Сияние диких роз

…от морского бриза тяжело дышать, не находишь? Темные стены были окрашены в красный цвет. Все в этом прогнившем мире было окрашено в красный. Бордовые оттенки стекали по черному покрытию, будто пытаясь хоть как-то скрасить холодные тени черной земли. — Гнилые фрукты пахнут изумительно, правда? Словно аромат прогнившей плоти. Первые несколько дней он еще сладкий, а затем начинается полное гниение. Отвратительная вонь. Он тихо стоял в углу, делая неторопливые, ленивые затяжки. Спина в белой рубашке с черной жилеткой подпирала влажную от сырости стену, каблук правой туфли легенько постукивал по бетонному полу. Спешить было некуда, и все в этой комнате знали об этом. — Скверна… скверна… — шептал Дазай, выдохнув облако сигаретного дыма, и как бы невзначай прикоснувшись рукой к галстуку, — повсюду запах скверны, эта невыносимая порочная вонь. Ты говоришь со мной, или я с тобой?.. Рукава рубашки были закатаны по локоть, открывая грязноватому освещению смоченные в крови бинты. Это была не его кровь. Дазай Осаму, самый юный исполнитель в истории Портовой мафии. Палач и убийца. — Мне всегда казалось, — начал Дазай, вслушиваясь в хриплый кашель, — что люди ненавидят меня. Они смотрели на моё лицо, трогали руками мои волосы, губы, кожу на груди и на руках. И всё равно ненавидели меня. Я долго не понимал, почему…, но вот когда в безнадежных поисках себя я вкусил кровь, то понял, почему меня так жестоко презирали. Он откинул пальцами выкуренную наполовину сигарету, краем глаза наблюдая, как она катится по полу и не спеша зашагал в центр комнаты. Тихий стук его туфель эхом отбивался от прогнивших стен. — Они видели во мне монстра, — едва ли не шипя, сказал Дазай, смыкая пальцы на волосах предателя, пойманным мафией и поднял его голову, чтобы тот смотрел ему в глаза. — Всю мою жизнь никто и доброго слова мне не сказал, а ведь я был не так порочен. Что ж, видимо это судьба. Но, всё же, больше всего на свете я не перевариваю тех, кто видит во мне пустое место и отсутствие угрозы… А ведь я должен соответствовать своему статусу беспризорного, порочного испорченного палача! Дазай поднял руку, замахиваясь для удара, и со всей силы прошелся по челюсти привязанного к стулу человека. Удар, за ним еще один… Кровь брызгала во все стороны, омрачая собой ткань белеющей в темноте рубашки, куда невзначай попадали эти бордовые брызги. — Ведь я ублюдок каких еще поискать, — уже чуть посмеиваясь, шипел Осаму. — Когда в шестнадцать лет я столкнулся с тем, как уличные твари глумились над официанткой, вторгаясь в её тело своими сифилическими членами, знаешь что я сделал? Ничего! Ровным счетом ничего. Несколько минут смотрел, а затем ушел, будто бы и не было ничего… Его голос был настолько низким, что даже его личная охрана, стоящая у выхода из комнаты пыток была, не столько ошарашена, сколько напугана и уже всё чаще их руки дергались от нешуточных припадков исполнителя, что по приказу босса вершил свой суд над предателем. — Ты, конечно же, думаешь сейчас, — уже отойдя чуть в сторону и приблизившись к столу, Осаму оценивающим взглядом присматривался к оружию, лежащему на нем, — что мир несправедлив. И я полностью соглашусь с тобой. Когда в двенадцать лет на мне тушили окурки, я задумывался над тем, чтобы умереть. А потом понял, что станет куда проще, если умрут они. Никто не мстил за меня, никто даже не плакал, когда мне было больно. Плакал я сам. «Папочка, папочка, спаси меня», -передразнивающим тонким голосом внезапно заскулил Дазай, — «я же твой сын, я так жду твоей помощи, защити меня…» А никто не приходил, и я потерял надежду. Его глаза опасно сверкнули в темноте, когда он увидел лом. Небольшой, из тонкого, но очень грубого железа. Он несколько улыбнулся, поднял его, касаясь мозолистыми ладонями его холодной поверхности и прижал к груди. — Сейчас я расскажу тебе, что сейчас будет, — начал Дазай, возвращая лом на место и беря в руки какие-то бумаги. — Мы с тобой сыграем в игру «угадай приятеля». Правила таковы: если я назову имя приятеля (аллегория на тему «предателя») и назову его неверно, то сделаю вот так. Осаму поднял листы и разместил их по обе стороны своей головы. Парень, поднявший голову, почти не поверил глазам. Его залитые кровью зрачки видели, что на одной стороне бумаги был нарисован пистолет, а на другой были выведены брызги крови. — Правда, я красиво рисую? — меланхолично заметил Осаму. — Реальный пистолет еще красивей… О, я же не договорил. Так вот, но если я угадаю, в чем я немного сомневаюсь, то оружие на рисунке будет приставлено уже к твоей голове, и я немного поиграю, дергая курок. Так что? Парень молчал, сильно стиснув зубы. — Тебя зовут… — Осаму приложил пальцы к губам и, обернувшись спиной, воскликнул: — Нет, не могу так играть, не то настроение. Тут нужна музыка, или бокал красного вина… Что же делать, что делать?.. Ха, придумал. Парень даже не успел моргнуть, когда в его руки резко вонзилось лезвие ножа. Взгляд красновато-карих глаз с любопытством смотрел на него. — Тебя зовут Джон, — с полубезумной, широко распахнутой улыбкой, сказал Дазай. — И ты проиграл… Нож сразу же был выдернут и тот час же Осаму принялся стирать с него кровь. «Чуя будет злиться, — только подумал он, вспоминая, как его полурослик ненавидит, когда его вещи крадут. — Но я же всегда возвращаю их чистыми. Это же не его шляпа, чего он сердиться всегда?..» Он лишь на мгновение посмотрел через плечо, кинув немного печальный взгляд на потенциальную жертву, и с чувством выдохнул. — В будущем, если я доживу конечно же, я буду отгрызать зубами свою кожу, за поступки прошлого, — печально, почти шепотом твердил Осаму. — За всё что сделал, за то, чего совершить не смог. Мне больно видеть твои слезы, но и мои никто не сберег… Лом был возвращен в руки Дазая. Удар, затем еще один. Мужчина громко взвыл, падая вместе со стулом, почти не соображая действительности. Дазай отвязал его, сел сверху, внимательно вглядываясь в черты изувеченного им же лица. Это был молодой парень, скорее всего на несколько лет старше самого Дазая. «Какая потеря, — тихо выдохнул он. — А ведь ты чей-то сын. Зачем пришел в мафию?..» Однако вслух сказал другое: — Сколько еще вас таких, что пошли против организации? Назови мне имена и тогда я без лишних мучений добью тебя. Ты же не хочешь, чтобы в твои уши пустили серную кислоту, а в желудок, через трубку, залили аммиак. Будет больно, адские мучения гарантированы. Ну, так что?.. Дазай опустил голову, вслушиваясь в хриплое тяжелое дыхание. Парень молчал. Изо рта обильно сочилась кровь. Он всего на мгновения поднял глаза на исполнителя, смотря на него помутненным взглядом, и его губы едва ли пошевелились, явно в попытке издать хоть одни звук. Однако сам Дазай, столкнувшись взглядом с этими темными глазами увидел совсем другое. — Ах ты ублюдок! — словно помешанный закричал Дазай. — Чтоб ты сдох, мерзкая тварь! Не смей смотреть на меня его глазами, я вырву тебе сердце за такой взгляд!!! Его почти успели оттащить от окровавленного тела. Парень был мертв. Дазай испуганными, широко открытыми глазами смотрел на бездыханный труп и скользил глазами то по грязному полу, то по своим дрожащим рукам. Пальцы были холодными и едва заметно дрожали в тени, там, куда не попадал свет от дешевой мерцающей лампочки. — Что вы… отпустите меня, — отмахнувшись от держащих его рук, прошипел он. — Я не собираюсь продолжать, это уже бессмысленно. Избавьтесь от тела. — Все как обычно? — Да, — чуть раздраженно ответил Осаму, — удалите те части, по которым он может засветиться. Пальцы и зубы, всё по чему его могут опознать… Слова были давно заученны, до автоматизма и, говоря это, можно было даже отключить сознание. Дазай вытер губы промокшим в крови бинтом, что покрывал его руку, но даже не заметил этого. Со лба градом стекал пот и, попадая в глаза, вызывал жжение. Но ему было не до этого. Он молча стоял на месте, вцепившись взглядом в мертвую точку. Ему было плохо. В груди сильно щемило, предательская дрожь проносилась по телу… Осаму молча осматривал пыточную, куда приводили жертв и предателей, и почти не осознавал своего существования в ней. Воздух здесь был настолько холодным и влажным, что даже летом, в ужасающе жаркие дни, когда даже поземные этажи городских зданий умудрялись нагреваться, это место было ледяным и неприступным. Каменные стены выпускали тепло, не задерживая его ни на минуту, а усыпанный пылью бетонный пол то и дело был заляпан кровью, выбитыми зубами, использованными пулями. Решетчатые двери скрипели, когда их открывали и сейчас Дазай видел следы зубов на прутьях. Видимо какой-то бедолага все же добежал до заветного выхода из ада, и всеми силами пытался сопротивляться избиению. Но так ли это было несправедливо, что предавший организацию понес заслуженно наказание? Или враг, попавший в сети мафии оказался пленен… В этом мутном потоке жизни выживает сильнейший, и Дазай хорошо это понимал… — Что ты узнал? — пытаясь вытереть руки, Дазай безжизненными глазами просматривал предоставленный ему отчет. — Этот парень, Джон, действительно заключил сделку с уличными торговцами наркотиками. Он перепродавал товар школьникам и студентам, а так же внедрил в портовой бизнес незаконный ввоз живого товара. Это хорошо, что вы его вовремя остановили, иначе бы босс… — Ты озвучил этим жадным торговцам моё предложение? — все с таким же безучастием, спросил Дазай. — Половина их прибыли в обмен на защиту от местных мародеров и полиции. Ты сообщил им мои личные условия? — Что они не должны продавать товар несовершеннолетним? Да, сказал в точности, как вы и велели. Правда один из ребят лишь посмеялся, сказав, что не собирается слушать какого-то там юнца с зарплатой по колено… — Пристрелите его, — равнодушно заметил Осаму, — других держать под жестким контролем. Если надумают предать — убейте и пустите на органы. Без них мир одинаково станет лучше… Последнее он добавил уже шепотом, все так же проглядывая бумаги и мысленно делая в голове пометки. — Ну что ж, господа, — руки Дазая дрогнули и он выронил бумаги. Его личная охрана тут же бросилась собирать их, распластавшись у ног исполнителя. — Мы хорошо поработали сегодня, остальное оставляю на вас. Один из охранников поднял глаза, все еще сидя на коленях у ног Осаму и на несколько секунд буквально прикипел к облику исполнителя. Тонкие пальцы, белые кисти, смазанные в крови бинты… Эти худые, но ровные и прямые ноги, узкие бедра, тонкая талия, подчеркнутая его темной одеждой. Галстук, что чуть небрежно свисал вниз, бинты покрывающие шею, накинутое сверху пальто, подкладка которого была сделана из мягкой, если не сказать шелковой ткани, ибо её оттенки переливались, словно темный перламутр. И это лицо, лицо молодого ангела, темного и порочного ангела, с грустными, едва ли влажными и опечаленными глазами. Лицо с блуждающей тоскливой улыбкой на губах и кровью, что сочилась вниз по скулам. Удивительная бледность, словно у мраморной статуи — вот что видел человек, смотрящий на него, все еще упираясь в собственные колени и не смевший отвести взгляда. Дазай заметил это, и медленно сократил между ними расстояние. — Нравится? — только и спросил он, слегка огладив тонкими пальцами его лицо. — А мне вот нет. Мне бы больше понравилось быть тобой. Таким миленьким, еще не ведавшим кровавых распятий… Пустишь меня в свое тело? Человек замер, его рот приоткрылся. Дазай, поняв, как именно расценили его слова, громко расхохотался и поднялся с колен. Не говоря ни слова, он круто повернулся и ему сразу же открыли дверь. Он и его свита из восьми одетых в черное людей неторопливыми шагами начали пересекать коридор. Минуя камеры пыток, они проходили мимо других членов охраны, что завидев Дазая, сразу же почтительно склоняли головы. Исполнитель же напротив, даже не подавал виду, что его это интересует. Он медленно брел вперед, изредка поджимая губы и чуть опуская веки, будто очень устал. Топот от тяжелых шагов действовал ему на нервы, он всё продолжал идти вперед, гордо выпрямив спину и смотря ровненько вперед себя, не опуская и не пряча взгляд потемневших усталых карих глаз. Мимо них проходили еще люди, каторжники и их палачи что, видя исполнителя, ужасались и дергались назад, не желая ни в коем случае пересекаться с ним, или переходить ту дорогу, по которой он шел. Осаму молча сносил на себе эти испуганные жалкие взгляды и, поднимаясь вверх по лестнице, несколько раз больно прикусывал нижнюю губу. — Вы можете идти, — сказал он, войдя в галерею, — дальше я сам. Ему вновь поклонились, закрыли большие дубовые двери и как только скрип несмазанных петель умолк, колени Дазая задрожали, а голос то и дело срывался на непонятный тонкий хрип. Слюна скатилась по уголку его губ, небольшими каплями падая на светлый ковер и поймав свое отражение в большом зеркале, в которое он смотрел сейчас, Осаму взвыл, упираясь в его поверхность руками. — За что… — шептал он, пытаясь сжать в руках свое отражение, — за что, за что, за что… Он поднял глаза, сталкиваясь с испуганным и влажным взглядом. Человек, смотревший на него по ту сторону отражения, плакал вместе с ним, однако… однако и его руки так же были испачканы кровью, грязью, ранами и грехом. — Да будь ты проклят! — дико закричал Дазай, впечатывая в отражение свой кулак. Поверхность зеркала треснула, осколки изрезали кожу меж пальцами, впиваясь в неё словно острые иглы. — Гори в аду… сгори и никогда не возвращайся… …та власть заволокла не только мой разум, но и мое тело; мне больнее, чем моим врагам и все же… лишь я их убиваю, а не они меня… что за порочная черная жизнь… Дазай начал падать вниз, сползая по зеркалу и коленями утыкаясь в светлый мягкий ковер. — Почему он посмотрел на меня его взглядом?.. — шептал он надтреснутому отражению, в котором теперь уже видел какое-то непонятное существо, что расползалось на уцелевших осколках. — Почему я так внезапно увидел моего черного дракона… Акутагава… …я хочу умереть вместе с тобой. После той ночи прошло два дня. Два дня они не виделись, два дня Дазай пребывал в молчаливом небытие. Он ни с кем не говорил, засел в своем кабинете, лишь единожды выйдя на поручение, данное ему самым боссом. Он чувствовал, как его собственная душа разъедает его изнутри. Те мысли, те чувства… кожа, что он чувствовал, ощущение близости, мягкости, шелка, что витал между незначимыми словами. Рюноскэ больше не мог быть его учеником. Воронка, которую Дазай сам же и сплотил, неожиданно затянула и его самого, почти полностью лишив рассудка. Он хорошо помнил, как пытался противиться, но инстинкты вовлекли его гораздо глубже, чем он мог предположить. Любя Акутагаву, касаясь его, чувствуя его, сжимая пальцами его теплые тонкие пальцы Дазай потерял голову, почти сразу же набросившись на него, не оставив себе и шанса на осознание того, что повлечет за собой такая связь. А она, несомненно, была… — Открыть свою страсть мужчине, — все так же тихо твердил Дазай, не мигая смотря в свое отражение, — мальчику, который даже не может вообразить, что я такое… и который, боясь меня, все равно ползет ко мне, к моей протянутой руке. Зачем, зачем ты взял мою руку, зачем я протянул её тебе?.. Он почти кричал это в себе, дурея и сходя с ума от собственных мучительных терзаний. Он не хотел признаваться себе как сильно потерялся в его теле, как хотел взять его еще, остервенело вбиваясь в его плоть. И даже тогда он не сопротивлялся, даже когда ему было больно, когда мальчишка кричал и изворачивался, но все равно не сопротивлялся! А может все же противился?.. Эта мысль неожиданно отрезвила его. Дазай закрыл рот, чувствуя свой сухой язык и медленно начал падать назад, чувствуя спиной мягкий ковер. Может, все было неправдой, может он действительно не понимал к чему все идет? Что может знать Рюноскэ, ведь кроме мафии он видел лишь тьму и царящий мрак. Больше ничего. — И я так же лишь в этом существовал, — с грустью проговорил Осаму, закрывая глаза, — я так хочу еще раз посмотреть в его темные, полны загадочного холодного блеска глаза. Хочу еще раз взять его за руку, хочу еще раз прикоснуться к нему. Хочу еще раз потеряться в его теле… Вспоминая то, как бледна была его кожа, Осаму не мог подавить в себе тот сладкий трепет, которые молодые юноши испытывают в момент грез. Но он мечтал не о девушке. По сравнению с теми женщинами, которых знал Дазай, Акутагава выигрывал в конечном значении, в желании вновь вернутся к нему. Впечатлительный от природы Дазай всегда стремился найти источник того, что сможет быть для него интересным очень долгое время, пока не угаснут последние свечи, возложенные на дно бумажных цветов, что во время весеннего фестиваля люди пускали вниз по реке. Чувства не должны угасать, не должны быть одноразовыми и серыми. Иначе это не назовешь даже минутной слабостью. Это просто омерзительно, это предательство перед собственным сердцем… Когда Осаму устал от своих мыслей, он медленно сложил руки на груди, и все так же, не открывая глаза, приоткрыл губы. Ему чудилось, будто сам Рюноскэ склонился над ним и с мягкой улыбкой касается его, своими губами… Прежде чем потеряться в приближающемся сне, Дазай успел подумать о том, что так и ни разу не видел, как улыбается черный дракон…

***

— Апчхи! «Черт возьми, уже и шагу пройти невозможно, чтобы не ощутить дискомфорт…» Дазай не шел — он будто плыл, чувствуя себя немного посвежевшим после своего дневного сна, хотя голова еще кружилась и было непривычно холодно. Плотнее укутавшись в свое пальто и потерев между собой пальцы, он скрипнул ручкой своего кабинета, негромко закрыв за собой дверь. Он заметил, что кто-то недавно прибирался здесь, потому что после себя, по своей обыденной привычке, он мог оставить горы мусора и исписанных бумаг, часто извозив руки в чернилах от своей ручки. Вспомнив, что у него еще горы непроверенных документов он тихо вздохнул и присел на диван. «И все же, — думалось ему, — и все же… Вопрос: человек, что убивает, так же сильно жаждет и своей смерти? Если так, то все мои безрассудные стремления обрести свою женщину в постелях блудниц говорят о том, что я с несказанной глупостью стремлюсь вернуться туда, где моя жизнь взяла свое начало…» Он тихо прыснул со смеху, удивляясь тому, куда его могут завести собственные рассуждения и, приложив руки к лицу, сомкнул на глазах свои ладони. Было скучно, даже немного тоскливо. — Я буду хорошим, — внезапно медленно проговорил он и, привстав с дивана, улыбнулся. — Я буду хорошим, я буду хорошим… Дазай начал кружится по комнате, напевая слова одной песни, исполнителя Джеймса Янга. — Iʼll be good, Iʼll be good, — повторял он, обнимая себя за плечи и закрыв глаза, еще сильнее втягивая себя в воронку, — Даяна, я буду хорошим, буду хорошим… Он и сам не понял, как проговорил до сего неизвестное ему имя, но ему понравилось, как оно звучит, и все сильнее танцуя, он все чаще приставлял это имя к словам песни. «Моё прошлое приобрело горечь за многие годы, Теперь у меня железный кулак. Изящество — это слабость, Мне ли об этом не знать…» «Сколько же времени мне потребуется, чтобы забыться, — подумал он, едва ли не споткнувшись, но, удивив себя, лишь негромко рассмеялся со своей неловкости, — что же делать, как поступать?..» Осаму быстро переставлял ноги, все больше понимая, что кружит в одиночном вальсе. Это ему понравилось настолько, что он расправил руки, лавируя в воздухе с невидимым и неощутимым партнером. Он лишь угадывал как в закрытых глазах двигаются стены, мебель, его письменный стол, бутылка надпитого коньяка, нераскрытая пачка сигарет… Аккуратно делая быстрые шаги, он уже успел потерять свое пальто, что соскользнув с плеч упало на пол и он несколько раз наступил на него. Он кружился, счастливо улыбаясь, едва ли не плача от чувства какого-то превосходства над собой. Еще утром он хотел выпрыгнуть из первого попавшегося окна, а теперь, напевая про себя мотив песни, внезапно ощутил какую-то невесомую нежность к своим личным ощущениям. *«Есть такое слово: отверженные. Так называют обычно жалких потерянных людей, нравственных уродов. Так вот, с самого рождения я чувствовал себя отверженным, и когда встречал человека, которого тоже так называли, ощущал такой прилив нежности к нему, что не мог сдержать восхищения перед самим собой…» — Кому принадлежат эти слова? — не раскрывая глаза, тихо спросил он. — Я знаю этого человека? Что он чувствовал, когда думал об этом, когда произносил их вслух. Может, мы похожи, или же это я хочу слишком многого?.. Дазай остановился, высоко вскинув голову, и начав кружится на месте не отрывал взгляда от слегка небрежно выкрашенного, местами потресканного потолка. Протягивая руки вверх, он молча призывал к чему-то, хотел, чтобы его обняли, прикоснулись, ведь он так в этом нуждался… — Я был холоден, я был безжалостен, но кровь на моих руках пугает меня до смерти. Может сегодня я проснусь… Дазай резко застыл и шире распахнул глаза. Тихий женский голос, произносивший слова песни звучал подозрительно близко. «Уж не с ума ли я сошел?» — подумал Осаму, медленно оборачиваясь. Он несказанно обрадовался, (хотя и виду не подал) когда увидел и понял, что ни голос, ни женская фигура ему не мерещится. На пороге, держась обеими руками за дверь, стояла одна из горничных особняка. «Кажется, я не видел её раньше», — мысленно смерив её взглядом, Дазай пошел вперед, наступив ботинками на свое, по прежнему валявшиеся на полу пальто и даже не заметил этого. Однако девушка сразу же дернулась, резко бросилась вперед, падая ему в ноги и сжав руки на его щиколотке, тихо попросила Дазая, чтобы тот сошел со своей одежды. — Я сдам её в химчистку, — покорным тихим тоном произнесла она, все еще цепляясь пальцами за ткань его брюк, — пожалуйста, вы не можете ходить в грязной одежде. — А так обращаться с ней я, значит, могу? — не без улыбки спросил Дазай, хотя по существу ему было все равно. Он просто хотел услышать от этой девушки что-нибудь еще. Она несколько помедлила, встретившись взглядом с неясными, немного воспаленными глазами Дазая. Тот даже не наклонился к ней, будто наслаждаясь и её покорностью, и её позицией у его ног. — Вы можете всё, — не без восторга произнесла она и её губы приоткрылись шире. — Вам позволено всё, чего вы только захотите. Стоит лишь пожелать. Осаму поджал губы, точно возгордившись. Но у этого чувства был несколько негативный оттенок. — Обнажи грудь, — безэмоционально попросил он, все еще не склонившись, чтобы говорить с ней лицом к лицу. — Что?.. — Или ты стесняешься? Раньше горничные были поуступчивей… Ведь ты за этим сюда пришла, верно? Или я ошибся? — Нет, — внезапно вскрикнула она, поднимаясь и примирительно улыбаясь. — Я… я просто услышала как вы пели, и подумала что… что у вас хорошое настроение. И… и может быть, вы… вы бы захотели что-то еще, чтобы… чтобы сделать себе еще лучше. Дазай смотрел на неё, слегка наклонив голову. У неё были темные, отливающие медью волосы и на удивление голубые глаза, что слишком уж резко констатировали с её цветом волос. Было не то чтобы неприятно, просто непривычно. Губы на удивление бледны, подкрашены каким-то блеском. Совсем слабый цвет, даже до отдаленного алого не дотягивает. Кожа на лице чуть смуглая, на щеках и под глазами проглядывались веснушки, что мелкой россыпью украшали её кожу. Однако на шее и ниже их не было. — Глупо было пудрить свою грудь, — чуть посмеиваясь, произнесла она, стягивая лямки. — Вам нравится то, что вы видите? Она с легким испугом отвела глаза, обнажая себя и, чуть раскинув руки, сжимала между пальцами лямки. У неё был обычный, если не сказать традиционный костюм горничной, в черно-белой гамме, со светлыми рюшами на ободках. Дазаю почему-то сразу вспомнился рассказ о Лолите, однако он быстро отогнал от себя эту мысль. «Не то, — подумал он, пока красное от волнения лицо девушки-горничной было повернуто в сторону, — совсем не то…» — Прикройся, — только и сказал он, увидев, что девушка несколько медленней чем положено принялась исполнять его просьбу. — Повернись ко мне спиной. Она вздрогнула, завязала свои ленточки и быстро обернулась, едва ли не дрожа всем телом. Почувствовав как шеи касаются холодные пальцы она съежилась, но несколько расслабилась, когда они лишь легко стали скользить вниз, почти неощутимо касаясь её кожи. Ладони мягко сомкнулись на ребрах, и не отрываясь начали медленно опускаться ниже, касаясь сперва бедер, затем колен. Дазай, не церемонясь, поднял её юбку и под легкий вскрик меланхолично рассматривал белое атласное белье из тонкой шелковой нити. — В прошлый раз ты надевала более простой вариант, — едва ли слышно, произнес он. — Что случилось? Ты решила удивить меня? — Там спереди… — чуть запыхавшись, она остановилась и, сделав медленный глоток воздуха, продолжила: — Там спереди… пощупайте. Не став противиться, Дазай скользнул пальцами, пропуская руку через её нешироко разведенные ноги. Ткань на лобке была чуть шершавей, на ней угадывался какой-то рисунок. — Это гипюр, — отвечая на его вопрос, проговорила девушка, — цветы вишни и небольшие узоры. Тц… Она крепко сжала зубами нижнюю губу, когда почувствовала легкое покусывание с внутренней стороны левого бедра. Облизнув кожу, мужчина потянулся языком выше, на этот раз кусая складочку под ягодицами. Он не опускал её нижнее белье, а как бы делал это через него, облизывая и прикусывая мягкую ткань. Подол юбки накрыл его с головой, и пока Дазай, стоя на коленях, уже тянулся руками к тонкой талии, девушка чуть прогнулась в пояснице, не совсем понимая, почему он трется носом и губами выше положенного места. Как раз между ягодицами. — Могу я взять тебя ссади? — скинув подол со своей головы и поднявшись, спросил Дазай. Лицо его раскраснелось, губы несколько припухли, и он дышал через рот. — Берите как вам угодно… — Нет, ты не поняла. Говоря «ссади» я имел в виду именно то, что сказал… — Что? — девушка обернулась, натыкаясь на его, чуть взволнованный взгляд, понимая, что он имеет в виду. — Простите, но я еще не пробовала так это делать, боюсь причинить вам боль.  — А говоришь таким тоном, словно страшишься только за себя… — Однако же не я требую невозможного. Господин Дазай, почему вы вдруг попросили об этом? Но Дазай не успел ответить. И его слова, и как ни кстати обострившееся мысли, прервала трель входного звонка. Тихо прошипев что-то себе под нос он вытащил телефон и, не поднимаясь с колен, начал разговор. — Что? — казалось, его удивлению не было предела. Брови поползли вверх, взгляд выглядел потерянным и нижняя губа весьма открыто и нескрываемо вздрогнула. — Ты уверен, что он хочет именно этого? Короткий ответ и еще один вздрог. Дазай сбросил вызов, громко хлопнул крышкой, закрывая мобильный и быстро поднявшись взял девушку под локоть, несколько грубо ведя её за собой. Открыв дверь, он выставил её и, выйдя сам, тихо прикрыл дверь, несколько секунд смотря на железную ручку. — Что-то случилось? — тихо спросила горничная, скрестив ладошки на груди. — Или я сделала что-то… Дазай не ответил. Он круто повернулся, быстро зашагал вперед, но резко остановившись, бросил через плечо: — Придешь вечером. Затем вновь повернул голову и торопливым шагом вышел на лестницу.

***

Дазай был не в себе. Телефонный звонок прервал его на, казалось бы, обычном деле, но только не в этот раз. Он ничего не почувствовал, совсем ничего, и от этого осознания его внутренне беспокойство усилилось еще больше. Когда он только увидел эту горничную, всего на мгновение в его теле вспыхнул былой огонек. «Я могу… вот вновь же я могу потеряться в ком-то, хотя бы на мгновение, и избавится от этого щемящего чувства в груди», — думалось ему, пока вел с ней разговор. Однако, как бы он не старался себя пересилить, даже мягкая обнаженная женская кожа не вызвала у него желание, не было ни трепета, ни жара, ничего… Совсем ничего, словно он ласкал её не руками, а своими собственными омертвелыми конечностями, пальцы которых не могли ничего ощутить. И это было ужасно. Дазай позволил себе пустить эту девушку лишь потому, что хотел убедиться в некотором аспекте своих чувств. Он её с самого начала не хотел, но она была женщиной и желание могло проявиться в процессе его игры, его стимуляции, он мог вынудить себя возбудиться в конце концов. Но не отреагировал, что мгновенно его отрезвило. Его охрана на другом конце провода оповестила его, что, оказывается ему пришло приглашение на чай. От босса. Это был лишний повод прокатиться на машине, потому что нужно было ехать в центральный офис, но, черт возьми, до чего же не хотелось этого делать. Уже поднимаясь на лифте, и всматриваясь в силуэты города, Дазай думал о расположении этой башни. Она была центральной, самой высокой в городе и при некоторых обстоятельствах стала бы прекрасной мишенью для подрывников. Неважно, с воздуха бы падали бомбы или закладывались под землей. Сдобный заряд тротила превратил бы это возвышающееся над его головой бремя в тонны камней и мусора. Лишь от одной этой мысли он криво и как-то по-особенному хищно улыбнулся. Ему не нужно было докладывать о своем приходе: любые двери здания распахивались перед ним без лишних вопросов. Стояло фигуре в черном пальто появиться в коридоре, как охрана без единого звука пропускала его вперед, не смея бросить на него и короткий взгляд. Этот пугающий своим внешним видом юноша считался в их кругах самым опасным человеком, с которым при любых, даже проигрышных обстоятельствах, нужно было считаться. Как это бывало и раньше, Дазай несколько секунд смотрел вперед себя, не решаясь сделать тот шаг, с которым одновременно открылись бы двери, но, не имея выбора, вынужден был пойти вперед. Старинная, вырезанная из красного дерева дверь распахнулась, пропуская его внутрь. Теперь дышать было просто невозможно. Когда-то, примерно года два назад, Дазай еще не так брезговал приходить сюда. Тогда мафия еще восстанавливала свое имя, бросаясь преимущественно в те битвы, которые имели название самых кровавых сборищ. Осаму был особым гостем на таких пирах, и часто бывало, что все отчеты проходили через его руки. Он не брезговал самыми грязными методами, чтобы получить победу, но они никогда не были глупыми. Дазай старался принести победу как можно меньшим количеством принесенных ради неё же жертв, а вот Мори… Босс слишком много убивал, и эти потери насчитывались не десятками, а сотнями. Его отношения с так называемым приемником никогда не были ни нежными, ни дружескими. Скорее скрытно-агрессивными и полными презрения со стороны младшего подчиненного. Дазай ненавидел Мори-сана… — Здравствуй, Дазай-кун. Осаму поднял глаза, встречаясь взглядом с такими же темными, как и у него самого, глазами. Он был в двух шагах от босса и чувствовал под ногами мягкий ковер. «Словно утопаю в вязкой земле, задыхаюсь в болоте», — было подумал исполнитель, когда попытался не так нервничать. Виду он конечно не подавал, но легкую дрожь его пальцев все же можно было заметить. — Я так рад, что ты здесь, — с легкой хрипотой проговорил Мори и улыбнулся. Лицо Дазая не показало никаких эмоций. — Ты так редко бываешь здесь, что порой я сильно скучаю. Это напоминает мне те редкие, в последнее время, минуты, когда я обучал тебя некоторым своим познаниям. А теперь ты, один из моих высших подчиненных, принимаешь решения самостоятельно, чем несказанно радуешь многих, кто идет за тобой. В глубине души, Осаму всегда проникался неким подобием уважения к этому ужасающему, расчетливому стратегу. Холодный рассудок портового босса мог производить расчеты на несколько вариантов, и почти всегда все они оказывались успешными. Но как человек, этот монстр вызывал презрение, потому что Дазай знал его, знал все его методы, часть их общей истории. Он видел в этом человеке то, что отчасти сделало его таким, каков он есть сейчас. — Вы звали меня, — меланхолично проговорил Осаму и отвернулся лицом к окну. Было три часа дня, и пепельные облака яростно закрывали солнце. — Ты никогда не думал, что маниакальная ненависть Накахары Чуи к такому, как ты, вызвана ни чем иным как обыкновенной завистью к твоему выгодному и завидному положению? Дазай не смог удержать себя и бросил резкий взгляд в сторону Мори. Тот слегка приподнял левый уголок губ, как бы намекая на улыбку, и его глаза чуть оживились. Исполнитель не мог удержать в себе клокочущую в груди ненависть и чуть оскалился, лишь едва приоткрыв губы, сильно сжав зубы. Это веселило Мори. — Знаю, что не любишь, когда я затрагиваю твою «собственность», но, зная Накахара о том, что ты втайне его так называешь, не стал бы он тебе мстить? — Вы звали меня, — еще раз, но гораздо более приглушенно, повторил Дазай и сузил глаза. — В чем дело? Есть проблемы? — Да, — весело воскликнул Мори и поднялся. Дазай молча последовал за ним. Огай сел за свой рабочий стол, по привычке скрестив между собой пальцы и посмотрел на Дазая. — Слышал, что в Токио с тобой приключились проблемы. — Нет, это не так… — И что на тебя было совершено нападение, — как ни в чем не бывало, продолжил босс. «Чертов Чуя, — подумал Дазай, — протрепался все же… Даже Акутагаве хватило ума держать рот закрытым…» Он с отсутствующим видом бросил короткий взгляд на удушающе красную расцветку комнаты, хотя этот бордовый оттенок не слишком его нервировал. Просто комната богатого и влиятельного человека. Просто этого человека он принять никогда не сможет… — Дело не в том, как тебе удалось выжить, — неожиданно серьезно сказал босс, — тут есть нечто иное. Наши токийские партнеры подозревают тебя в совершенном на них нападении, четыре дня назад. Глаза Дазая расширились, а пальцы непроизвольно дернулись. — Что? — тихо переспросил он, не веря тому, что услышал. — Нападении? — Да, — так же тихо ответил Мори. — Смотри. Босс вытащил из нижнего ящика увесистый конверт и, перевернув его, высыпал содержимое наружу. Дазай увидел, что это были записи с отчетами, несколько флешек и около десяти фотографий. Самая ближняя, что скользнула к нему на край стола, вызвала легкое недоумение и причину немедленно взять её в руки. — Тебе знакомо то, что ты видишь? Дазай, казалось, вопрос этот не расслышал. Он рассматривал размытое, однако более-менее четкое фото, на котором была видна фигура в полный рост. Длинные волосы прикрывали почти весь профиль лица, словно человек был заснят в движении. Длинное черное пальто доходило почти до большеберцовой кости и руки держали какое-то продолговатое оружие. Однако не это смутило его. Фигура, заснятая в черной тени, больше всего походила бы на него, если бы не рост и длинные волосы. Это определенно была женщина. — У неё в руках… — продолжение фразы застыло на губах и пальцы крепче сжали краешек фото. — Катана, — медленно проговорил Мори, смотря на Дазая в упор. — Я расскажу тебе, что случилось. Дазай перевел свой взгляд на него и, не отпуская фото, начал внимательно вслушиваться. Как он понял, речь каким-то образом затрагивала то недавнее собрание исполнителей, на котором он присутствовал. — Твоё поведение на нём было губительным для нас всех, — громко сказал Мори, все еще строго смотря на него. — Эти вызывающие движения, полное отсутствие внимания, да еще ты позволил себе так ничтожно и жалко показать как тебе скучно, что ты даже заснул! Исполнители организаций были недовольны, даже слишком… — Я не делал ничего предосудительного, — спокойно ответил Дазай, — я сидел за одним столом не с котятами, а дикими злобными гиенами, и не обязан был вести себя благоразумней, чем требовалось. Я был таким же, как и они. — Нет, не был! Ты представляешь собой наш филиал, всю нашу систему. Знаешь в чем причина моего гнева? — Нет! — уже более вызывающе, в тон ему ответил Дазай. — Я хочу знать, что это было за нападение, и причем тут я! Мори несколько напрягся, не слишком вызывающе, однако все же заметно. Он медленно опустился в свое кресло и тихо вздохнув, продолжил: — Четыре дня назад в Токио произошло два конфликта. Инцидент затронул и одного из исполнителей. Думаю, ты знаешь, о ком пойдет речь. Еще одна фотография скользнула к Дазаю, и тот увидел на изображении лицо исполнителя босса Токийской мафии, Митарая (упоминание в 22 части). — Он? — с легким удивлением спросил Дазай. — А что… — Митарай мертв, — глухо ответил Мори, скривив губы. — И еще двое таких же как он. Во втором конфликте были задействованы эсперы высшего уровня. Инцидент затронул около тридцати человек, включая исполнителя. Их всех перерезали на старом оружейном складе, в окраинах Токио. Дазай внимательно слушал, однако ничего не отвечал. Его неожиданно начал бить озноб. Первая фотография, что он все еще держал в руках вздрагивала и тряслась, будто он сам был в лихорадке. Перед глазами плыли образы улиц, каменных стен, лица его подчиненных, образы и черты Накахары и Рюноскэ… Дазай слегка пошатнулся и, медленно повернувшись, пошел в самый центр комнаты, присев в оббитое красной тканью кресло-трон. Подвинутая к нему чашка чая быстро оказалась у него в руках. — Кто мог совершить организованное нападение на исполнителя босса токийской мафии? — все еще дрожа всем телом, проговорил Дазай, сцепив пальцы на фарфоровой чашке с бледным лиловым узором. — А кто сказал, что это было организованное нападение? — ответил Мори, стоя у Дазая за спиной. — Убивший их был одиночкой, Осаму. И другая сторона подозревает, что это был… именно ты. Мори обошел все еще неподвижно сидящего Дазая и пристально посмотрел на него. Осаму поднял глаза и неожиданно его взгляд несколько просветлился. — Меня? — с легкой улыбкой проговорил он. — Меня? В подозрении нахожусь я? И это притом, что я вернулся из Токио задолго до самого нападения?! — Не кипятись, Осаму, — смягчив черты лица, Мори отвел от него глаза. — Я не сомневаюсь, что в этом неблагородном деле ты чист, однако… Однако что-то мне мешает быть уверенным, что в этой кровавой бойне ты не замешан. — Да что за чушь? — вскипел Осаму, резко поднимаясь и опрокидывая чашку на пол. — Какого черта, Мори-сан? С какого рожна я в подозрении, что еще за дерзость… — Ты знаешь эту девушку? — подойдя близко к нему, спросил Мори. Дазай замер. Его злость, и та, казалось бы, пришла в ступор. Он с широко распахнутыми глазами смотрел на босса, и казалось, не видел его. Темная радужка глаз неожиданно стала отливать зеленым оттенком, что неприятно напугало его и мгновенно отрезвило. — Это без сомнения был эспер высшего уровня, — все еще смотря в упор на него, продолжал Мори. — Удивительным было даже не то, что убийства были проделаны в одиночку. Камеры наблюдения перешли в безопасный режим, когда кто-то вырубил сеть и все системы перешли в режим безопасного восстановления. Но кое-что удалось записать на пленку. Никто из эсперов не сумел использовать против этого человека свои силы, они были зарезаны как свиньи всего за пятнадцать минут, это притом, что в здании было тридцать охранников и четыре одаренных, одним из которых был Митарай. — Это невозможно, — прошептал Дазай, все еще находясь в ступоре, — как же… — Ты должен быть осторожен с тем с кем близок и… очень близок, — неожиданно мягко сказал Мори, проведя рукой по его волосам, — эта девушка, кто она? Ты нанял её? Признайся, это твоих рук дело? Босс был взволнован; Дазай был напуган. Их стычка была близка к развязке войны, и чем сильнее Мори загонял Осаму в угол, тем больше вынуждал Дазая сходить с ума. Он не мог знать, что в голове его приемника творились ужасные вещи, и именно сейчас, когда бледность покрыла его лицо, а глаза судорожно вцепились в одну точку. Дазай чувствовал за спиной холодное дыхание, руки будто были погружены в ледяную воду и тихий писк разрывал ему уши. Бедное, бедное дитя… Если не можешь жить — иди и утопись… — Я ничего не знаю, — в бреду шептал Дазай, почти падая на колени, — я ничего не знаю… Им овладел жуткий страх, словно в преддверии близкой смерти. Колени задрожали, взгляд помутился и только сильные руки Мори все еще держали его. — Ты это сделал? — Нет… — Ты отдал приказ? — Я ничего не делал! — перейдя на высокую ноту, с последних сил прокричал Дазай. — Я не знаю этого человека, никогда не знал ранее. Это… это чума, разъедающая меня… Я не могу вспомнить, это слишком больно чувствовать, предаваться этим воспоминаниям. Он упал, больно ударившись головой, и почти сразу же отключился. Его губы дрожали, из глаз текли слезы и руки были поджаты к груди так, как это делают маленькие дети. Ладонь по прежнему смыкала фото. Мори опустился рядом с ним, прощупал пульс на запястье и высвободив фото из зажавших его пальцев внимательно посмотрел. Да, со стороны, если бы не длинные волосы, можно было подумать, что это был Дазай. Левая рука, сжимающая рукоятку катаны, была чуть отведена в сторону. Сразу угадывался высокий рост и ровная осанка. Убийца вершил свой суд с хладнокровным спокойствием. — Что же ты за дьявол?.. — тихо проговорил Мори, другой рукой гладя Дазая по голове. Он знал, что у него бывают такие нападки в моменты сильнейшего эмоционального потрясения и не был удивлен его падению. Это не был бы Дазай, если бы реакция на этот кошмар сменилась бы безразличным унынием. Мори встал с колен, в намерении подойти к столу и вытащить из ящика нашатырный спирт. Я буду хорошим… Даяна, я буду хорошим…

***

Пригород Токио 5 утра — Пожалуйста… — дрожащий мужской голос шептал куда-то в темноту. — Пожалуйста… я же сказал всё что знаю. Пожалуйста… Привязанное к трубе тело дрожало, пока окровавленные губы шептали молитвы. В нескольких метрах от него, прямо возле разбитого окна, с безразличным видом всматриваясь в подступающий рассвет, стоял человек. Полы длинного пальто развивал сильный сквозняк, пока взгляд несколько неуверенно и даже сосредоточенно следил за предрассветным небом. Серые дымчатые облака не пропускали через себя те яркие оттенки алого, что обычно видны, когда восходит солнце. — Да замолчи ты, — прикрикнули на него, — надоел со своими воплями. Ты мешаешь мне насладиться видом… Взгляд был вновь обращен на линию горизонта, но затем же медленно скользнул вниз. Это был пятый этаж давно разрушенного жилого дома, кирпичные стены которого были покрытые трещинами и пробоинами. На бетонном полу багровели брызги крови смешанные с рвотой, потом и осколками битых бутылок. Лишь в одном месте, в самом уголку, где почему-то были небольшие горбики с землей, виднелись ростки каких-то растений и маленькая, почти незаметная стебель с закрытой головкой цветка. Это был колокольчик. — Если бы твои собратья по оружию послушались бы меня, им бы не пришлось так быстро отдать концы. Похоже, и насчет тебя выбора у меня не остается… Голос звучал медленно, безразлично, даже тоскливо, скучающе. В нем не было ни высоких, ни низких нот. Она обернулась, полы пальто поднялись и взмахнули в воздухе. Взгляд был обращен на пленника. Этот был тот взгляд, с которым люди безразлично, почти апатично не воспринимают чужую беду вокруг. Как вид котенка с перебитой лапкой. Ты пройдешь мимо, погруженный в свои мысли и даже не заметишь его боли, словно и сам являешься чем-то неживым и неестественным. — Я же все сказал, — с широко открытыми глазами, продолжал пленник, — все отдал, все к чему у меня был доступ. Не убивай меня… — Ты мне ничего не давал, — печально улыбнувшись, ответила девушка, — ты скрыл от меня всё, что только мог, к тому же подставил, устроив ловушку. А ведь я верила тебе, Митарай… Темно-зеленые глаза столкнулись с такими же, только светло-зелеными и мягко возложив ладонь на светлые волосы, Даяна грубо сжала на них пальцы, поднимая его лицо ближе к себе. — Ты правда удивителен, жаль лишь, что так и не решился предать своих людей. Но скажи мне одну вещь: почему несмотря на свою ненависть к нему, ты отказался давать мне компромат на его организацию. Митарай молчал, с ненавистью впившись в изумрудные глаза. Его тело задрожало, губы предательски дрогнули и завязанные вокруг балки руки дернулись. Однако уже через секунду он внезапно помрачнел, все еще не отводя взгляда от зеленых глаз. В его собственных глазах читалось нечто, больше похожее на раскаяние и сожаление. — Он не должен умирать, — тихо ответил он, подразумевая под своим ответом нечто большее, чем простое возможное убийство. Митарай не любил Дазая, даже больше — ненавидел каждой клеткой тела. Тот был успешен. Тот вырвался на головокружительные высоты в столь раннем возрасте, и многие не желали быть под его началом. И Митарай тоже не желал, даже на вот таких вот редких собраниях. Однако он не мог не чувствовать ту скорбь, что читалась между тихими, хоть озлобленными ответами исполнителя. Дазай однажды так посмотрел на него, словно был счастлив, что нож направлен в его сторону. И мужчина это заметил, придя в пораженное недоумение. Дазай улыбнулся тогда, мягко опустил веки и ушел, не сказав ни слова… Лучи предрассветного солнца коснулись его лица, задев правый подбитый глаз. Парень едва ли улыбнулся. Его душу переполнила радость, за еще один наступивший рассвет. — Да, — согласившись с ним, тихо ответила девушка, — действительно не должен. Она отпустила его волосы и, круто повернувшись, встала на самый край разрушенного здания. Митарай был мертв. Его застывший взгляд отражал в себе восходящее солнце. Легкая улыбка коснулась губ девушки. — С нетерпением жду нашей встречи, Ёдзо… Пошатнувшись назад она с громким стуком упала на бетонный пол, пока за закрытыми веками проносились последние воспоминания Митарая о встрече с исполнителем… В этом мутном потоке из чужих и собственных мыслей, перед глазами возник образ внутреннего механизма часов, который пришел в движение ровно в тот момент, когда воспаленный ненавистной страстью к самому себе взгляд застыл в мертвой точке, восхищаясь и страдая от собственного превосходства.