Сияние диких роз

Меня ждет война, которую я не могу остановить. Каждый раз, отдаваясь порывам своего сердца, я понимаю, что попал в дьявольские сети. Этот демон, с красными, потемневшими от беспричинной злости, глазами, уничтожит меня, как самая свирепая и опасная сила на земле. Он не может ничего, и в то же время способен на все. Когда я смотрю на него, мне кажется, что шелковые веревки стягивают мое горло; сперва всегда нежно, а затем они с особой жестокостью вспаривают мою кожу, мою плоть, все мое существо. Он меня не любит, он не может меня любить… И, тем не менее, когда в дверях или темных коридорах возникает его силуэт, я не могу сдержать волнующую дрожь в кончиках пальцев, коленях, груди… Почему он приходит ко мне, чего хочет? И внезапно, неожиданно для себя я понял, что его сердце, его хриплый, воющий по ночам голос гоняется за отблесками своей собственной боли. Я для него как собственное отражение, скривленное в разбитых осколках. Однажды он сделает мне очень больно, и тогда я вступлю с ним в равный бой, один на один. Выиграю я, или проиграю, неважно. Я сделаю больно настолько, насколько смогу. У этих чувств нет будущего. Есть лишь лживое настоящее, словно медленно действующий яд. Я буду упиваться им, сколько выдержу, сколько сможет моё тело, а потом… потом я умру на его руках, пока он будет отнимать моё дыхание своим последним поцелуем…

Записи Акутагавы

***

«Я хочу знать, люблю ли я тебя. Если неожиданно я исчезну, не держи на меня зла. Я должен быть уверен в своих чувствах. Если моё сердце будет продолжать разрываться от тоски — я вернусь. А после, решай сам: убьешь меня, искалечишь, изувечишь моё лицо, глаза, губы… Я молча снесу всё, потому что это сделаешь ты, а не кто иной…»

Токио. Несколькими месяцами ранее. «Иногда мысли походили на тягучий сладкий шоколад, а сознание — на белеющие реки молока. Я даже не особо понимаю, зачем думаю об этом, что за бред? Почему я здесь?..» Ровная медленная затяжка и упавший на пальцы пепельный мост от давно не струшенной сигареты причиняет боль. Дазай в удивлении смотрит на свою кожу, отмечает давно лопнувший волдырь и попавший на неё пепел. Странно, совсем не больно почему-то… — Дазай-сан? К нему обратились, и он с ленцой поворачивает голову. — Пора. Да, черт возьми, пора. Двери черного джипа распахиваются (все четыре) и наружу быстрыми движениями выползают люди в черных костюмах. Как все типично: черные галстуки, белые воротнички, несмотря на присутствие ночи все равно носят очки. Осаму брезгливо поморщился и, достав новую сигарету, вяло произнес: — Огня мне. Тут же самая близкая к нему рука чиркнула зажигалкой, отчего-то радужно-малинового цвета и глубоко затянувшись, Дазай почувствовал облегчение. Это был другой табак, завернутый в плотную по составу, но хорошо возгораемую бумагу чисто белого цвета. Свинцовая голова начала таять и исполнитель почувствовал, что все же еще может дожить до утра. Если бы только побочный эффект его «лечебной марихуаны» не сработал раньше положенного срока. Они вошли через заднюю дверь, полностью облезлую от дождя и влаги. Ржавые петли заскрипели, когда её с нажимом открыли, и Дазай ступил внутрь, почти сразу же зацепившись за полуметровый порог. Это было подземное помещение старого, уже давно неиспользуемого склада невостребованной техники. Идеальное место, чтобы заманить в ловушку и, не пачкая рук, надежно убить. Так он думал, но точно знал, что сегодня этого не случится. Просто знал, без разъяснений. Его мозг был славен тем, что просчитывал итог действий на два шага вперед, что позволяло ему вернуться живым с самой кровавой перестрелки, что, к слову, его несказанно огорчало. — Представитель Мори-сана — Дазай Осаму, исполнитель Портовой мафии Йокогамы. Дазай стойко перенес это траурное, по его мнению, приветствие и во главе своей свиты из пятнадцати хорошо подготовленных людей подошел к краю стола. На другой стороне возвышалась огромная, почти стокилограммовая туша лидера Токийской мафии и за его спиной собралось порядком около пяти наемных эсперов. Так, на всякий случай. Слух о кровожадности и хладнокровности Дазая Осаму уже давно вышел за пределы Йокогамы и эти слухи подогревались неким демоническим окрасом, ибо тот, кто хоть однажды испытал на своей шкуре методы исполнителя Портовой мафии, точно понимал, что, если ему удалось выйти живым больше он никогда этого испытать не захочет… — Вашими руками было убито около сорока моих людей, — начал босс Токийской мафии, отмечая, что холодный и расчетливый юношеский взгляд несколько тревожит его душу. Он видел молодого, одетого в темные, если не сказать, мрачные тона, юношу, что больше был похож на подростка. Его руки безвольно опускались вниз, бинты на запястьях были пропитаны кровью, точно так же как и повязка на глазу. Взгляд был отрешенным, даже пустым, ленивым и скучающим. Однако темные карие глаза то и дело поблескивали, когда он невзначай проходился взглядом по сальному лицу босса. — Вашими стараниями, — от чего-то миролюбиво и даже немного улыбаясь, ответил Дазай и уголки его губ издевательски дернулись, — ведь вы не отрицаете, что недоверяя мне поставили для моей поимки несколько ловушек. Это было так грубо с вашей стороны, что я решил сделать ответный подарок на такой призыв щедрости. Большой железный стол, что разделял их, не смог удержать хоть одну из сторон, если бы началась атака к нападению. Дазай еще более издевательски улыбнулся и Токийский босс несколько растерялся. Вид у юноши был полубезумен, если вообще человечен. Красновато-карие глаза сверкали, точно алые угли и ровный ряд белоснежных зубов показался в этой победной улыбке. — Но, знаете, — продолжил Осаму, скрестив руки на груди, — я вовсе не злопамятный, даже не зловредный. Я верю, что вы просто предохранялись от возможных действий, но ставить ловушки на меня… боже, такого даже наркоторговцы не прощают. Скажите, — он поднял взгляд и сделав каменное лицо почти шепотом, но очень низким голосом спросил: — Кто я по-вашему? От этого зловещего полурыка внутри босса что-то надломилось. Резкая боль в позвоночнике и неестественно задрожавшие колени — вот что он почувствовал, когда Осаму задал ему этот вопрос. Без страха, без какой-либо ненависти. Это был тот тон, с которым в древности оглашали бы выбор пыток для заключенного, либо же объявляли о смертной казни. Так, словно это совершенно обычное действие. — Это была ошибка с моей стороны, — наконец-то произнес босс, но не отвел взгляд. — Я недооценил своих новых партнеров. — Вот как? — несколько склонив голову, удивился Дазай. — Веди я эти переговоры от себя, дело было бы дрянь. Никто бы не вышел отсюда живым, возможно, даже я сам, но сейчас не про это. Демонстративно намекая на то, что его ущемили в правах, Дазай несколько перестал контролировать свою речь, ставя свое положение на поверхность тонкого лезвия. Исполнитель чувствовал лишь ярость за свою недооцененность, за то, что его посчитали слабым дураком. И это злило настолько, что его неестественный оскал испугал даже его собственную охрану. Однако, почти сразу же придя в себя, он щелкнул пальцами и на стол бухнулась большая спортивная сумка, молния которой была сломана. — Подарочек от нашего босса в счет будущей дружбы организаций, — мрачно объявил Дазай, презрительно смотря вперед. — Больше мне нечего добавить. Удачи… В сумке было около шести голов враждующего с Токийским боссом клана якудза, что, несомненно, принадлежали самым известным его представителям. Босс оскалился, понимая, что дружба с Йокогамой и его будущим главой обеспечит не только защиту, но и этого высокомерного ублюдка, что за какие-то четыре дня сумел поймать и обезглавить его самых сильных врагов…

***

Йокогама. Наши дни. Шел сильный дождь. Ливень отбивался от плоских крыш, создавая шероховатый неровный звук и подтаявший на обочинах снег превратился в черные, отдающим красным возле бордовых неоновых вывесок, лужи. «Акутагава, Акутагава, Акутагава…» Дазай сидел под каким-то деревом, поджав под себя колени, а голову зажав внутренними сторонами локтей. Он все ниже опускал её, от чего шейные позвонки невыносимо болели, налившись молочной кислотой. Он боялся поднять голову, боялся обратить свой взгляд на ночное небо. Резкие раскаты грома все чаще пугали его, вынуждая тело дрожать, а губы трястись, словно в лихорадке. Он отчаянно стучал зубами, в счетной попытке согреться самостоятельно, но выходило только хуже. Насквозь промокшая одежда вцепилась в тело, словно вторая кожа, смоченные в дождевой воде бинты чувствовались словно скотч, которым его обмотали. Дазай плакал. За его спиной горели фонари, какая-то вывеска, и все освещалось красным оттенком. Красный, красный, красный… Как кровь, что он пролил, как человеческие жизни, что он отберет… После разговора с боссом он едва ли не лишился рассудка. Его тело, всё его существо открыто бунтовало против внезапно нахлынувших воспоминаний, и чувство, будто он потерял что-то важное, не покидало его. Теплые руки, касающиеся его лица, тонкие пальцы, что пытались согреть заледенелые и потерявшие свой алый оттенок щеки. Ласковый, по матерински нежный голос, что звучал в темноте словно музыка сирен. Дазай глубоко дышал и не мог понять, откуда он может знать этого человека. Чувство было такое, словно он придумал это по-детски наивное существо, что смотрело на него не с презрением, а с глубокой, разъедающей душу тоской… Неоновые вывески в темноте озарились темно-синим цветом, и если бы кто-то смотрел на сидящего под деревом юношу с другой стороны улицы, ему бы казалось, что по обе стороны его плеч подсвечивают сине-красные бесформенные крылья. Людей почти не было. Не могло быть в это время. Редко проезжающие машины совсем не замечали Дазая. «А она бы заметила, — подумал он, поднимая глаза на мутные потоки бегущей в канализационную решетку воды, — погладила бы, может быть… А может и убила…» Он взвыл, не зная, куда себя деть и чувствуя, что проигрывает собственному состоянию, отчаянно сомкнул на лице свои ладони, сильно впиваясь пальцами в свой лоб. — Холодно… адски холодно, одиноко, бессмысленно… Внезапно он что-то почувствовал. Сделав жадный глоток воздуха, Дазай повернул голову влево и увидел среди неоновых огней медленно приближающуюся к нему фигуру в черном. Голова человека была скрыта под традиционным, красного(!) оттенка зонтиком из бамбуковой ткани, и когда тень подошла к нему поближе, Дазай увидел, что это был тот, кого он больше всего ждал. — Рюноскэ… Акутагава с волнением смотрел на него. Дазай видел, что его черный плащ промок, а с волос крупными каплями стекает вода, хотя он и был под зонтиком. Во всем существе Акутагавы читалось сожаление, но не презрение. Он смотрел на Осаму так, словно пришел сюда только ради него. И эта доброта несказанно тронула холодное сердце исполнителя. Не ожидая от себя подобного выпада, Дазай привстал на колени и сильно оттолкнувшись от земли резко бросился вперед, заключая того в крепкие, почти душащие объятия. Ему нужно было тепло, хоть от кого-нибудь, да кого угодно, лишь бы не оттолкнули, не презирали, не отвергли. — Если тебе неприятно, — шепотом твердил Дазай, угадывая знакомый запах сладкой хурмы на губах Рюноскэ, — то оттолкни меня, немедленно. Ударь, и побольнее, прошу тебя. Если чувствуешь неловкость, если не хочешь, чтобы я тебя касался, возьми оружие и рань меня, куда только пожелаешь… Осаму плакал, давясь собственными слезами и не дождавшись ответа, крепко поцеловал его, смыкая свои холодные губы с его, более горячими и живыми. Было тепло, очень тепло и сладко. Рюноскэ не противился. Он прижал к себе подрагивающее тело Дазая и все его действия немым шепотом твердили: «Я здесь… я твой дом, твоя мечта, твое утешение. Я не уйду и не покину тебя…» Он пытался привстать на носочки, чтобы еще раз поцеловать Дазая, но тот крепко обхватил его за шею, плотно прижимаясь грудью к его груди, будто хотел пропустить через себя удары его сердца. Дазай не отпускал, очень боялся и дрожал всем телом. Плакал, положив подбородок на плечо Рюноскэ и его пальцы крепко ухватились за ткань черного плаща. «Убей меня… убей меня…» — рыдал Дазай, пока горло сдавливали натужные всхлипы. На свое счастье он чувствовал, что его не отталкивают. Лишь что-то теплое коснулось его шеи там, где он однажды носил маленький поцелуй…

Я хочу любить тебя как можно дольше, со всей погрешностью своей души. Касаться мягко, по возможности неловко, и ты поймешь, в каком смятении я задыхаюсь в крик. Блуждать меж чарами и трепетом той ночи, изрезать кровью нарастающую боль, и лезвие, что как слеза скользит на коже, и взгляды, что блуждают в мире снов… (письма Акутагаве)

***

«По улицам, мостовой уже бродил не я, а какой-то многоликий призрак меня прошлого. Но в любой своей роли он был неизменно жалок…» В чем бы заключался смысл тех пропащих писем, что влюбленный пишет своей возлюбленной? Ни в чем. Совершенно ни в чем, это лишь пустые слова изгнанника, что стремиться ублажить крохи своего утраченного, давно забытого достоинства. Кому писать письма, если не блуждающему ветру в пустыне, что, даже убивая тебя, все равно даст больше любви, чем блудница, извивающаяся на твоем теле за золото или серебро. Что даже запахи свежескошенной травы, что впитала в себя солнечные лучи, будут чувствоваться лучше, чем самые дорогие и изысканные духи, легкий оттенок которых угадываешь меж ложбинкой груди, в которую не спеша, лишь пытаясь забыться, зарываешься заплаканным лицом… Диван едва слышно скрипел под тяжестью двух тел. Одна из подушек, невзначай сброшенная на пол, поймала на себя тонкое полупрозрачное женское белье из дорогого гипюра. Его черный оттенок приятно констатировал с темно-фиолетовой тканью маленькой подушки. — В каких объятиях приятней всего оказаться? — тихо шептал Дазай, зарываясь носом в мягкие, чуть пахнувшие корицей волосы. — Где тебе приятней всего быть?.. Он любил эти ничего не значащие разговоры и в свое время придавал им большее значение, чем самому процессу любви. Но и любовью это трудно было назвать. То, о чем пишут в книгах, журналах… что угадывается на карандашных рисунках, под точными движениями художественной кисти… Осаму понимал, что все это время не думал о малышке горничной. Он представлял совсем другого человека, которого с пылкой страстью целовал под дождем. В его памяти все еще хранился вид открытого красного зонтика, что упав на землю, потерялся среди многочисленных луж. Эта картина настолько его возбудила, что он даже не заметил, как все его естество сильно сжало податливое женское тело… — Господин Дазай, — шептала горничная, позволяя ему крепко держать себя за руки, — господин… Нет, это не тот голос, совершенно не тот тон, и он знал об этом. Знал, что желает другой кожи, знал, что чувствует себя несчастливым, словно совершая насилие над самим собой лишь вкусив этой белеющей в темноте плоти. Её грудь была светлого оттенка, потому что она её пудрила, как когда-то это делали японские девушки. Пудру изготавливали из белого «жемчужного» риса и, смешивая с некоторыми элементами, придавали ей особый цвет и запах. Но сейчас это не имело значения. Важно было лишь то, чего ты хочешь, а хотел он совсем другого, и знал об этом, хотя совершенно не стыдился того, что делает. «И обнимать тебя, и целовать и много, много-много раз это делать. Но не тебя. Не ту, что подомной…» Кожа не была нежной так, как ему этого хотелось. Глаза не сияли от подступающих слез, влага на губах чувствовалась словно соль и его внутренние раны причиняли ему боль. Не было того сладкого меда, что заживил бы их; не было той волнующей печали, что затронула бы сердце. В постели — жалкое подобие приятного, даже разочарование. Все мысли погрузились в здравый, хоть и местами больной поток, а хотелось безумия, безрассудства, паники от переполняющего тебя наводнения и если ты знал, кто может дать его тебе, но все же держишь в объятиях другого человека, ты… — …всего лишь жалок, — невнятно пробормотал Дазай, уже изрядно измучившись и почти теряя всякий интерес, — как же я жалок. Хочу умереть… Он знал, что ему могло помочь. Знал это, украдкой бросив слегка размытый взгляд за свою спину, туда, где стоял его стол. Там, где в первом ящике лежала еще не открытая бутылка виски (и как он упустил эту деталь) под перегородкой, что позволяла ящику иметь двойное дно лежала небольшая папка с кремового цвета художественными бумагами. Материал в них был такой, чтобы рисуя карандашом линии виделись плавнее, глубже, буквально извивались в процессе рисования. И то, что было изображено на рисунках, скрашивало его одинокие ночи. На картине был изображен юноша. Прекрасный юноша с худым, едва ли не болезненным телом, кожа которого натягивалась от выпирающих ребер, позвоночника, небольших холмиков тазовых косточек. Худые тонкие ноги, маленькие коленки, не налитые достаточной мышечной массой икры… но он был прекрасен, роскошен во всей своей открытости, своей болезненной худобе, едва различимых на рисунке шрамов спины. Дазай срисовывал аккуратные черты его тела, втайне приглядываясь к Рюноскэ, выжигая в памяти каждую волнующую его деталь. Он начал рисовать со спины. Вся фигура на рисунке была изображена в профиль, а сам человек на ней стоял на четвереньках, выдвинув вперед левую руку и правую ногу, согнутую в колене. Лица видно не было — его закрывали чуть длинноватые пряди волос, что Осаму оттенил, позволяя увидеть светлые кончики. Голова была чуть опущена, живот едва ли различимо втянут, словно он сделал затяжной вдох. Контуры бедер были обведены мягкой линией, чтобы фигура не казалась угловатой. Его посетила мысль нарисовать его еще тогда, когда он впервые притащил его к себе домой, пьяного и безвольного от выпитого алкоголя. И утром, увидев в местах исполосованную спину, понял, что должен сделать все, чтобы никогда не забывать вид этого полуобнаженного тела. И он смог, дважды смог: в первый раз, когда дорисовал свой рисунок и во второй, когда познал его тело. — Господин… Дазай вздрогнул и неожиданно ощутил прилив ярости. Он так и не понял, что все это время медленно двигался, пока в очередной раз забывался в своих мыслях. Отреагировал на её слова он слегка неожиданно, даже для себя самого. Его руки крепко сжали ей горло и горничная вздрогнула, широко распахнула глаза со страхом смотря в его, потемневшие от подступившего гнева. — Ты… — почти прорычал он, когда в дверь неожиданно постучали. Осаму замер, и не мигая продолжая смотреть в глаза девушки внимательно прислушиваясь. Из-за полуоткрытого окна легким шелестом начала отходить тюль, создавая легкое шуршание и танец теней, отброшенных ветвями деревьев. — Дазай-сан, это я… Дазай узнал этот голос и его мысли приняли панический лад. Тихий ответ, не требующий особого представления: Акутагава без слов мог вынудить признать себя, даже за закрытой дверью, даже когда его самого не видели. Его тихий, почти интимный шепот был очень хорошо знаком Дазаю, потому что он слышал, как этим шепотом он произносил его имя. — Вставай, — быстро сказал он, стягивая с девушки что-то вроде передника из тонкой светлой ткани и быстро вытер им себя между ног, сразу же забросив его за диван. — Выйдешь через другую дверь, она выведет тебя вниз. Он быстрым движением поднял с пола её вещи, ткнув их ей в руки, и взяв её под локоть почти рывком потянул на себя и, ступая крупными шагами, подвел её к другой стене. — Там узкий коридор, — сказал он, выдвинув вперед раздвижную ширму из бамбуковой бумаги, которую любил использовать летом от жарких солнечных лучей, подставляя её ближе к окну. — Спустишься вниз и попадешь на второй этаж, дальше разберешься сама. Шагай аккуратно, зажженного канделябра или фонарика у меня нет. Он подцепил скрытую под древком кнопку, и часть двери медленно отошла в сторону. Буквально впихнув её туда он лишь немного толкнул дверь, наверно думая, что девушка сама её закроет (с другой стороны была ручка) и еще раз проверив ширму, которая закрывала вид на этот угол, почти бесшумно подбежал в главной двери и, встав на дрожащие колени, заглянул в замочную скважину. Акутагава успел отойди лишь на три метра, когда почувствовал за собой прожигающий спину взгляд, хотя точно знал, что в коридоре никого не было. Легкая насмешливая полуулыбка коснулась его губ прежде, чем он сделал свое обычное, никогда и ничем не заинтересованное лицо, и медленно бросил взгляд через плечо. Его руки, до сего покоившиеся в карманах, были обнажены, а пальцы слегка согнутые, чуть подрагивающие от неощутимого холода. Дазай поймал его взгляд и застыл, успев лишь приоткрыть губы, чтобы с шумом выдохнуть душащий его кислород. Но не один воздух сдавливал его легкие. «Дазай-сан», — лишь одними губами пронес Рюноскэ и полностью обернувшись, сделал несколько шагов навстречу. Дазай буквально отпрыгнул от двери, но быстро сориентировался и встал возле неё, там, где бы его загораживала распахнутая половинка двери…

***

Кем он был, этот Дазай. Что в свое время увидел в нем Мори, чтобы пытаться взрастить в этом подобии человека что-то, что даже издали не могло бы казаться достойным звания «лидера Портовой мафии». Всё об этом знали, все об этом шептались. Дни Огай-доно сочтены, если Дазай будет продолжать вести свою власть, расширяя границы позволенного и совершая поступки, которые во многом перечат давно известным правилам мафиозной игры. Кто же мог знать, что из хилого, постоянно молчаливого юноши могло вырасти нечто, что станет запугивать как членов, так и исполнителей враждующих с мафией группировок и они в страхе, прячась в тени черных ночей будут выслеживать Осаму, чтобы убить, а позже, когда новоиспеченный исполнитель будет отправлять им головы нанятых ими же убийц, станут просить его присоединиться им. И еще не было случая, чтобы Дазай не рассмеялся им в лицо, а тайные письма с громким, почти дерганным смехом относил своему боссу и вслух читал их ему. Казалось бы, Мори должен был бы испытывать облегчение, от такой показной верности Дазая, но когда тот заканчивал читать ему последние строки, то слишком резко обрывал свою речь, поднимал свои темные глаза на босса и несколько секунд пристально на него смотрел. Сказать, что это не пугало, значит ничего не сказать. Это вызывало в душе беспокойство, подозрения и… страх. Настоящий страх того, что под кривой улыбкой Дазая скрываются намерения, которые были бы созвучны со смертным приговором. И приемник не спешил убивать себя — его целью, пока еще, были другие. Сколько бы Чуя не думал об этом, в его сердце копошились змеи сомнения насчет истинных намерений Дазая. Ему было уже восемнадцать лет — весьма прекрасный возраст для исполнения своих желаний. А у Осаму они, несомненно, были, если учитывать тот факт, что он сам еще жив. Конечно, и он, бывало, срывался, но петля никогда достаточно не сдавливала его шею, а пистолет почти всегда был разряжен. Дазай носил оружие, вроде своего малолюбимого им пистолета, но магазин всегда была пуст. Мыслить об этом было невозможно и Чуя боялся лишь одного: его напарник вынудит его перейти на ту сторону, которая принудит его вступить в войну, или же, как Накахара иногда мог себе представить, сам Дазай в одиночку пристрелит Мори с расчетом на то, что и его самого убьют в тот же момент. То есть, терять нечего. Нужно лишь выбрать подходящий момент… — Как гадко! Чуя стукнул кулаком по рулю, слегка скривившись в лице. Он не хотел, чтобы подобные мысли закрадывались ему в голову, но чувство, что что-то должно произойти не покидало его. Какая-то неясная тревога, почти полное помутнение рассудка. Он спал всего несколько часов и его мутило, как это часто бывало, когда испытывал слабость от недостатка сна. Накахара не хотел верить, что Дазай может предать организацию, но уж слишком хорошо он его знал, чтобы всегда сомневаться в своих убеждениях. Он просто не хотел терять его, не желал, чтобы его убили или что еще хуже — сделали пленником и пытали. Если бы Чуе поручили это сделать, он без сомнения стал бы калечить тело Дазая, но вряд ли смог жить с этим. Ему иногда снилось, что он плывет вместе с Дазаем вниз по реке, и их сердца не бьются… — Страсть возлюбленных не надломить войной других, — заученно проговорил Чуя, изо всех сил пытаясь заглушить тревожные мысли. Он цитировал какие-то стихи, наверняка из Шекспировской эпохи. — И хотя ты предан ночью, днем же смотришь на других… Он мечтательно улыбнулся, поражаясь тому, как быстро он может менять пластинки в своей голове, когда неожиданный визг тормозов вынудил его широко распахнуть глаза, а в следующий момент сильное сотрясение столкнуло подушку безопасности с его изумленным лицом…

***

Бип, бип, бип… — Арх, какого черта?.. Дверь бронированного внедорожника распахнулась, и с громким хлопком захлопнулись обратно, но уже с другой стороны. — Ты слишком круто повернул, — другой, более мягкий и, судя по тональности, покладистый голос, пытался говорить успокаивающе. — Не ушибся? — Ушибешься на этих дорогах, блин, — ворчливо проговорил брюнет, бросая хмурые взгляды в сторону спортивной машины. — Проклятие… Пусть даже не рассчитывает на компенсацию, он сам в нас врезался. — Но ведь это мы нарушили правила дорожного… — Цыц! — легкий, но все же ощутимый удар прошелся по голове блондина, и он неожиданно громко ойкнул. — Ууфф, брат, ты слишком суров со мной, — потирая ушибленное место, блондин неожиданно широко распахнул глаза и бросился к спортивной машине. — Мистер, с вами все в поряд… Дверь с громким звуком отлетела в сторону. Именно отлетела, выбитая ударом ноги и довольно гладко проехалась по бордюру. — Эмм, братец, — изумленно проговорил брюнет, подходя ближе к блондину, — это точно не спортивная машина, это же Lexus. В этой стране на таких ездят только… — Черт вас дери! Громкий и глубокий в звучании вопль послышался раньше, чем на дорогу ступила нога в черном лакированном ботинке и, сделав тяжелый шаг, подогнула под собой асфальт. Чую буквально передернуло, когда он руками разрывал чертову подушку, потому что ощущение было такое, словно он вжимался лицом в свои выпрыгнувшие из грудины легкие. Он сразу же быстро осмотрелся, натыкаясь на два изумленных взгляда и сразу понял, кто именно в него врезался. «Мажоры, блин», — подумал Накахара, пока его чайник закипал от растущего гнева. — Эй, вы двое, — быстро сократив пространство между ними, Накахара наткнулся на озлобленный и почти шипящий рык со стороны темноволосого парня, что со всей ненавистью смотрел на него будто бы всем своим видом говоря: «Только подойди. Прикончу…» Другой же напротив, почти слезливо и умоляюще вцепился в него глазами, будто упрашивая ни в коем случае не пересекать разделяющую их черту. Его ладони были сомкнуты на груди, кулаки плотно сжаты и со стороны казалось, что он пытался молиться, пока темноволосое нечто словно темной аурой возвышалось за его спиной. Чуя быстро вспомнил, что он мафия, и его привилегии давали полное право отправить эту странную парочку в подводное плаванье за нанесенный ущерб. Но его тормозило то, что они были иностранцами, это было видно по европейским чертам лица, а убирание «гостей» страны восходящего солнца могло несколько усложнить такие хлипкие отношения с министерством. Да и закон для всех вроде писан… — Господин, прошу, простите нас! Блондин резко вышел вперед и, пытаясь поклониться, что у него, к слову, вышло довольно плохо, просто опустил голову. Он сразу же поднял взгляд и Накахара увидел сверкающие, небесно-голубые глаза, что к тому же светились, словно бледно-голубые неоновые лампы. Довольно редкий, не часто встречающийся свет. — Какого черта ты перед ним извиняешься, Алексей? Темноволосый резким движением руки дернул его за плечо, сразу же ставя мальчишку за свою спину и презрительно покосился в сторону Накахары. — Мы лишь царапнули машину низкорослого, и то это была случайность. — Всего лишь царапнули? — мгновенно оживился Накахара, словно пропустив фразу о своем низком росте. — Да вы мне весь капот разбили, буквально вдребезги! Ты это называешь царапнуть? Я в эту машину вложил денег больше, чем ты заработал за всю свою жизнь! — И что с того? Свою фотографию вместо иконки теперь в ней возишь? Что ты так завелся? В жизни иногда случаются трагедии. Сейчас зима, на дорогах скользко… — Слушай, иностранец, — Чуя особенно искривил последнее слово, — может ты не в курсе, но в Японии асфальтовые дороги с подогревом, так что на них не может быть льда, ты кусок недобитого дерьма. — Чего? — криво поднял уголок верхней губы и обнажая клык, темноволосый, кажется, не до конца понял что ему сказали. — Да ты кто такой, что бросаешь мне в лицо такие заявления? Ну не знал я, что столкнусь с тобой, а если бы знал, подложил бы тебе больше подушек, коротышка… Он внезапно заскулил, то ли от смеха, то ли пытаясь чихнуть, и прикрывшись ладонью, ткнулся лицом в плечо своего брата. Чуя с удивлением наблюдал эту сцену и совершенно не знал, как реагировать и на темноволосого, и на блондина. А тот, кого звали Алексей, все еще стоял с почти слезливым выражением лица и, пихнув своего брата, вновь приблизился к Накахаре. — Прошу, — он взял его руки в свои ладони и поднял на уровень своей груди, — умоляю, господин, мы правда не хотели в вас врезаться. Мы в городе совсем недавно, и еще не совсем освоились. Мой брат вовсе не хотел вас оскорбить, просто он, эмм… впечатлительный? Да, точно, впервые в аварии, вот и слегка ума лишился. Господин, — он сжал его руки сильнее и вдохнул побольше воздуха, от чего его веки миролюбиво сузились, — как вас зовут, как мне обратиться к вам? Ведь мы же должны заплатить штраф за нарушение порядка, верно? — Да с хрена ли… — едва было начал брюнет, когда Алексей, не оборачиваясь, быстро заткнул ему рот, хлопнув по его губах своей ладонью и все так же улыбаясь смотрел на, не знающего куда себя деть, Накахару. — Денег у нас немного, но мы можем отработать ущерб. Ведь у вас есть страховка, верно? В починочных делах мы не очень, а вот чтобы дом убрать, мебель там какую собрать, то всегда пожалуйста. Мы очень трудолюбивы, вы только скажите — все сделаем. Я могу с ребенком посидеть, а брат… с ним я тоже могу посидеть, он немного необщительный, поэтому его нужно контролировать, понимаете?.. Алексей заискрился улыбкой, и Чуя невольно сузил веки. Слишком уж сверкало миролюбивостью. Зато темноволосый буквально дышал ненавистью, даже не делая попыток убрать все еще закрывающую его рот ладонь, что несколько удивило Накахару. Он все еще не понимал до конца что происходит, и почему ему предлагают посидеть с ребенком, которого у него нет. — Я… — было начал Чуя, пытаясь произнести своё имя, пока светлые кудри Алексея почти касались его лица. Тот склонился над ним и медленно мигая, ожидал ответа. — На… На… — Нах*й это все, достал, — запыхавшись, грубо вырвался брюнет, озвучив до сегодня неизвестное Накахаре слово. — Хоть и машину вел я, но выплачивать будешь ты. Не хватало мне еще позориться, выклянчивая прощения у этого… Блондин пошатнулся, его левая бровь дернулась, и со стороны казалось, будто бы он очень, даже слишком сильно и дотошно сдерживает себя. Накахара про себя отметил, что хоть эти двое и говорили по-японски, но часто вставляли в разговор слова из совсем другого языка, даже не английского. — Ах, какой ты нетерпеливый, — грязно ухмыльнувшись, словно сам черт, проговорил Алексей, — новое слово выучил, а этот почтенный господин его впервые услышал. Как он, по-твоему, нас поймет, если ты не сдерживаешь себя! Да твоему словарному запасу позавидует любой портовой грузчик. Брюнет нахмурился, но заметно расслабился и улыбнулся. — А ты считаешь, — начал он, — что я не научился бы этим словам, таская на себе шкуру драного лиса в той чертвой клетке, так ведь?! — Брат, замолчи, — злым шепотом, быстро проговорил блондин, сразу же бросая встревоженный взгляд в сторону Чуи. Тот, как-то по-особенному приглянувшись, внимательно слушал их. — Братец, но у тебя уже были проблемы с полицией, — вновь обернувшись к нему, ответил Алексей, пытаясь вернуть себе спокойный вид, — и этот господин может не подавать на нас заявление, если будем хорошо себя вести. Ты согласен? — Ну… — К тому же, — все с той же улыбкой, продолжал Алексей и только теперь Накахара понял, что под собой подразумевает эта ухмылка. С таким выражением лица, которое делал голубоглазый юноша, он явно подразумевал то, что если его брат не послушается, то ему будет очень, очень больно, — мы с тобой договорились — никаких драк, пока не встретимся с ней. Брюнет мгновенно остепенился. Его лицо из озлобленного приняло выражение несколько напуганного, и в ответ на улыбку брата он лишь невнятно произнес: — С ней? — Да, Ванечка, — Алексей полностью обернулся к брату и, согнувшись в пояснице, прикрыл глаза, радужно улыбаясь, — именно с ней. Так что решим дела поскорее, тем более что наша машинка не пострадала. Мы можем продолжить путь. Ох, постой! Господин? Накахара вздрогнул, когда сияющее лицо вновь было обращено к нему. Алексей вопросительно глядел на него, пока Чуя не понял, чего от него ждут. — Выплатите мне деньги за разбитый капот, и разойдемся, — промямлил он, будучи в легком шоке от этой встречи. Даже то минимальное сотрясение, что он получил, не выбило из колеи так, как разговор этих двоих. Пока блондин копался в своей дорожной сумке, выискивая деньги, Чуя невольно (скорее сказался опыт на запоминание лиц и примет) приглядывался к этой паре. Алексей выглядел очень юным, даже слишком юным, по сравнению со своим братом. Он имел блондинистые, в местах темно-платиновые волосы, некоторые пряди которых переливались более темным цветом, и имел сияющие голубые глаза. Чуть пухлые губы, острые скулы, аккуратный нос, миролюбивая, сразу же располагающая к себе улыбка. Он был на полголовы выше самого Накахары, имел длинные руки и ноги, очень тонкую талию, потому что они оба почему-то были без верхней одежды, и Чуя угадывал его телосложение под обтягивающим, молочного цвета гольфом. А брат же его, напротив, обладал хмурыми, даже агрессивными чертами лица, имел темные волосы и черные угольные глаза. Одет был так же во все черное, единственной оттеняющей деталью было большое количество мышц, более крепкое телосложение и короткие волосы, с остренькой, раздвоенной челкой-ежачком, что делала его, на удивление в разы милее, чем хмурый озлобленный взгляд. Обоим было не больше шестнадцати, и Чуя мог лишь угадывать, как они получили машину и права. Хотя, тут он был несправедлив, поскольку сам водил с четырнадцати, и если бы не паршивый, поганый маленький рост и угловатая фигура, от чего его пару раз принимали за девушку, то он был столько не попадался на фальшивых правах. — Вот, — запыхавшись, проговорил Алексей, держа в руках около сорока тысяч иен. — Этого не хватит, но… но я все же уповаю на ваше милосердие насчет отношения к двум несчастным иностранцам, что были столь нелепы, чтобы врезаться именно в вас. Вы нас простите, На… Как вы сказали, вас зовут? Ведь я же не могу звать вас На-На. Если бы не искренность в его сияющей улыбке, Накахара бы не сдержал себя и ввязался бы в драку, ибо в другом случае в его словах могла послышаться скрытая издевка, скажем, если бы их озвучивал его брат. Но Алексей, это чувствовалось, был искренен, и словно мученик взывал к милосердию Чуи, что последнего довольно-таки изумило и даже вызвало сочувствие к их положению. Он уже невольно стал думать, что это он в них врезался, а не они в него. — Накахара, — высокомерно бросил он, но Алексей обрадовался еще больше. Искренность этого парня несколько пугала одичавшего за годы общения с Осаму, Накахару. — А вас как зовут? Блондин буквально засиял от дружеского ответа Накахараы, пока его брат все еще недоверчиво косился на него. — Я Алексей Карамазов, а это мой брат — Иван. Мы туристы в этой стране, приехали пару дней назад. — Карамазовы? — переспросил Чуя, удивляясь с такой странной, пусть и заграничной фамилии. Алексей не успел ответить. Его голова «неожиданно» столкнулась с легким, но опять же довольно ощутимым ударом. — Балда, — Ванечка, как его называл Алексей, с грустью прошелся ладонью по его голове, — не афишируй нас, мы не с концертами сюда приехали. Хотя некоторое подобие шоу я уже предвкушаю… Чуя насторожился и встретился взглядом с брюнетом. Тот, казалось бы, потерял всякую озлобленность и теперь грустно ерошил волосы своего брата. Алексей, казалось, тоже как-то поник. — Еще раз извините за неудобства, — и, поклонившись, он пнул руками своего брата в спину, напоровшись на сердитое «Не пихай меня, чертеныш!» спровадил его на водительское сидение. Машина вздрогнула, крякнула и круто, даже слишком быстро повернувшись, отправилась совсем в другую сторону, чем ехала изначально. Когда на место аварии наконец-то приехала патрульная машина, ни Чуи, ни виновника трагедии не было. Остался лишь почти полностью убитый серебряный Lexus…

***

«Эта жестокость, которая сочится из меня… Говорю ли это я, либо же кто-то иной. Я все знаю. Я не могу ничего изменить. Я полон сожалений, я полон отчаянного гнева, презрения, безнадежности. Единственный луч света, который был в моей жизни, от меня ускользает, но я не могу умереть с осознанием того, что я не оправдал своего рождения, своего существования, своей жизни!..» Дверь с легким скрипом отошла в сторону, почти полностью скрывая человека, что намеренно прятался за ней. Рюноскэ тихо вошел и лишь несколько секунд осмотревшись, понял, что Дазай стоит у него за спиной. Но он не стал оборачиваться. Сделав два шага вперед, он остановился и замер. Открытая им же дверь с неприятным треском начала закрываться. Ладонь Дазая, которая давила на жесткое дерево, была очень тяжелой, он почти упирался ею в сухою шершавую поверхность. На косяках были видны зарубки — следы его недавних игр с ножами и, поймав их коротким взглядом, он, казалось, напрягся еще больше. Рюноскэ так и не оборачивался. Его черный плащ недвижимо висел на нем, полы которого касались щиколоток. «Когда однажды я стоял в камере, уткнувшись израненным лицом в железную решетку, я видел спину в таком же плаще. Красные волосы сливались с темной тканью, создавая контраст крови текущей по черной земле. И этот вид меня настолько завораживал, что я невольно залюбовался тем, что вижу. Теперь передо мной совсем другой человек, но в той же одежде… и я не скован цепью, в ожидании смертной казни. Как я должен поступить?» Проявление нежности не было свойственно его натуре, только не в один из таких моментов. Дазай сходил с ума. Ему хотелось рвать и метать, буйствовать и отдаться безумию. Голова горела огнем, мысли путались, и кровь лавиной прилила к лицу. — Вспоминай, — словно в бреду шептал Осаму, — вспоминай, что ты человек, и что ты не можешь вырвать истинного себя из клетки. Дазай бормотал, его карие глаза горели. Лихорадка усиливалась, и он сам не понимал почему. Сейчас он чувствовал рядом с собой человека, которым хотел бы полностью обладать, которому хотелось преклониться и с этими же чувствами одновременно убить. Все еще вжимаясь в стену, Дазай тяжело дышал, крепкой хваткой вцепившись ногтями в свои ладони. Кожа горела огнем, царапины начинали жечь кожу. — Дазай-сан… Всё, это конец. Его голос вынудил Дазая поднять глаза, натыкаясь на спокойный, даже слишком спокойный взгляд Акутагавы. «Мне подмешали что-то? — только и подумал Осаму, чувствуя, насколько близко стоит от потери человечности. — Или же я сам извел себя? Я не должен… черт возьми, я не должен так поступать, я не должен этому поддаваться…» В одно мгновение в голове вспыхнула первая встреча знакомства, первый, и все последующие проигрыши Акутагавы, вечные победы Дазая, насмешки, упреки, угрозы… И весь этот мусор, весь этот непонятный коктейль из ненависти и грязных желаний внезапно смешался с чем-то светлым, радужным, добрым и простодушным. Первый поцелуй… там, за складом, после их небольшой стычки. И так тепло было, и так спокойно, что хотелось летать, сбросив свое тело с окна высокой башни. Потому что человек по-другому летать не сможет. Только с расчетом на свою смерть. — Я… — глаза Дазая по-прежнему сильно сверкали… — я не люблю тебя… Акутагава его услышал, но не отреагировал. Да, его губы слегка приоткрылись, пока Дазай выжидал его реакцию, не сводя с него своих помутненных глаз. — И я вас, — с легкой, едва видимой улыбкой, проговорил Акутагава и очень тихо, очень-очень тихо, одними губами добавил: — но не любить не смогу… Мысленно пальцы Дазая спустили курок его благоразумия, и пуля прошла ровненько между глаз. Столько необъяснимого притяжения, помешательства и чувственности было в том пространстве, что разделяло их, что даже холодный воздух в комнате начал накалятся и искрить, несмотря на широко распахнутое окно. Тюль с легким шуршанием вновь отошла в сторону, впуская в их закрытый мир часть охлажденного зимними ветрами воздуха. Рюноскэ медленно спустил плащ со своих плеч. Настолько медленно, что когда его ладонь скользнула под ткань, Дазай мог поклясться, что видел, как тот погладил свое плечо, хотя за тканью этого видно быть не могло. Одно плечико спущено, затем вторая рука скользнула под правое. Держа руки на своей груди крестом, он, уставившись взглядом в пол, позволил своей верхней одежде упасть. Светлая рубашка белела в темноте, очертания его фигуры светились в царящем полумраке. Из-за сильного порыва ветра открытое окно отошло в сторону, с громким звуком ударившись о стену. Акутагава повернулся к Дазаю спиной. Мысленно Рюноскэ возвращал себя на задворки зданий, за которыми они часами могли разговаривать. Дазай говорил; Акутагава молча слушал. «Я хочу, чтобы он любил меня, — еще тогда думал Рюноскэ, вглядываясь в темный профиль своего учителя, — как тогда, в холодной темной комнате. Касался моего тела, медленно проводя пальцами по коже. Мне неведомы понятия греха, но за эту близость я отдал бы душу…» Его дьявол сейчас задыхался за его спиной. Ждал, пока обещанная ему душа соблазнится им, а Рюноскэ, словно дразня, насмешливо повернулся спиной, будто говоря: «Я хочу, чтобы ты умолял меня отдать тебе своё сердце, потому что я знаю, какие чудовищные деяния ты с ним совершишь…» Хрупкая сталь его силы плавилась, огонь все сильнее разъедал его изнутри… — Не смей оборачиваться ко мне спиной, — разъяренное шипение послышалось прямо возле уха, пока дыхание Дазая обжигало подобно кипятку, — все твои шаги принадлежат только мне, иначе бы я без колебаний отрубил тебе ноги. Он жестоко дернул его, вынудив повернуться. Дальше наступила тьма, в которой перевязанные белыми бинтами руки утягивали его на самое дно, сомкнувшись с ним горячими, очень горячими жадными губами, пока язык извергал чистое пламя, в котором не было возможности дышать. Слюна стекала вниз по подбородку, хлюпающие бесстыдные звуки вскружили голову, вынудив руки дернуться, а колени задрожать. Так сильно Дазай не целовал его никогда. Было действительно невозможно сделать хотя бы короткий вдох, так сильно он вжимался в него, пока пальцы болезненно впивались в плечи. — Ты ведешь себя так бесстыдно, потому что предлагаешь себя? — спросил Дазай, сомкнув на лице Рюноскэ свои ладони и буквально вынудив его смотреть прямо ему в глаза. — Или ты так соблазняешь меня, потому что хочешь, чтобы я умолял? У меня нет времени на игры, но я всегда открыт для безумия… Акутагава проглотил тяжелый ком в горле, мысли блуждали в кошмаре. С широко распахнутыми глазами он ждал удара, насмешки, боли… Ждал всего, к чему привык, к чему его приучила жизнь. Его желания не важны: важно лишь то, что хотят другие, более сильные, чем он, и как бы Дракон не старался ему ни за что не подняться высь. Потому что эти бескрылые твари не летают, они вынуждены ползать по земле, слизывая сухим языком горячий песок, по которому ходили другие. Японские драконы не летают… Акутагава знал об этом. И знал, что родился бескрылой, никому не нужной тварью и именно появление в этом мире сделало его таким. Никто его не полюбит, никто не поймет, никто не возжелает так же сильно, как хотя бы ростков подобия любви желал он сам. Кому он расскажет о своих страданиях безлунной холодной ночью?.. Кто услышит его голос, что надрывается от кашля, когда он делал свои записи, давился безвкусным чаем, насильно проглатывал еду, потому что так нужно было, а не потому, что он этого хотел. Дазай, Дазай, Дазай… Тот, кого он считал за чудо, толкал его руками в грудь, опрокидывая спиной на свой рабочий стол. Жесткое дерево неприятно давило на голову, Рюноскэ больно ударился затылком, но не издал ни звука. Еще рано было кричать. Осаму склонил голову на его груди, мягко проходясь поцелуями по натянутой коже. Рюноскэ обнял его руками, чувствуя, как зарывается пальцами ему в волосы… Наши сердца так далеки друг от друга, а тела болезненно близко соприкасаются… Акутагава прогнулся в пояснице, когда острые зубы сжались на животе. Багровое пятно растеклось в его глазах, так сильно он это почувствовал. Пальцы рук онемели, но Рюноскэ все равно упрямо держался за волосы Дазая и тот это чувствовал. — Раздвинь ноги, — грубым приказным тоном, сказал Дазай и вцепился руками в жесткую ткань. Проникнуть тебе под закрытые веки и остаться там навсегда… Сухой горячий язык прошелся по внутренней стороне бедра, поцелуем сжав бледную кожу. Бедра Акутагавы белели в темноте, кожа сияла лунным светом. Легкий шепот разносился в горячем дыхании: «Я не могу тебя отпустить… я не смогу тебя отпустить…» В этих словах была заключена та любовь, которую Осаму отдавал лишь одному человеку, тому, которого ласкал языком, проходясь им по самой чувствительной коже на теле, что принадлежало только ему. Чувствуя его возбуждение, смыкая на нем губы, делая то, о чем даже невозможно было вообразить… Любовь двух мужчин словно смещение неба и земли, не предназначенных друг для друга. Оба будут обречены умереть, лишь на доли секунд успев воссоединится, чтобы навеки запечатлеть этот момент… Теплая вязкая любовь накрыла горячие губы. Он почувствовал её мгновенно, успев откинуть голову но, не сумев прикрыться. Щека, подбородок — все было в этой любви, пока слух улавливал лелеющий его имя голос. Осаму, Осаму, Осаму… Дазаю безумно хотелось любить его, пока раздирающий душу трепет душил его в то время, как он удовлетворял чужую страсть. Но не мог, брезгливо морщившись каждый раз при мысли, что он, грязный и оскверненный теплом чужого тела посмеет войти в свою святыню, двери которой были раскрыты только для него. Осаму хотел укутать Акутагаву своим пальто, выйти из комнаты и найдя горничную перерезать ей горло, чтобы нигде не просочилось даже малейшего слова, что он был с ней, был в её теле, о чем с таким отвращением вспоминал теперь… Тяжело дыша, он в который раз облизнулся и, взобравшись ногами на стол, начал целовать Акутагаву, тяжело придавливая его тело. Пальцы блуждали в черных локонах, затрагивая светлые кончики, оттягивая их, лаская каждый волосок, даже уделял внимание покрасневшим мочкам ушей… «Я же солгал, — думалось ему, пока в глазах блуждали яркие вспышки, — ведь я тоже, не могу не любить…» В закрытом ото всех кабинете слышалось неровное дыхание. Полуобнаженное тело, лежащее на столе, вздрагивало, словно от холода, пока другое, облаченное в теплую одежду пыталось отдать ему свое тепло. Дазай лежал на Акутагаве, почти засыпая, и приложив ухо к груди, слушал быстрое сердцебиение своего ученика. Глаза обоих были закрыты, никаких движений не было. Лишь терпкий привкус во рту и ощущение алеющих в темноте, уже изрядно искусанных губ. *…вот с губ моих весь грех теперь и снят. Зато мои впервые им покрылись. …тогда отдайте мне его назад… «Я полюбил нечто не подвластное ни моему разуму, ни моим рассуждениям. Столкнувшись с этими странными и пугающими для меня чувствами, я понял, что медленно проигрываю здравому смыслу, ибо, чем дольше смотрю на него, тем сильнее теряю голову. Запахи, звуки голоса, его теплая кожа… что происходит, я даже к женщинам ничего подобного не испытывал, а испытывать было что…» Полупрозрачный шелковый тюль словно занавесом скрыл их тела, пока сильный порыв ветра не переставая надувал его, двигая ткань волнообразными движениями. Ночь была безлунной. Снаружи не доносилось ни одного звука. …Быстрые шаги пытались как можно скорее выйти из ужасного узкого прохода, тоннель которого вел ко второму этажу. Тяжело дыша, девушка зажимала рот рукой, пока другая держала распахнутый мобильный, а пальцы судорожно пытались набрать нужный номер. — Да где же?.. — дрожащим голосом произнесла она. — Он должен быть записан как «босс»… Навалившись на помеченную зеленой краской дверь, она вышла на второй этаж, и быстро ступая по красному ковру, прокручивала в голове воспоминания. Когда Дазай выпроводил её, он, скорее всего по неосторожности, так и не запер дверь, лишь немного задев её руками, а потом сразу же исчез за ширмой. И горничная использовала эту его оплошность. Когда через пару минут она осторожно посмотрела в прорезь на ширме, то едва ли сдержала тягучий крик. Она видела, как самого кровожадного убийцу мафии держат забинтованные руки, пока голова исполнителя прячется за согнутой в колене ногой. Акутагава лежал на спине и совершенно не скрываясь, стонал так, что сомнений в происходящем быть не могло… Камера беззвучно попыталась сделать несколько снимков, и тихо отползая назад, горничная молилась, чтобы её не услышали. — Вот его номер! — не сдержавшись, выкрикнула она, пока в темноте носок её лодочки не зацепился за выпирающий холмик ковра и, не удержавшись, она начала падать вперед, в первые три секунды ощутив сильные удары по лицу. Тело безвольно скатывалось с лестницы, пока твердый удар по виску не лишил её сознания…

***

Солнечный свет уже давно пробивался в окно. Часы показывали ровно десять утра, когда телефон Дазая неожиданно ожил. Осаму поморщился, скривил лицо и поднял голову. Где-то под утро, когда небо начало светлеть от предстоящего рассвета, мужчина понял, что сильно замерз. Они все так же лежали на столе, благо он был достаточно широк, чтобы уместить двоих. Акутагава дышал очень тяжело, хрипел и вдыхал через полуоткрытый рот. Его грудная клетка тяжело вздымалась, а на лбу выступили капельки пота. Дазай приложил ладонь к его лицу и понял, что у ученика легкая температура. Но Рюноскэ и раньше не здоровилось, он даже позволял себе в куда гораздо более худшем состоянии выходить на миссии и как мог скрывал свою буйствующую болезнь. При воспоминании об этом у Дазая, на его удивление, приятно сжалось сердце в груди. Взяв Рюноскэ на руки, он перенес его на диван, застегнул на нем рубашку и штаны. Когда Осаму хотел повернуться, чтобы поднять с пола его черный плащ, Акутагава неожиданно резко схватил его за запястье и что-то простонав, продолжал не отпускать. Дазая это умилило, легкая улыбка затронула его губы и, погладив кохая по голове, он лег рядом с ним, прижавшись к Рюноскэ со спины… — В чем дело? — прошипел Осаму, сонными глазами нащупав зеленую кнопку. — Я просил не беспокоить, пока вы сами не понадобитесь… — Тут такое дело, — человек на том конце явно замялся, — на втором этаже труп и нужно ваше одобрение, прежде чем мы смогли бы увезти тело. — Труп? — аж вскочив на месте, Осаму резко выдернул из-под шеи Рюноскэ свою руку, на которой тот лежал. — В этом доме? Что это значит?! — Исполнитель, я… — Я сейчас буду, — коротко бросил Дазай и, подойдя к двери, дернул её на себя. Быстро спустившись, он вышел в холл, где его встретили несколько человек из его личной охраны и один доктор, что уже успел накрыть тело. — И кто это? — проходя мимо висящих на стене картин, Дазай посмотрел на закрытое тело. — Поднимите эту чертову ткань, я хочу увидеть лицо. Внешне он был очень напряжен, ведь его почти шокировало то, что он услышал. В особняке действовало одно негласное правило — никаких убийств внутри помещения, и нарушавший их множество раз Дазай хорошо знал, какая расплата ждет виновного. Но теперь преступником был не он, и легкое любопытство вместе с подступающей агрессией съедало его изнутри. Ему было интересно, кто тот сумасшедший, что решился нарушить одно из главных правил установленных Огаем. — Вот. Легкая ткань сползла с тела и Дазай замер. Глаза его расширились, и он смог сделать лишь короткий, но недостаточный для него вдох. — Кто?.. — едва слышно прошептал Дазай. — Кто виновник? Черная тень накрыла его лицо, пока опущенный вниз взгляд цеплялся за знакомые черты. Возвышаясь над телом горничной, Дазай несознательно вспоминал последние сутки и то, как выпроводил её. Но, за что могли убить эту малышку? Судя по синякам на коже и по тому, как скрючилось её тело, скорее всего кто-то наносил удары каким-то угловатым предметом, а затем… — Это и не убийство вовсе, — скрипучий голос доктора вынудил Дазая резко обратить на него свой взгляд. — Она упала с лестницы, когда по какой-то причине бежала. Наверху я увидел её обувь без каблука… как же они называются?.. — Лодочки, — все еще не мигая, медленно проговорил Дазай. — Да, точно, — согласился доктор, — её левая лодочка была найдена возле верхней ступеньки. Скорее всего она зацепилась носком за холмик вздернутого ковра и не удержавшись скатилась вниз по лестнице. Удары были сильные, но самым смертельным стал удар по виску из-за какой-то выпуклости на полу, уже после того, как она скатилась вниз. Думаю, при падении она осознавала боль но, ударившись виском, умерла сразу же, скорее всего даже не успев понять этого… Монотонный усыпляющий голос врача все говорил и говорил, но Дазай не слушал. Он задыхался. В груди давило настолько больно, что даже желудком он чувствовал эти болезненные вибрации, что словно иглами впивались в него изнутри. Сейчас центром боли для него были глаза, через которые проходила картинка безжизненного тела. Почему она бежала? Что её напугало настолько, что выбежав из тоннеля, она сломя голову бежала куда-то… Неожиданное осознание пронзило его мозг и губы дернулись так, что на нижней треснула кожа. Проходила ли она по тоннелю тогда, когда в комнату вошел Акутагава?.. Если она по какой-то причине осталась, значит, без сомнения, видела все происходящее, весь тот помешанный бред, который они называли разговором. Осаму знал, что, оставаясь наедине с Рюноскэ дуреет и теряет над собой власть, потому что льдина на его сердце тает, и волны его бесстрастия отступают от берегов, превращаясь в глубокую и очень жестокую бурю. Единственным, кто пока сумел выжить в ней, был именно бескрылый Дракон… Внимание Дазая было рассеяно, но он почувствовал, как ему в руки протянули телефон и кто-то что-то сказал, но он этого не слышал. Это был телефон девушки с одним входящим звонком. На той стороне трубку так и не подняли. — Что?.. — Дазай посмотрел на цифры, отмечая знакомую очередность и его бросило в холодный пот. — Что?.. Медленными шагами он начал отступать назад, не обращая внимание на то, что на него было устремлено столько глаз. Ему казалось, что его сверлят взглядами в темноте. Их тьма, а он один. Настолько один, что Осаму окутывал почти панический страх. Он начал бежать, задыхаясь, и бросался вперед, переступая через две ступеньки. Вбежав в кабинет и бросив короткий взгляд на спящего кохая, он с громким шумом опрокинул ширму и увидел, что дверь была не заперта. Её можно было запереть только снаружи, чего он сам не сделал. Мгновенно в воспоминаниях прошлись эпизоды, где он выпроваживает горничную, лишь легенько толкнув дверь, совершенно не обратив внимание на отсутствие щелчка, который говорил бы, что дверь закрыта. Она все видела… — Да чтоб ты сдохла! — крикнул он, бросая телефон в стену, но затем в панике обернулся, вцепившись взглядом в все еще спящего Рюноскэ. — Боже, что же я мог совершить, если бы на том конце взяли трубку… Словно в подтверждение этих слов его личный сотовый вновь завибрировал. Даже не глядя на цифры, он дрожащей рукой поднес телефон к уху. — Алло?.. — Дазай-кун, — знакомый голос вынудил его проглотить тяжелый ком в горле. — Мори-сан… — Что с тобой? — вкрадчиво поинтересовался босс. — Твой голос дрожит. Что-то случилось? — Нет, — медленно, словно на автопилоте, отвечал Дазай, — все хорошо, все прекрасно… На той стороне послышался скрип, будто бы кто-то встал с кресла, и несколько секунд между ними царило мрачное молчание. — Состояние твоего здоровья сейчас положительно? — Я в полном порядке… — Ты уверен? Дазай-кун, мне бы не хотелось говорить тебе это сейчас, но ты должен выслушать, поскольку никто кроме тебя не будет иметь доступа к тому что я сейчас скажу. Сегодня ночью на Накахару Чую было совершено нападение…

***

Трудно сказать, сколько долгих или коротких минут потребовалось Дазаю для того, чтобы осознать суть сказанного. Он молча слушал, пока зубы больно сталкивались друг с другом. Он стучал, клацал челюстью и терял над собой контроль. Слов Мори было недостаточно, чтобы объяснить все. От Дазая требовалось лишь одно: найти Накахару Чую. Телефон, который должен был отслеживаться, то ли попал в мертвую зону, то ли был полностью уничтожен. Сигнала не было. С людьми исполняющими в ту ночь общую миссию так же связаться не удалось. О нападении узнали лишь потому, что Чуя успел послать сигнал тревоги, использовав на своем телефоне что-то вроде тревожной кнопки. За несколько часов до того, как о всей этой ситуации узнал Дазай, тревожные сообщения получил Мори. В свое время, еще не будучи исполнителем, Осаму часто задумывался как клеймить свой личный состав. Не из-за страха перед предательством, а из-за таких вот возможных последствий. Это помогло бы в том случае, если бы с командой нарушилась бы общая связь через жучки в телефоне, и будущий исполнитель решил поэкспериментировать. Вместо одного отслеживающего чипа, который при помощи нужного устройства можно было найти, он всадил в тело Чуи несколько таких жучков, в разные места, по своему усмотрению. И теперь, как оказалось, это пригодилось. Побледневший, измученный переживаниями Осаму несся по шоссе, пока за ним угадывались примерно четыре таких же черных как у него машины. Чуя был в Йокогаме, совсем недалеко, в южной части города и уже довольно продолжительное время не сходил с места. Сразу же настроив себя на самое худшее, Осаму было потянулся за своими порошками, хотя даже не имел чем запить, однако мгновенно одумавшись, что его могут поджидать в засаде, решил трезво оценивать ситуацию. Возможно, сейчас от него потребовалась бы вся его выдержка, весь его самоконтроль. Он не знал, что именно его там ждет и что он увидит… Машины остановились. Это было старое здание какого-то завода, еще не совсем разрушенное, но однозначно потрепанное временем. Снаружи пока было тихо. «И зачем он вызвался на задание в такую глушь, чертов шляпник», — гневно подумал Дазай, делая сосредоточенные шаги. Он не планировал наступление, даже не знал, что ждет его внутри. Просто шел, потому что должен был, хотя и не отрицал, что чувствует непреодолимый страх, врываясь внутрь. Его людям потребовалось некоторое время, чтобы открыть заваленные чем-то изнутри двери, и когда после очередного толчка им все же это удалось сверху начал обваливаться мостик, что соединял верхнюю систему передвижения. По внешнему виду того, что он сейчас созерцал, Дазай понял, что было использовано помутнение. Вернее, Накахара попытался это сделать, но его что-то остановило, но что именно Дазай не знал. Он видел следы взрывов, дыры в обрушенном потолке, следы от пуль, четкий запах крови и грязи. — Накахара! — громким голосом позвал Осаму, но ему ответило лишь собственно эхо. Голос металлом отбился от стен, вернув ему его клич. — Накахара Чуя!!! Чуя, Чуя, Чуя… Эхо вновь вернуло ему имя напарника. Поняв, что кричать бессмысленно, он воспаленными глазами цеплялся за углы и балки, кучки мусора и обваленную штукатурку. Где-то здесь должен находиться Чуя, он был близко, но Дазай не видел его и паниковал от безысходности своих мыслей. Не было ни одной догадки, что могло случиться, но одно он понимал ясно: нападающий, или нападающие не были обделены даром. Только сильные эсперы могли войти в стычку с повелителем Гравитации и попытаться (раньше это было именно так) попытаться остаться в живых. Слева от него что-то зашуршало, и Дазай сломя голову кинулся туда. Под грудой металла и мусора показалась рука в облезлой черной перчатке. Рыжая макушка изо всех сил пыталась пробиться сквозь этот мусор. — Чуя! — словно одуревший, Дазай бросился разгребать острые камни, сразу же исцарапав кожу, и когда его руки коснулись знакомой кожи, он увидел окровавленное лицо своего напарника, что залитыми кровью глазами взирал на него. — Чуя… Голубые глаза Накахары посмотрели на него, словно узнали, и Дазай с какой-то больной облегченной улыбкой погладил его лицо. — П… предатель… — только и прошептал Чуя, взглядом указывая на Осаму и сразу же теряя сознание. Дазай в панике продолжал смотреть на него. Стиснув зубы, он молча поднял на руки своего друга, с груди которого на пол сразу же начали осыпаться осколки и застрявшие в его одежде скрюченные изогнутые пули. Его охрана, стоя по обе стороны от Дазая, олицетворяла собой некий тоннель в черно-белой гамме, по которому исполнитель Портовой мафии покидал место неясного и загадочного события…

конец первой книги

***

Послесловие

Здравствуйте, дорогие читатели, с Вами на связи Ваш любимый Автор. Если Вы читаете это, значит, я могу считать, что прошла весь этот путь не зря. К слову, сегодняшняя ночь для меня не наступила, в плане сна, потому что я не отрываясь, долго и поразительно дотошно дописывала эту главу, цепляясь к мелочам и стукая себе линейкой по лбу. Фух, с чего бы начать? Если кратко, то я до боли удивлена, что эта история вообще зародилась в моей голове. На самом деле с самого начала не планировалось ничего. Аниме и манга, мои исследования о жизни писателей, их сочинения — вот что было единственным, чем я была увлечена. Мне искренне не хватало деталей, я пересматривала аниме много раз, благоволя своим любимым героям, но у меня накопилось столько вопросов и неразделенной боли, что я не знала, куда себя деть. В плане сюжета, да, я думала поставить центральной фигурой именно Акутагаву, поэтому с него и начался этот рассказ. В моих мыслях было лишь прочувствовать (в первую очередь для себя) какие чувства были им испытаны при побеге, встрече с Дазаем, знакомством с мафией… Но видит бог, мне и этого оказалось недостаточно и я пошла в своих мыслях гораздо дальше, настолько далеко, что работа над главами морально истязала меня, потому что вы и сами заметили, о каких серьезных вещах я писала. Так, теперь ближе к делу. Чтобы не потерять своё вдохновение и рвение я решила разделить этот фанфик на несколько отдельных книг. Потому что части, нудно идущие одна за другой, меня не устраивали, и я решила применить что-то вроде смены сезонов. Скажу прямо: нелегко мне это далось, и в каком-то плане продолжение спасло то, что я внесла в меню новых персонажей с нераскрытым сюжетом и уже не могу от них отказаться. Иначе бы работа перешла в статус «закончено» еще в двадцать восьмой главе, о чем меня неоднократно просили. Но я осталась неумолима из уважения к некоторым обстоятельствам. Во второй книге Дазай столкнется именно с тем злом, о котором его предупреждал Грел. Красивое, сказочное, ядовито-прекрасное — свой мир Дазаю придется защищать, и это будет действительно Темная Эра, которая положит полноценное начало его внутренним и внешним изменениям. Произойдет столкновение с силой, что будет сравнима лишь с падением в минное поле, где любой необдуманный шаг может стоять жизни. Но будет ли увиденное им тем истинным кошмаром, которое разрушит его жизнь? Кто-то может попытаться спасти его, а кто-то убить. Кто был другом, а кто врагом, по обыкновению решается в самом конце… Мне все еще не устраивает история предоставленная мангакой насчет прошлого Дазая. Было удивительно, но я испытала довольно-таки сильное разочарование и, кажется, уже писала об этом. Я не удовлетворена, я не получила должных ответов, зато Дазай в моих глаза несколько изменился — из насмешливого детектива с неясным прошлым он превратился в холодного отчужденного социопата, почти полностью убившего себя, но не проливавшего свет хоть на один из уголков своей греховной души, что не давало оправданий его безнравственного отношения к Акутагаве. Я же чувствовала Дазая иначе, с самого начала, и то, как это прошло через меня, я попыталась высказать этой работе. Спасибо всем, что прочитали мою работу, и что она понравилась вам, подбадривала, настраивала на нужный лад и вдохновляла. Это было прекрасное и тяжелое время, надеюсь, что мои силы позволят мне закончить эту историю достойно, хотя конец еще очень не близок. Разумеется, сейчас я возьму в письме паузу на неопределенное время, и еще так же хочу напомнить, что рифмованные строки и стихи без обозначающих законного автора звездочек принадлежат исключительно мне. (эта часть вместила в себя восемнадцать страниц. Я думала разделить, но так как это тридцатая глава, решила не портить эту цифру)