец-то поднялось над горизонтом, оно встретило лишь два сосредоточенных взгляда, что смотрели на него из старого, давно облезлого, местами разрушенного пирса. Дазай и Акутагава держались за руки, сидя близко друг к другу, почти касаясь, но не прикасаясь. Они молча наблюдали за восхождением солнца и каждый думал о чем-то своем. Царящая вокруг тишина завораживала, тихий плеск волн умиротворял. Было немного холодно и пахло зимним морем. Дазаю безумно хотелось сбросить с себя одежду и войти в соленую воду. Он медленно стянул свое пальто и, раскинув его на досках пирса, прилег не него, все так же молча утаскивая Акутагаву за собой. Тот лег ему на грудь, почувствовав, как теплая рука обнимает его за плечо и, бросив последний взгляд в закрытые глаза Дазая, едва приоткрыл губы, чтобы что-то сказать. Но выдавить из себя хотя бы одно слово так и не смог. Он лег на его грудь, слыша как неторопливо и медленно бьется сердце Осаму и, закрыв глаза, впервые в жизни ощутил полное умиротворение и… счастье.