Сияние диких роз

…тепло человеческой кожи всегда успокаивает, но касание холодных рук в темноте пугает…

***

Острые плечики скользили в темноте. Длинные рукава черного пальто свисали вниз, пока ладони покоились в карманах брюк. Громкие шаги неприятно отдавали эхом в царящей полутьме. «Хочешь спасти меня? Тогда дай мне смерть, что окунет душу в полное забвение…» Эти слова Дазай помнил очень хорошо, потому что почти пять лет назад сгоряча сказал их человеку, который не должен был слышать их. Но Накахара услышал, застыл на месте и поклялся себе больше никогда не сходится с ненавистным ему тогда Осаму. В то время узы между ними были еще очень слабы, что тонкой паутинкой тянулись от сердца одного к другому, но даже этого слабого ощущения Дазаю хватило, чтобы понять — перед ним человек, который станет для него многим и которого он должен любой ценой удержать, даже если придется сделать больно. И Осаму на свой стыд и раскаяние делал, постепенно привязывая Чую к себе, чем делал его слабее. Что дальше он возрастал в своих попытках покалечить себя, то больше проливалось слез Накахары, который прятал их, но возбужденный желанием подчинения Осаму будто видел их, всегда и везде, даже в снах и вожделел этих слез все больше и больше. Ему хотелось, чтобы они поглотили его, утопили в себе. Ему хотелось умереть в чьей-то любви… Расправив плечи, он почувствовал, как хрустнули позвонки. Дазай не спал уже вторую ночь и теперь вялым движением закинул себе в рот очередную таблетку, чтобы взбодриться. Однако в груди продолжало нестерпимо колоть и давить, тем самым путая ощущения и действуя на нервы. Дазай не спал уже второй день. После того как он нашел окровавленного и едва живого Чую, первым, что он услышал в свой адрес, было лишь одно слово. «Предатель…» Дазай не мог предположить, почему Накахара так сказал ему и если бы не внимательный сосредоточенный взгляд голубых глаз, то, скорее всего, подумал бы, что его друг бредит. Однако взгляд Накахары не был помутнен, он четко видел перед собой именно Осаму, а значит обращался к нему же. И именно тогда в душе исполнителя кровавым ликорисом распустился ужасный, сводящий с ума мысли страх. Он будто почувствовал, что кто-то смотрит на него, стоит за спиной и ждет, пока будет сделан один неверный шаг. В панике Дазай унес Чую со злосчастного места, перед тем приказав подпалить здание и сжечь его дотла. Ему казалось, что кто-то непременно должен погнаться за ними, чтобы неизбежно убить. В больницу Чуя так и не попал, Дазай почти истерично был против этого, списав свои подозрения на то, что все произошедшее хорошо продуманное нападение, а не случайность. Однако, сколько бы он не ломал голову, но так и не понял, как кто-то смог остановить помутнение, которому даже он сам не всегда имел возможность противостоять в полную силу. Все дело в том, что тело Накахары вдоль и в поперек было пронизано и заклеймено кровавыми узорами его силы, что словно глубокие шармы натягивают кожу, создавая немыслимые змейчатые рубцы. Однако в этот раз отметки выглядели иначе, более креативно что ли. Вместо рубцов и ссадин узоры приняли более темный оттенок и отпечатались на его коже словно выведенные тату, что довольно-таки сложными рисунками простирались по телу. Лицо было ими не тронуто, но вот руки, живот и бедра вплоть до колена… Сделав фото, Дазай закрылся в своем кабинете, проглядывая их, ища что-то схожее в сети, где он искал хотя бы примерное объяснение подобным рисункам. Сначала он подумал, что кто-то вручную разрисовал тело, но рисунки нельзя было ничем стереть, а спустя четыре часа они полностью исчезли, не оставив привычных углублений, как после традиционного применения способности. Дазай был в смятении. Мафиозные врачи пришли к выводу, что сильной угрозы жизни нет, однако какое-то время Накахара не сможет прийти в себя, и вернется ли к нему сознание оставалось под вопросом. Все потому, что кардиограмма показала, что пока он бессознательно лежал в том здании, его сердце дважды останавливалось на опасный для его жизни промежуток времени и что что-то неоднократно помогало ему заработать. Когда мозг человека чувствует угрозу для жизни, он посылает импульсы и разряды телу, что схожи с применением дефибриллятора и когда, допустим, человек спит, такой шоковый импульс пугает его и он просыпается, что дает мозгу понять, что с телом все хорошо. И, судя по тому, что показали результаты Чуи, примерно таким образом его сердце «заводили» шесть раз, но на грудной клетке не осталось возможных следов этого прибора, что ставило в полнейший, если не сказать, отчаянный тупик. Кто-то почти убил его, а затем, пока Чую не обнаружили, еще и не дал ему до конца умереть. Дазай разнес почти все в своем кабинете, сходя с ума от того, что в этой ситуации почти нет никаких ответов. Следов обнаружить не удалось, никаких зацепок на одежде Накахары не было. Те три камеры слежения, что были установлены в здании, были напрочь уничтожены еще до того, как информация могла бы просочиться к первоисточнику. Тот, кто там был, знал всё: и местоположение жучков, местонахождение камер, все запасные и черные выходы, полную планировку здания, даже подземный этаж, которым, скорее всего нападающие и воспользовались для побега. Но в этой, казалось бы, нерешимой головоломке имелось несколько интересных несостыковок. Дазай, будучи в экстренном положении, все же смог взять себя в руки и обнародовать несколько фрагментов этой опасно-бредовой, по его мнению, истории. То задание, которое так и не выполнил Чуя, включало в себя лишь списать долги с фракции, что занималась хакерскими взломами различных систем и продавала полученную информацию всем у кого могли бы быть деньги, чтобы её купить. То есть, служила не исключительно Портовой Мафии, а всем у кого могли бы быть средства для оплаты. То здание и было их базой, центром всей конструкции. По всей Йокогаме их филиал включал в себя лишь несколько предприятий, однако именно это было тем, где находился один из главных управляющих, сорокалетний, известный в преступном мире взломщик по имени Кисэ. Единственного условия, которого он строго придерживался, было не сливать информацию чужакам, то есть группировкам не имеющих отношения к теневому бизнесу Японии. В случае облавы, по строго известным правилам, он должен был сделать все, чтобы хоть каким-то образом дать знать о сложившийся ситуации. И на счастье исполнителя, один маленький сигнал бедствия он все же сумел отправить. Это было небольшое сообщение о том, что до прихода Накахары последними посетителями были трое человек, которые расплатились американской валютой за очень обширную базу данных касательно подполья Йокогамы. О Портовой Мафии речи не шло, однако за несколько минут до облавы один из них настоятельно требовал предоставить информацию и об этом. Что насторожило хакеров, так это вскользь упомянутые эсперы, информацию о которых хотели получить. А после должен был быть выход Накахары, после чего в здании началось кровавое месиво. Блуждая красными от напряжения глазами по монитору, Дазай никак не мог понять, зачем Чуе было устраивать что-то подобное, если от него требовалось лишь списать долги. Эта мысль не давала Дазаю покоя, и чтобы получить ответ ему так или иначе нужно было дождаться, пока Чуя придет в себя. Однако шел уже третий день, а попытки привести в себя Накахару так и не увенчались успехом. Всё его поведение было странным. По приказу Дазая Чую закрыли под землей, где доверенные медики организации вовсю следили за ним, сообщая Дазаю обо всех, даже малейших изменениях. Поскольку Чуя был в коме, он не должен был двигаться, однако что-то его очень пугало. Пульс был нестабильным, мафиози сильно потел, и его руки и ноги пришлось привязать, потому что он себя не контролировал и буйствовал, иногда кричал, взывая к кому-то, кричал, чтобы его оставили в покое. Смотря на это жуткое зрелище, Дазай не мог сдержать ненависть по отношению к тому, кто сделал это с его другом. Он уже понял, что было применено что-то психоделическое, но обретенное не через препарат, а, больше похоже, словно через гипноз, что и мешало Чуе прийти в себя. Поэтому, сидя возле его кровати, Осаму то и дело сжимал руку Чуи своими холодными пальцами и Накахара успокаивался, начинал ровнее дышать и с его лба переставал градом стекать пот. — Скажи мне, — тихо шептал Дазай, склоняясь над побледневшим лицом своего друга, — кто это сделал с тобой? Мужчина? Женщина?.. Чуя, прошу, открой глаза, посмотри на меня и назови имя того, кого я лично убью за страдания, причиненные моему лучшему другу… Последнее он проговорил настолько тихо, что и сам не услышал себя. Однако, видя все еще подрагивающие веки Чуи, Дазай наклонился ниже, запечатляя на его лбу холодный, почти невесомый поцелуй. Он больше не мог видеть его в таком положении и чтобы не сойти с ума решил вернуться к себе домой. Всё время думая о тех узорах, что он увидел на теле Чуи его не покидала мысль, что возникли они не просто так. Было три стадии применения помутнения, которые он изучил и хорошо знал. Первая: чтобы запустить процесс, Чую нужно было не просто вывести из себя, а он должен был сам признать тот факт, что другого выхода нет. Говоря иными словами, признать возможность своей смерти. Вторая: Накахара не всегда мог вовлечь себя в воронку. Чтобы дойти до крайней черты, ему нужно было полностью потерять себя и осознавать лишь нападающего, угрозу его жизни. Третья: после полной потери самоконтроля его сила буйствует до тех пор, пока вмещающий её сосуд (тело) не распадется или же не разрушится, путем потери крови или взрывания внутренних органов от сильного давления. Здесь же, Дазай чувствовал, что-то не сходилось. Ситуация была типичной, Накахара лишь применил свою силу, но главный вопрос — почему он это сделал? Что вынудило его отчаяться настолько, что у него не оставалось выбора, кроме как выйти за последний рубеж, тем более, что он знал, что Дазай никак бы не успел помочь ему, ни при каком условии. Неужели опасность была так сильна? И почему тогда он не выбрал отступление, чтобы хотя бы доложить о таком грозном и серьезном противнике… «Очевидно, нападающий не захотел выпускать его из территории, — думал Дазай, тревожно потирая пальцами виски, — значит, враг сам не пожелал убегать. Почему? Зачем ему был Чуя? Он поджидал его? А как тогда узнал о его силе, ведь не боялся же помутнения, а значит знал, как его можно остановить…» Это просто не укладывалось в голове. Кто-то почти убил своего врага и потом же сам его воскресил, не дав уйти на тот свет. Зачем? Почему помог, и зачем тогда вообще нападал?.. И тут Осаму понял, что, возможно, они не знали о возможной встрече друг друга, потому что было слишком нелогично, чтобы одному из них взялись спасти жизнь. Скажем, кто-то лишь пришел за информацией и со своей удачей сделал это именно в тот день, когда Накахара пришел вытрясти долги. Кисэ почувствовал опасность и как-то дал знать Накахаре об этом. В таком случае что-то обязано должно было пойти не так, и стычка могла привести к подобным последствиям. Но почему тогда Чую оставили в живых?.. Неужели у этого врага благородное сердце… — Да что за бред! — вспылил Осаму, просматривая в своем телефоне информацию с карты памяти гаджета Накахары. — Если дело в благородности, тогда я законченный алкоголик! Вспомнив, что перед выходом он принял два стакана «успокоительного», Дазай прикусил язык и нахмурившись попытался найти более удачную формулировку. «Ну что за день, — думал он, — надо мной издеваются мои собственные выводы, омерзительно». Введя нужный пароль он нетерпеливо начал постукивать носком ботинка, ожидая, когда его наконец впустят внутрь. Когда дверь открылась, он зашел в комнату и, вдохнув побольше воздуха, попытался настроиться. — Чуя, — имитируя более радостный голос, громко поздоровался Дазай, — я пришел, как и обещал. Второй день не пью и не курю, и даже постирал твои трусишки. Ты рад? Писк кардиомонитора остался безразличным к его шутовству и Дазай обреченно склонил голову. Эта чертова махина, единственная, которая могла показывать хоть какую-то реакцию Чуи на происходящее, очень сильно бесила его и вынуждала злобно скрипеть зубами. — Я тут тебе сувенирчиков привез, после облавы в районе Канто, — Дазай говорил быстро, даже не вслушиваясь в собственное вранье, — там было столько красивых девушек и представляешь, все они пили игристое белое вино, или как там лучше будет сказать? Ну, то самое, твое любимое и такое мерзкое для меня пойло из сгнившего винограда… Боже, ты не представляешь, как я обознался. Я хотел взять девочку на вечер, а она в итоге оказалась мальчиком. Я чуть в штаны не напрудил с испугу, когда начал раздевать «её» и понял, что именно я могу стать тем, кого отделают по полной… Звонкий звук его голоса отбивался от бетонных стел, блуждал вокруг ночников и капельниц, даже игл, что были воткнуты в локтевые изгибы Накахары. Дазай говорил и говорил, кружа возле кровати Чуи и расставляя на тумбочках купленные за нереальные деньги красные тюльпаны, что в это время года было не достать. — Я еще хотел приобрести подсолнухи, которые ты так любишь, и покрасить их баллончиком в рыжий цвет, но в цветочной лавке мне сказали, что я сошел с ума и с позором выгнали, даже чуть не побили. Эх, прискорбно, — сощурившись, невинно пробормотал Осаму, абсолютно не стесняясь себя, потому что знал, что в комнате они одни. Когда Дазай приходил, врачи как по команде спешили выйти за дверь, будучи раздраженными почти до посинения постоянным трепом исполнителя. А Дазай, пританцовывая, лавировал между приборами, прощупывал пульс Накахары, причесывал ему волосы и бесконечно селфился, естественно не без комментариев. — Я всегда знал, что тебе пойдет красная помада, Чуечка, — говорил Дазай, пока абсолютно чистое лицо Накахары запечатлелось на его камере, — а накладные ресницы смотрятся даже лучше, чем когда я вручную выводил тебе стрелки. Прости, что пришлось подрисовать еще и усы, но ты так долго не брился, что мне стало интересно, вырастет ли у тебя рыжая борода. Что ж, со временем просмотрим… Впервые в жизни он настолько сильно ненавидел себя и свою сущность, и каких огромных трудов ему стояло, чтобы играть обычного безразличного себя. Он прилагал все усилия, чтобы даже будучи на последней грани Чуя услышал его, среагировал, проснулся и накинулся на него с кулаками, пусть даже бы ругался матом, но Дазай, схватив его, уже не позволил бы ему обратно запрыгнуть в это чертовое обездвиженное состояние из которого его друг не выходил уже пять дней. Чем больше времени проходило, тем сильнее нервничал Осаму, теряя такую хрупкую для него надежду. Люди могут находиться в коме годами и мысли об этом разъедали его душу. — Знаешь, — голос Осаму надломился и он сел рядом с Чуей, взяв его руку в свою, — а еще я вырезал зайчиков из твоего плаща и подложил во всю твою обувь специальных подкладок, чтобы ты наконец-то мог почувствовать себя выше… Он говорил, и голос еще дрожал еще больше. Ему было больно. Больно от того, что приходится говорить именно это; больно от того, что он не мог переставать плакать и даже бил себя, кричал на себя, что нужно себя сдерживать от подобных эмоций, иначе Накахара не поверит ему и не захочет вернуться… не захочет вернуться к нему… — Чуя, — жемчужные слезы Дазая беспрерывно скатывались по впалым щекам, — ну, Чуя, проснись же, открой глаза. Это же я, Осаму, неужели ты не чувствуешь, что я рядом?.. Смотри, моя рука держит твою руку, и теперь я ни за что не отпущу её… Лучше уж ты отрубишь её, но мои пальцы не разомкнутся… Он сильнее сжал свою ладонь, до хруста зажимая руку Накахары и поднеся побледневшие пальцы к губам, мягко прижался к ним, целуя и согревая своим дыханием. Руки Накахары были холодными, потому что он был в коме, а руки Дазая были такими всегда, потому что кома была его прижизненным состоянием. Он родился преданным и мёртвым, мёртвым же и умрёт… «Обездвиженным, недалеким, холодным…» — Никому ненужным, — продолжал Дазай через частые всхлипы, — никем не любимым, давно одичалым, давно неживым… Чуя, — Дазай почти вплотную склонился над лицом своего друга и несколько упавших слезинок скатилось с его лица на другое, — ну, неужели ты не слышишь моего голоса, я же зову тебя так долго… Ну почему… почему ты не просыпаешься?.. Ты так мстишь мне? Прошу, открой глаза и отомсти сильнее, как ты можешь, заламывая мне руки и ругая меня. Мне так не хватает твоего голоса, и… и… Он не выдержал и, не смотря на запрет не тормошить Чую, упал тому на грудь, сильно прижавшись к нему. — …твоих объятий, — прошептал он, уже самолично обнимая Накахару, вжимаясь лицом в то место, где шея переходила в плечо, буквально зарываясь носом в чистые рыжие локоны, что пахли его любимым запахом — сандаловым деревом. Если смотреть с высоты, прямое положение Чуи и неестественная бледность делали из него почти покойника, а Осаму же, скрючившись и сгорбившись, жался к нему, лежа сбоку, но жался к левой части его тела, поближе к сердцу и часто-часто прислонялся ухом к месту, где оно билось. Его успокаивал этот ритм, и он сгибался еще сильнее, почти принимая позу эмбриона. Рубашка, что была на нем, душила его, и он хотел расстегнуть пуговицы, даже потянулся к ним рукой, но вовремя одумался, напоминая себе, что Накахара не любил его перебинтованную грудь, да и вообще был против всех тех слоев, что Осаму наматывал на себя каждый день. Знал бы Чуя, что бинты Дазай мог не менять неделями, и даже когда мылся оставался в них, не чувствуя ни дискомфорта, ни тяжести. Вообще ничего, если быть честным… Накануне Дазай заметил несколько побелевших волосков среди рыжих локонов. «Он поседел, — в ужасе подумал Осаму, дрожащими пальцами считая волосинки. — Один, два, три, четыре, пять…» Он продолжал счет, его голос дрожал, а цифры продолжали расти. «Десять, одиннадцать, двенадцать…» Дазай остановился, трясущимися руками перебирая волосы Накахары. Двенадцать седых волосков, в большинстве на макушке. «Завтра же куплю краску для волос, — твердо решил Осаму, хотя состояние было, хоть плач. — Когда ты проснешься, я не позволю тебе увидеть этот ужас, что с тобой сотворили. Твои раны почти зажили, так что скоро ты должен проснуться… должен проснутся…»

***

Кожа Чуи блестела от пота. Дазай жался рядом, посапывая и тихо что-то бормоча. Он уснул, утомленный своими мыслями и теперь видел тревожные сны, где темные карие глаза пытались сломить своим взглядом брешь в стене, которая была окутана необычным густым туманом, что сильно оттенялся зеленоватым оттенком. Дымка начала рассеиваться и в этот момент Дазай понял, что это была вовсе не стена, а большие, давно сгнившие ворота, верхушка которых была спалена, потому что дерево на ней было черным и источало неприятный запах гари. Когда потянувшись рукой, он возжелал открыть их, его внезапно перехватило что-то очень холодное и сильно сжалось на запястье. — Дай мне пройти, — шепотом проговорил Дазай, продолжая тянуть руку. — Я хочу знать, что за ними, этими воротами. Воцарилась недолгая тишина, после которой последовал такой же тихий, отбитый эхом ответ. — А ты уверен, что готов увидеть то, что за ними? — Что? — Осаму удивился, поскольку увидел очертание руки, что перехватила его. — Нет, не уверен, но эти ворота единственное, что я вижу в этом тумане и я хочу пойти дальше. — Насколько далеко ты готов зайти, чтобы удовлетворить свою жажду познания, Ёдзо? Дазай замер, так как не ожидал услышать, как его позовут по имени. — Мне нет дела ни до правил, ни до законов, — немного гневно ответил он, — я не останусь блуждать во тьме, в то время когда есть хоть один шанс пойти дальше, будь то луч света или же холодный отблеск металла. — Осаму нахмурился, пытаясь различить облик того, кто все еще держал его за руку. — Ты страж этих врат? Ты пропустишь меня? Туман начал рассеиваться, пока и вовсе не растаял, упав на землю клубами пепельно-голубого дыма. Облик стал к нему спиной и отпустил руку. — Я думал, что ты был достаточно сломлен, чтобы никогда не возвращаться сюда, — тихий шепот окутал его тело и, казалось, сделал небольшой круг возле него. — Но если ты так хочешь, я покажу тебе, что скрывают эти ворота. Ты знаешь, что это за место? Местность и правда была необычная. Черная земля без единого ростка растений, почти кромешная тьма и возвышающееся темные ворота, что устрашали своим размером и видом. Однако, Дазай успел это заметить, тайком заглянув в небольшую щель, за ними что-то было, что-то похожее на здание и притом очень большее. Он четко видел характерный изгиб крыши, слишком знакомый и узнаваемый для него. Ворота со скрипом начали отходить в стороны, и облако пыли сильным порывом ветра двинулось прямо на него. Закашлявшись от неприятного запаха, Дазай сделал шаг, входя внутрь. «Что это? — его удивлению не было предела, когда он увидел то, что перед ним предстало. — Как такое может быть?..» Это был старый, очень сильно развалившийся японский храм, один из тех, что часто изображают на японских картинах, ровно так же, как японцы любят везде и всегда упоминать свою любимую гору Фудзи. Однако этот павильон по своему строению и стилю очень сильно напоминал Гинкаку-дзи, буддийский храм, названный «Серебряным павильоном», стены которого так и не были покрыты серебром. Но у этого храма были серебряные ступени, потемневшие от огня, что коснулся их. Когда Дазай посмотрел вниз, он увидел, что его голые ступни соприкасаются с серебряным песком, что острыми песчинками больно упирается в кожу. — Когда-то это место было красиво, — голос, что неожиданно возник рядом с ним немного испугал и вынудил вздрогнуть, — серебряные розы распускались в «саду тишины», а песчаные дюны были сплошь из серебряного песка, примерно такого на котором ты сейчас стоишь. — Что случилось с этим местом? — не поворачиваясь, спросил Дазай. — Почему оно разрушено? — А ты не знаешь? — последовал удивленный вопрос и Осаму наконец-таки повернул голову и в страхе отошел назад. Рядом с ним по-прежнему никого не было. — Ты разрушил его… Этот ответ, что едва слышно коснулся его, повлек за собой легкое движение рук на его плечах, что очень холодно прикоснулись к нему. По спине словно провели глыбой льда, и кто-то яростно толкнул его в спину, от чего Осаму упал на колени. Его руки, что должны были соприкоснуться с песком, внезапно ощутили что-то влажное и, присмотревшись, он понял, что это кровь. Настоящая, темно-бордовая кровь, что теплым потоком стекала по его пальцам, направляясь через ладонь вниз к запястьям. Это не моя кровь…

Это не твоя кровь…

Тогда чья же?..

Тех, кого ты убил…

Храмовый комплекс начал рушится, и стены в буквальном смысле начали осыпаться, словно от землетрясения, с очень громким и оглушительным звуком. Когда Дазай в панике посмотрел вперед себя, он увидел два лежащих перед ним тела, одно из которых было в черном кимоно, а другое носило белые одежды. Два меча, две руки сомкнутые вместе… Дазай в панике подполз к ним, начав тормошить, и парень в светлом кимоно распахнул глаза. Они были залиты кровью, но четкий лиловый оттенок просвечивался сквозь залитые кровью белки. Когда Дазай оглянулся на второго, то увидел длинные темные волосы, что закрывали собой лицо, и воткнутая в грудь катана была наполовину погружена в тело. Дрожащей рукой убрав локоны с лица, Осаму сначала замер и затем начал неистово кричать. Вторым мужчиной, лежащим на земле, был Акутагава Рюноскэ…

***

Влага стекала по лицу Чуи, касаясь капельками уголков губ и раздразнивая кожу. Пот покрыл прозрачными бусинками лоб и впитывался в волосы, настолько ему было жарко. Постоянно вздрагивающий рядом с ним Дазай панически жался к его телу, обхватывая руками его левое плечо и утыкаясь носом в натянутые от частых вдохов ребра. — Нет, — шептал Дазай, клацая зубами и мучаясь от своих кошмаров, — нет, пожалуйста, я не хочу, чтобы он умирал… Почему его убийцей стал именно я?! Пока Осаму проходил свой очередной «круг», Чуя страдал не меньше и будь Дазай в сознании, то понял бы, что его другу необходима помощь и немедленное вмешательство. Накахара сильно жмурился, его пальцы вздрагивали, он не переставая глубоко и часто дышал, от чего его сердце колотилось как бешеное. Мерцание на кардиомониторе сопровождалось с ускоряемыми тонкими звуками, что свидетельствовало об ускоренном пульсе и до сего сцепленные между собой в тонкую линию губы начали расходиться, сопровождаясь болезненными, но пока еще тихими стонами. Казалось, что губы склеили, так тяжело было их разлепить, однако сделав это, Накахара начал глубоко дышать ртом, точно в острой нехватке свежего воздуха. Между вдохами и выдохами пытался пробиться слабый голос, но ни один звук не мог вырваться из него, пока он задыхался в своих кошмарах. «Помогите… — мысленно шептал Накахара, как бы со стороны видя свои мольбы, — кто-нибудь… кто угодно…» Пребывая в своем сне, он видел наставленный на него пистолет и руку, что держала его. Накахара потянулся ладонью вперед, пытаясь сжать дуло, однако сильный удар ногой прошелся прямо в солнечное сплетение. — Жалкий, — издевательский тихий смешок послышался среди его борьбы, — такой жалкий и упрямый. Боже… Рука с пистолетом потянулась к его лицу, как бы оглаживая его, но эта ласка была лишь предзнамением того, что с ним уже покончено. — Маленький, — уже более нежно проговорил мужской голос, — такой невинный, такой доверчивый… жалкий, глупый бездарный… Как и все прекрасное в этом мире. Тебя хочется (…)бить за твою слабость… Чуя так и не расслышал, что конкретно ему сказали — «убить» или же «любить», но это было неважно. Чувствуя ледяные потоки крови, стекающие по лицу, он думал только о том, как бы сбежать из этого адского котла, где в кромешной темноте на него смотрели уже трое и тот, кто был перед ним, постоянно колебался, стоит ли нажать на курок. — Убей его… — Я не могу… — Я тоже не согласен. Оставим его, он не виноват… — Если он запомнил наши лица, портовым псам ничего не будет стоить взять нужный след! — Тогда решение за тобой… Последнее слово было обращено в сторону того, чьи пальцы могли нажать на курок. Но прошла минута, а выстрел так и не прозвучал. — Зачем ты делаешь это со мной? — хрипло прошептал Накахара, давясь собственной кровью, что вытекая изо рта мешала говорить и мыслить. — Почему ты предал меня, что я сделал, чтобы именно «ты» предал меня!!! Тихий смешок заглушил его крики и обманчивая, скрывающаяся в пыльном воздухе улыбка приблизилась к нему настолько, что он мог смотреть в темные глаза, что буравили его тяжелым взглядом. — Потому что я люблю только тебя, — громко расхохотался Дазай и, приставив дуло к виску, начал давить на курок…

***

Громкий вопль разразился в холодной комнате до того как Осаму вскочил в панике и испугавшись вцепился в Чую еще крепче. Накахара широко распахнул глаза и, задыхаясь, продолжал кричать, всеми силами делая рывок вперед, от чего игла, закрепленная на локтевом изгибе, едва ли не была вырвана вместе с клейкой лентой, что держала её. — Чуя! — в тон ему, начал кричать Дазай. — Чуя, опомнись, всё хорошо, прошу, не кричи, всё хорошо! Размытый взгляд Накахары поймал обеспокоенные и встревоженные глаза Дазая, от чего его взгляд лишь сильнее выдавал панику и полную безысходность. Чуя смотрел на Дазая так, как человек бы смотрел в глаза собственной смерти. — Дазай?.. — скорее вопросительно, нежели утвердительно прошептал он, и затрясся еще больше. — Дазай… Дазай… Дазай… Он начал отодвигаться назад, хотя его ноги онемели, и он успел удивиться, что не чувствует их. Быстро смерив паническим взором комнату, он подумал, что находится в клетке. — Наконец-то ты проснулся, — пытаясь придать своему тону уверенность, Дазай тихо приблизился к все еще застывшему Чуе. — Ты очень долго спал и, наверное, сейчас не понимаешь, что происходит… Теперь уже была очередь удивляться самому Осаму, так как он не понимал ни встревоженного взгляда своего друга, ни того, почему Накахара так шарахается от него. Чуя все еще следил за ним воспаленными и покрасневшими глазами, так ни разу и не мигнув. Он тяжело дышал, из уголков губ начала стекать тонкая нить слюны. — Чуя… Дазай потянул к нему руку и Накахара дернулся, попятился назад и затрясся еще сильнее. — Нет… — Что?.. — рука Дазая зависла в воздухе, когда сам Чуя неожиданно резко обхватил её и положил ладонью на свою макушку, при этом опустив голову, упираясь лбом в белые простыни. — Не надо, не убивай… я прошу пощады, Осаму… Дазай опешил, сильнее сжал пальцы на рыжей макушке и сильно дернул за волосы, насильно вынудил Накахару поднять на него взгляд. — Опомнись! — громкая пощечина звонко отбилась от лица Чуи. — Это же я, Дазай, а ты в полной безопасности, внутри комплекса принадлежащему Портовой Мафии. Приди в себя наконец! Голос его был громким, уверенным и даже злым. Он понимал, что Чуя чего-то боится, но и ловить на себе его затравленный взгляд больше не хотел. Он панически снес такое резкое пробуждение Чуи, но позволить ему сойти с ума просто не мог. Накахара должен был рассказать, что с ним случилось, а нелюбимые им «дружеские» тисканья можно было отложить на потом. — Осаму, — пораженно проговорил Чуя, теперь уже четко видя его. — Осаму… Голос Накахары надломился и он болезненно скривил лицо, давясь горячими слезами, что влажными потоками согревали его кожу. На щеки вернулся румянец, руки цепко сжались на рубашке Дазая и, ткнувшись лицом в его грудь, Чуя начал рыдать, обхватывая руками его спину. — Все хорошо, — все еще пораженный увиденным Дазай успел додуматься заключить его в такие же крепкие объятия, — ты в безопасности, все уже закончилось. Все кошмары позади… Осаму не мог знать, что в этот момент перед глазами Чуи вспыхнуло его же лицо и чернеющее среди облака пыли дуло пистолета вновь было приставлено к его виску. Пальцы Чуи сжались крепче, и из последних сил он зажмурил глаза, пытаясь не видеть того, что было перед ним пять дней назад…

***

Что за ужас, что обуял меня во сне, холодным потоком прикасаясь, и вынуждая выбирать между безжизненною тьмой, и ослепляющим ужасным светом... О боги жизни, смилуйтесь же надо мной, не знал, так сильно грешен и неверен, убийцей кличут, повернусь я лишь спиной, а в сердце беспрепятственно вгоняют нечисть... О боги ветра, пощадите мой покой, оставьте хоть кусочек пламенной мольбы, я прошепчу тебе, моя прекрасная надежда, что маской был и покрывал твой изумленный лик...

(стих от лица Дазая о своем сне)