Сияние диких роз

— Как ты не понимаешь, что твое присутствие доставляет мне одно лишь страдание!!! Накахара кричал, обхватив руками голову, и упал на колени. — Я… — шептал он, — я… ничего не смог сделать, чтобы спасти людей стоящих передо мной, тех, кто пошел со мной прямиком в ад, причем не зная об этом! И я не знал, ублюдок!!! — Успокойся, Чуя, — Дазай смерил его строгим взглядом, пока почти полностью обнаженный, замотанный в бесчисленное количество бинтов Накахара подпирал коленами жесткий пол. — Посмотри на себя, ты же кровью истекаешь. Еще и повязки спали, их нужно сменить. — Не подходи! — панически закричал Чуя, попятившись назад, сверля Дазая полубезумным взглядом. — Это сделал ты, ты был там! — Что за бред… — Осаму приложил пальцы ко лбу и тяжело выдохнул. — Не было меня там, не выдумывай. У тебя посттравматический стресс, глупышка. Но Чуя, кажется, не слышал его. В голове набатом билась истерика, тело безумно дрожало, воспоминания съедали изнутри. Вот он, охваченный пламенем, пытается применить помутнение, и мягкая, но очень сильная рука касается его, а затем… все расплывается, исчезает и на месте реальности возникает черное, всепоглощающее ничто. Оно было настолько страшным, настолько бездонным, что, падая в него, Чуя кричал и не слышал собственного голоса. Это было чистой воды безумие, и он знал об этом. Знал, но все равно не мог прийти в себя. «Ему просто нужно побесится немного, выпустить свой страх, дать ему волю, — уже более спокойно размышлял Осаму, глазами наблюдая за каждым движением Накахары, — его поведение говорит о том, что в его мозгах кто-то весьма красиво поковырялся, причем еще и умело, чувствуется ловкость мастера и годы практики. Бедный Чуя…» Накахара свалился телом на пол, даже не осознавая, что ничем не прикрыт, лишь посеревшие и покрасневшие в местах бинты тонкими полосками скрывают некоторые участки кожи, повреждения которых вновь открылось, образуя кровоподтеки. — Накахара, — Дазай присел рядом с ним на колени и попытался погладить его по голове, — слушай меня, и слушай внимательно. Ты сейчас на территории Портовой Мафии, там, где наш с тобой родной дом. Я Дазай Осаму, твой напарник и твой друг, который был с тобой все эти пять дней, понимаешь? Ты меня понимаешь, Чуя? То, что я говорю, тебе понятно?.. Рука Осаму мягко погладила волосы, пальцы запустились внутрь, наматывая рыжие локоны и очень мягко стали теребить кончики. Чуя чувствовал это нежное поглаживание и кажется понемногу успокаивался. — Да, — уже более спокойно прошептал он, — я тебя слышу и понимаю… — Ты должен успокоиться, — Дазай говорил заученно, потому что знал, что это за состояние и почему Накахара так сильно хочет сбежать от своих кошмаров. Когда-то еще юношей Дазай испробовал на себе один галлюциноген с очень сильными последствиями и вместо благоухающих роз увидел такие кошмары, что его собственные подручные вынуждены были его связать, пока не пройдут панические атаки. Поэтому Дазай и знал, как это тяжело. Иллюзии, что грязным осадком остаются в голове, словно расплавленным железом стекают на оболочку глаз, создавая впечатление того, что кошмар продолжается. Но даже если ты видишь реальность, то все равно не можешь отделаться от страха, который засел гораздо глубже, в самом нутре. Он вынуждал бежать как можно дальше, не останавливаясь, пока сердце не взорвалось бы, а кровь не полилась бы изо рта. Вот такая мучительная смерть, в железных оковах панического безумия… — Вот поэтому, Чуя, — продолжал Осаму, и его лицо стало серьезней, — ты должен помнить кто ты, и то, что причин для паники нет. Смотри, моя рука нежно гладит тебя, она теплая и живая. Никого вокруг нет, только ты и я, и я не дам тебя в обиду… Руки Осаму опустились ниже, к ключицам, и легенько царапнули их, просовывая пальчики под распустившиеся бинты и немного натягивая их. Грудь Накахары была впалой, едва ли не плоской, потому что за эти пять дней он сильно похудел, что сказалось на его внешнем виде. Дазай уже не замечал обнаженности своего друга, просто пытался не придавать этому значения. Но придавал. Больше всего его волновало, что Накахаре должно быть холодно и нужно поскорее завернуть его в какую-нибудь ткань, чтобы согреть. — Иди сюда, — руки Дазая скрестились на лопатках и он поднял Чую на себя, — вот так, ощути моё тепло хоть немного… Впалая грудь была прижата к белой рубашке, пуговицы которой были расстегнуты. Почувствовав тепло его кожи, Чуя перестал дрожать, но рук все же не поднимал, чтобы обнять в ответ. Лишь вздрагивал и поплотнее жался, вдыхая чуть солоноватый запах чужой кожи. И внезапно его глаза просветлели. — От тебя пахнет потом, — тихо сказал он, и Дазай мгновенно посмотрел ему в глаза. — Что?.. — пораженно спросил Осаму и пальцы сильнее сжались на алых щеках. — Повтори, что ты сказал… — Ты пахнешь потом, давно не мылся, наверное, — с легкой, едва заметной улыбкой проговорил Чуя и попытался улыбнуться шире. Лицо Дазая скривилось и, не сдержав себя, он заплакал, сильнее прижимая уже спокойного Накахару к себе. — Ты пришел в себя, наконец-то, Чуя, — через всхлипы проговорил он, несвязно бормоча что-то еще, — я так ждал, Чуя… Его тело начало трястись все сильнее, всхлипы давили в горле, слезы ручьем стекали по бледному лицу. Он чувствовал неимоверный прилив счастья, и цеплялся за эти ощущения, как мог, напрочь стирая все свое невежество и притворство. Настоящий, реальный в своей искренности Дазай рыдал над своим ожившим и пришедшим в себя другом так, словно вернул его из того света, тьме которой сам не единожды отдавался. Когда Накахара наконец понял, что полуобнаженный Дазай прижимает к себе полностью голого Чую, он заверещал так, что исполнителю показалось, будто уши проткнули чем-то очень острым.

***

Осаму не мог этого знать, да и не захотел бы, скорее всего, но между ним и Чуей была не только вражда-дружба-намек на мини-любовь. Оба так же не знали и о том, что когда-то давним давно сплотившись, по чужой указке, разумеется, начали негласную войну между собой в соперничестве за право называться не лучшим, нет, а первым, всегда и во всем. Чуя пока что проигрывал Осаму с высоким отрывом, больше четырех лет оставаясь в его тени и соответственно нося унизительное прозвище «второй после…» После приемника босса, разумеется. Когда мальчики только начали общаться, Коё и Мори заключили негласный договор и в совместительстве спор с вечным клише «кто кого переиграет и кто кого первым убьет». Коё любила Дазая, как матери любят маленьких, очень слабых и проблемных детей, но и к Чуе была очень небезразлична. Накахара был для неё больше близким другом, нежели союзником и простым учеником, и разумеется отличался от Дазая, чьи выходки иногда вызывали нервную дрожь. Еще тринадцатилетний Чуя был очень тихим, застенчивым, трудолюбивым и напористым, в то время как Осаму с легкостью отмахивался от своих привычных обязанностей и позволял себя учить лишь тогда, когда сам этого хотел. Коё, видя такое поведение приемника Огай-доно, лишь довольно улыбалась и ласково поглаживала Чую по мягкой шевелюре, а Мори в свою очередь лишь лениво растягивал губы, прекрасно зная, что для Дазая нет ничего невозможного и если у него что-то не получается сейчас, то только из-за незаинтересованности последнего. Мори прекрасно знал, что стоит глазам Осаму загореться любопытным огоньком, как его, еще тогда не названный приемник, сотрет в порошок любого, даже своего так называемого друга. Но сам Дазай подобного исхода никогда не хотел и никогда бы не стал желать. Получив в свое распоряжение человека одной весовой категории с ним Дазай начал очень ценить Накахару, внутренне признавая его как своего единственного друга и нарочно проигрывал ему, спотыкаясь почти на каждой задачке, задаваемой Коё либо самым Мори. И последний видел причину этих падений и опасно поджимал губы. В шестнадцать лет, когда внутреннее состояние Дазая перенесло маленькую революцию, он стал сознательно мстить всем и вся, сетуя на жизнь и на свою собственную судьбу. Под обстрельный огонь попал и Чуя, хотя сам Осаму по-прежнему не желал делать ему больно, однако причиняя Накахаре вред испытывал какое-то грязное удовлетворение, от чего ненавидел себя еще больше. Он поступал вопреки своей воле и своим желаниям, отдаваясь в плен похоти и отчаянью, что давило на него еще сильнее и как можно чаще подталкивало в пропасть. Дазай стоял на её краю и чувствовал, как в спину утыкается холодный металл, а ветер неприятно шумит в ушах. Делать Накахаре больно; видеть лицо Накахары, когда ему больно; намеренно мстить Накахаре, чтобы сделать себя еще ничтожней… И Дазай сломался. Позволил стеклу, разделяющему его с внешним миром покрыться трещинами, ровно как он остервенело бросался телом из стены на стену, ударяясь головой и ломая кости. Плакать было бесполезно, кричать было бессмысленно. У него ничего нет и никогда не будет. Жизнь ему не нужна. Тех, кого он любит, он намеренно вынуждает страдать. Человек-ублюдок, человек-дрянь. И тогда Дазай мысленно похоронил себя. Едва дожив до своего восемнадцатилетия, Дазай дал себе слово уйти из мафии, не дожидаясь осуществлению своего плана мести. И тут в поток его мазохистских мыслей вмешался не кто иной, как Мори-сан, вежливо «убедив» Дазая остаться и как бы невзначай намекнув, что если Осаму попытается уйти, то Чую тоже пошлют в «отставку». Кадык Дазая дернулся, и он больно сглотнул ком в сухом, высушенном болезнями горле. Бывших мафиози не бывает, только те, что остужают свои грязные тела в могиле. И вопреки своему паническому страху продолжать жить и существовать Дазай вынужден был остаться, пока сам Накахара даже не подозревал, что связывающая его с организацией пуповина вьется далеко не из тела его наставницы. Дазаю иногда казалось, что он сам женщина, с больным и ослабевшим телом, и единственной целой его частью были руки и грудь, к которой прижимали здорового, еще имеющего шанс на счастливую жизнь младенца. Вот такими Дазай видел свои отношения с Чуей и всеми силами прижимал дрожащими руками малыша, который даже не знал, чьи ладони спасают его от холодного одиночества. Даже Накахара однажды сказал, что родись Осаму женщиной, его жизнь была бы, возможно, не так сложна, потому что в приоритете Дазая была лишь любовь, вечная и всепоглощающая, как лунный свет. О нем нужно было заботиться, и он хотел, чтобы его любили, лелеяли, ласкали и нежили. Кому он нужен таким, каким он стал? Лишь гробовщику будет утеха увидеть его измученное мертвое молодое тело, а больше связываться с Осаму никто не хотел, потому что никто был не в силах предложить ему именно ту любовь, которой он так страстно желал. Даже Чуя, а ведь к Дазаю он был ближе всех и, несомненно, занял прочную и нерушимую позицию в его сердце. Осаму нужна была любовь, которую любящие матери дарят своим детям и именно эта любовь считается самой верной и безусловной. Он не искал в женщинах женщину. Ему нужна была кормящая и согревающая его, младенца, коим он себя считал, мать… — Признаться честно, у меня нет оправданий, — как-то сказал Осаму, после очередной срезанной петли, — вернее, нет тех, что в большей мере оправдывали бы мои действия. Я… я просто задыхаюсь под гнетом того, что живу и не знаю зачем. Ни любви, ни привязанностей, сплошная горечь, как сакэ. Не я пью его — оно допивает меня. Словно я попал в ловушку из снов. Но, знаешь, уж слишком эта боль реальна, слишком сильно сердце мечется в груди. Поэтому я хочу понять, есть ли какой-нибудь в этом смысл, когда знаешь, что «неполноценный», что ты не в своем мире и не имеешь определенного тебе места, а все равно продолжаешь дышать. Я думаю… думаю, что дышу лишь для того, чтобы тот, кто, возможно, ищет меня, нашел меня хоть немножечко теплым, а не вконец остывающим…» Когда он закончил, голос его постепенно ослабевал, становился все тише, словно он выдавливал из себя не слова, а свою собственную душу. Печаль пронизывающая его была воистину кошмарна, потому что у неё не было выхода, и как самая тяжкая болезнь она разрушала до тех пор, пока бы вконец не убила. По философии Дазая жизнь и была той самой болезнью, что разъедает его настоящего, а что было этим самым «настоящим» Осаму сказать не мог. Лишь единожды уточнил, что «это» похоже на слияние разных цветов, что слившись создавали нечто наподобие созвездий с глубокими насыщенными красками, когда красный и синий создают принт Хаоса — фиолетовую гамму. Такие глубокие рассуждения не были свойственны его натуре, поэтому слушающий их предположил, что исполнитель, прежде чем облачить свои рассуждения в слова, вкусил несколько разноцветных таблеток, и дрожащими руками вцепился в первого, кто мог бы его послушать. Весьма забавное зрелище — дешевый бар, прокуренный воздух, клубы дыма, запах пота, крабов и сакэ, и среди всех этих испражнений жизни почти в самом крайнем углу собственной персоной расположился один из самых хитрых людей на земле, и молча потягивая онемевшими губами сакэ тихонько умирал, вжавшись виском в чье-то плечо. «Люблю… — в бреду бормотал Осаму, не видя лицо того, кому при каждом своем припадке шептал эти слова, — люблю, люблю, люблю…» Счастливый был день, когда, будучи выброшенным на улицу, он не захлебывался собственной рвотой. Счастливая была жизнь, в которой он никогда бы не родился…

***

— Ты мне расскажешь?.. — Дазай обнял руками подушку и, сев на кровати, скрестил ноги. Он уже некоторое время молча наблюдал за тенью Чуи, что скрывалась за бумажной ширмой. — Расскажу что? — немного раздраженно протянул Накахара, протягивая руку через рукав темно-синего свитера, что, к слову, принес ему Дазай. Он еще хотел захватить портупею, потому что знал, что с ней Чуе будет спокойней, но внезапно изменил свое решение. Осаму болезненно клацнул челюстью и умолк, вжавшись подбородком в мягкую подушку. Тень Накахары двигалась плавно, пока тело было подсвечено немного ярким светом настольной лампы, что стояла возле ширмы. Дазай как бы случайно включил её, как только осознав свое, почти полное «ню», Накахара, схватил сложенные возле кровати вещи и рванул туда. Теперь же Дазаю представлялся вид некоторого шоу и чем больше он смотрел за теневыми изгибами Чуи, тем плотнее прижимал к груди подушку. Он же вроде что-то спрашивал, верно? — Точно, — хлопнув себя рукой по лбу, Осаму резво выпрямился, да так, что болезненно хрустнули позвонки. — Ты должен в деталях рассказать мне о том самом дне, для отчета, разумеется. Последнее он добавил значительно тише, переходя на полушепот, но конечно не мог скрывать, что в первую очередь деталями интересуется он сам, лично. А если Дазай Осаму интересовался чем-то лично, значит, игра стоила свеч. Правда, Осаму предпочитал помалкивать, что эти так называемые «свечи» были использованы в пятидневной коме Накахары, и врач уж точно не зажигал их на пример канделябра. Вспомнив о том, что стал невольным свидетелем сия процедуры, Дазай прикинул, в каком промежутке времени нужно будет тактично об этом вспомнить, да так, чтобы результат оправдал ожидания. — Для отчета? — громко переспросил Чуя, чем немного вывел пунцового Дазая из глубоких размышлений на тему… все тех же глубоких проблем. — Чего молчишь?.. — Да вот вспомнил фильм «Глубокое погружение», — ляпнул Дазай и быстро захлопнул ладонью рот. Не хватало еще, чтобы рыжее чудовище уловило двусмысленность его фраз. — Ты уже закончил? — Закончил! Накахара быстрым движением подогнул край ширмы, вовсю представая перед Дазаем в том, что тот ему принес. Черные джинсы, поднятые до щиколоток, которые были слишком узкими, темно-синий свитер, который был слишком синий, носки с леопардовой расцветкой, чей рисунок был слишком кричащим. В общем, все было слишком, и как раз в духе стиля Осаму. — Тебе идет, — искренне улыбнувшись, Дазай чуть наклонил голову, — самому хоть нравится? Я очень старался, пока выбирал. Пришлось, конечно, заскочить в детский отдел, но ты же не будешь придираться к деталям верно, Чуя? Накахара скрипнул зубами, всеми силами пытаясь сохранить лицо. Дазай был слишком жизнерадостным, и даже немного постанывал, когда начинал улыбаться или смеяться. Видно было, что он очень счастлив и именно причина счастья настораживала больше всего. — Я хотел разбудить спящую красавицу поцелуем любви, — торжественно объявил Осаму, спрыгивая с кровати и прижимая ладонь к груди, — но вовремя понял, что зашел бы гораздо дальше, чем это было в сказке, но моя любовь была так сильна, что я все же позволил себе… *дальнейшая речь сопровождается падающим на Дазая лучом света* — Осаму, — прошипел Накахара, пока тень, закрывающая его глаза, не омрачила собой все лицо. — Как думаешь, хватит ли мне сил выдернуть твой позвоночник, чтобы ты даже не понял, как именно я это сделал… — Злюка! — едва ли не плача, Дазай обиженно надул губы. — Я же грел этот позвоночник о твою шкуру целых пять дней! — Так вот почему мне снились одни кошмары! Они начали кричать друг на друга, постепенно переходя на личное, и в итоге, тяжело дыша от нескончаемого потока сдобной брани, сорвали голос.

***

— А все же? — Дазай отхлебнул еще неостывшего кофе и почувствовал, как немеет язык. — Ты расскажешь мне? Они так и не вышли из подземной комнаты, потому что Чуя отказался показываться кому-то из мафии в той одежде, что принес ему Дазай и взял с него слово, что тот обязательно принесет ему его личные вещи. Дазай напомнил, что Накахара запретил ему взламывать свои замки. Чуя утвердительно кивнул, а затем передал ему свой ключ, который Осаму дрожащими руками приложил к сердцу. — Для начала, — Накахара поморщился, потому что его все еще мучил мелкий озноб, и он с небольшими перерывами останавливал свою речь, когда чувствовал тяжелый ком, подступающий к горлу, — поклянись мне, что тебя там не было, Осаму. Дазай непонимающе посмотрел на него и невольно сжал руки, что прятал под столом. К слову, его била та же неприятная дрожь, правда скорее внутренне, отзываясь на уровне подсознания. Он неотрывно смотрел в голубые глаза Чуи, словно выискивая скрытый подвох в его словах. Но Чуя был на удивление спокоен, однако от Дазая не скрылся тот факт, что все существо Накахары буквально излучало подозрительность, даже несмотря на оправдания исполнителя. Чуя не доверял ему сейчас, держался настороже и, кажется, был готов в любую минут сойтись на ножах. Дазай понимал его чувства, но никак не мог принять их. Он уже чувствовал себя виноватым за все происходящее и невольно дернул глазом. — Ты думаешь, я бы так с тобой поступил? — низким и очень тихим голосом спросил Дазай, опуская взгляд вниз. Сузив веки, Чуя наблюдал, как Осаму так же медленно вновь поднял на него глаза, вопросительно всматриваясь в партнера. — Не скрою, у меня могут быть причины что-то сделать тебе, но я даже не знаю причин, по которой ты довел себя до такого состояния. Скажи, ты сумел использовать помутнение или нет? Губы Дазая задрожали сразу же, как только Чуя резко встал со своего места и начал медленно обходить стол, за которым они сидели. Став перед Дазаем, он обхватил его лицо руками и приблизил к себе, все с таким же недоверием смотря на него. — Чуя… — прошептал Осаму и его глаза невольно увлажнились, — не мучай меня так, мне же больно… — Глаза, — едва слышно произнес Чуя, и губы Осаму приоткрылись. Они словно были близки к поцелую, и Дазай ухватился за эту мысль как за спасательную соломинку. Если Чуя его поцелует, значит все происходящее всего лишь сон, который наблюдает беспечный безумец… — Глаза?.. — медленно повторил Осаму, на что Чуя приложил ладонь к его лбу и немного повел вниз. Сердце Дазая забилось быстрее и он мгновенно вспотел, разрываясь между движениями Накахары и своими собственными, дрожащими от страха коленями. Он неожиданно испытал приступ паники и был близок к тому, чтобы сорваться. За эти пять дней Дазай почти без разбору принимал свои таблетки и порошки, вопреки здравому смыслу запивая их алкоголем. Чтобы не испачкать Накахару, когда его будет рвать кровью, он сидел возле его кровати и не разжимая ладонь держал его руку в своей, потому что отказывался покидать это место, пока его друг не очнется. За эти пять дней он видел разные сны, галлюцинации, но ни в одной из них Накахара не был так близко к нему как сейчас. «Я хочу его поцеловать, — мгновенная мысль, словно пулей прошла через все его существо, — хочу его поцеловать, хочу, хочу…» Но затем же было её отрицание, но Дазай и правда не знал что делать и как реагировать. Накахара пристально всматривался в него, словно выискивая что-то, ровно так же как и сам Дазай искал в его словах какой-то подвох. — Те глаза, что смотрели на меня, были яркими, очень глубокими и… — он сделал паузу, неслышно вдохнув больше воздуха, — они меня убивали, Дазай. Осаму моргнул, схватил ладони Накахары своими руками и немедленно прижал костяшки пальцев к своим губам. — Если ты веришь, что именно мои руки пытались погубить тебя, — на низкой ноте проскулил он, — то пусть твои будут теми, что нещадно начнут мстить за причиненную боль. Чуя… Накахара сжал зубы и одним движением вырвал свои ладони с цепкой хватки Дазая, да так сильно рванул, что Осаму попятился вперед и едва ли не упал со стула. — Их было трое, — начал Чуя, повернувшись к нему спиной и опустил голову, — тех, кто напал на меня… их было трое. И одним из них был ты, Осаму…

***

Пять дней назад. События до известных последствий Взятый в прокате джип казался Накахаре черным тонированным кубом, в котором он себя лично похоронил. Не считая аварии, не считая причин этой аварии, даже встречи с двумя сумасшедшими зайцами, один из которых явно был намерен его убить в случае неудачной развязки… Чуя был на пределе. В нем и так все кипело — сказывался очень болезненный разрыв с претенденткой на официальную вторую половину — и убитая печальными мыслями голова никак не ожидала, что-то, что сможет хоть немного встряхнуть его и хоть как-то подбодрить окажется встреча лоб в лоб, вернее столкновение капот к капоту с другой машиной, хозяевами которой окажутся два иностранца, которых к тому же хрен убьешь, потому что на такие убийства нужно было особое разрешение. Тут конечно Накахара должен был смолчать, потому что на его памяти война за полноценную власть над теневым миром города идет уже два года, и что станет причиной полной победы Мафии он не знал, однако сейчас он задумывался далеко не об этом. С Дазаем он не виделся дня три и, откровенно говоря, даже немного скучал по нему. Была же у него выжатая из детских времен привычка переживать за суицидального маньяка, постоянно терзая себя домыслами поел ли он, спал ли вообще и сколько порошкового дерьма успел в себя всадить. Сам Чуя знал, что если Дазай не видится с ним и не говорит лично или по телефону, то это может стать причиной его паники и Чуя знал почему. Когда они стали брать разные задания для себя, чтобы не быть одним лишь черным дуэтом и хоть как-то развивать себя, Осаму был первым, кто едва ли не истерично требовал, чтобы Чуя выступал лишь под его руководством, хотя тогда еще исполнителем не был. Именно тот факт, что Накахара отслоится от него (а по-другому это назвать было нельзя) и послужил весомым толчком к тому, что Дазай стал добиваться власти, чтобы вернуть себе своего партнера, но, к его сожалению, противником в этом вопросе был сам Мори-сан, что был заинтересован в том, чтобы опасный дуэт на какое-то время распался. Дазай больше стал оставаться на базе, а Чую бросали в огонь, что невероятно злило будущего исполнителя, который считал, что потенциал Накахары не то что недооценивают, а даже приуменьшают. Конечно же подобные опасные и даже глупые задания были местью для Коё, что всеми силами пыталась вывести своего ученика на первое место, но с огромным отрывом проигрывала приемнику Мори. Сколько бы Чуя не пытался вспомнить, но так и не мог понять, откуда же в нем взяло начало чувство безысходности, когда он впервые посмотрел Дазаю в глаза. Жизни в нем словно не было, но полыхало нечто иное, более темное, более страшное и одновременно загадочное. Раньше, задолго до их личных разговоров, Накахара всегда смотрел затравленно на мир, а Осаму, сидя где-то возле него, смотрел на все иначе. Смотрел и как будто не видел. Что отражалось в его глазах, Чуя знать не мог, однако не покидало ощущение, что его будущий напарник словно стоит за стеклом и видит мир через искаженную призму своих сломленных, болезненных ощущений. В его мире никогда не было ветра, никогда не было цветов. Только тьма, ужасная, бессердечная, одинокая. Она поглощала собой все, жадно всасываясь в плоть, предмет, мелодию, стих, музыку… Всё Осаму хранил в себе, мало что забывал и никогда ничего не прощал. Если делали больно ему, он отплачивал в трехкратном размере, но все равно не получал должного удовлетворения. Его сердце, словно из тонкого хрусталя, покрывалось трещинами, и из углублений текла белая кровь, как бы напоминая, что яд, душащий его, идет, прежде всего, изнутри, он и есть источник, это он зараза, что разъедает тело, душу, чувства. Дазай думал что излечится, если наполнит себя жизнями других и в итоге с его рук стала стекать не белая, а красная кровь убитых им же людей. Но иногда Осаму экспериментировал, не убивая, а болезненными методами доводя до самоубийства. «Мы будем танцевать под луной, — шептал тогда Дазай, вальсируя в пустой холодной комнате, окруженный лишь наступающими сумерками, от чего тени ветвей, отброшенных на стены, танцевали вместе с ним, — будем кружиться, будем держаться за руки, ты и я, только ты и я… Я позабочусь, я буду ценить каждый миг, и ты никогда не бросишь меня, иначе я приложу все силы, чтобы убить тебя, а затем же — себя…» И Чуя смотрел на это, смотрел с замирающими от ужаса глазами, боясь пошевелится или вмешаться. Дазай сходил с ума. Его пока еще маленькое тельце лавировало в пространстве и вид был таким, словно мир Дазая, тот, с которым он жил внутри себя, поднялся наружу, выплескивая весь гнев, отчаянье, показывая истинного безумца, которого не спасти… А Осаму все танцевал, напевал, плакал и прикладывал руки к груди, а потом начал бить себя, уже начиная кричать. Он мог резко подбежать к окну, открыть его, стать на подоконник и долго всматриваться вниз, пока кто-нибудь не снимал его. Благо, он так ни разу и не упал, хотя, когда бы он не взбирался на край, Чуя подкрадывался к нему и садился рядом, где-то в метре от самого окна, чтобы наблюдать за тем, как Дазай молча смотрит вниз и не мигает. Чуя плакал. Дазай этого увидеть не мог. Он был слеп, потому что тьма одиночества выжгла ему глаза… «Хоть кто-нибудь может ощутить мою боль? — шепча куда-то в пространство, Дазай закрывал глаза и приподнимал лицо к свету лунных лучей. — Я взываю ко святым уже так долго, но они глухи к моим молитвам, к моим слезам, к просьбам… Хоть кто-то видит, что я живу чьей-то смертью, пока кто-то умирает непрожитой мною жизнью…» — Дазай… — Чуя нервно сжал руль, хмуря лицо и стискивая зубы, — как бы хотелось пожить хоть еще немного, чтобы ощутить и никогда не забывать… После трагедии в детстве в жизни Чуи не было человека, к которому он бы проникнулся чувствами. Ровно до тех пор, пока его чуть не убил монстр, с глазами ребенка и голосом, несущим в себе печаль гораздо сильнее, чем у него самого. Чуя был для Дазая многим, но всем так и не стал. Накахара не смог быть для Дазая тем, что избавило бы от душащей его внутри боли. «Избавь меня от гниющей плоти, — как-то сказал Осаму, кладя голову на коленки Чуи. Им тогда было пятнадцать, и они подолгу любили разговаривать наедине в саду. — Разве ты не видишь, что я умираю, день за днем перенося эту пытку вновь. Знал бы ты, как я томлюсь в ожидании холодного, но такого мягкого света ночи, сумерек, что предзнаменуют собой темное время суток. Я как будто перестаю быть тенью, и становлюсь чем-то большим, сливаясь в блуждающих потоках ночной синевы. Ах, Чуя, знал бы ты, как я лелеял ночь в своих глазах. Она умеет воскрешать меня, после того как солнце беспощадно сжигает, оставляя лишь пепел, каменные слезы и пыль…» От Накахары требовалось слушать. Дазай хотел говорить. Они вполне мирно сосуществовали в своем маленьком закрытом мирке, когда оставались наедине и шептались о чем-то своем. Дазай дорожил этими мгновениями и приходил в восторг, когда видел, как его друг едва ли заметно, но растягивает губы в улыбке, как бы соглашаясь с ним. Дазай Чую очень любил. Накахара же его мог лишь чувственно жалеть. Он так и не стал исцелением, лишь притуплял боль, всем своим существованием давая Дазаю понять то, что мафиози еще жив, что способен чувствовать радость, тепло. Чуя не верил, что конец Осаму должен быть таким жестоким. Как бы он не пытался скрыть, но внутренне готовил себя к тому, что в один момент Осаму разрушит свою жизнь, избавив себя от тягости дыхания, и Чуе придется носить траур по тому, кем он слишком дорожит, чтобы отпускать. Естественно об этом не говорил никто из них. Чуя уже чисто механически злился, а Дазай инстинктивно лез в петлю, каждый раз медля, все ожидая, что тяжелый удар ноги выбьет дверь и в комнату ворвутся с криками, руганью, что его снимут руки в черных перчатках, что те же руки станут жестоко бить, чтобы потом с нечеловеческой нежностью убаюкивать, гладить по влажным волосам, устраивая к себе на колени и едва слышно петь какую-то колыбельную на французском языке, не умолкая до самого утра, даже когда голос переходил на хрип, а во рту словно рассыпали горячий песок… Машина Чуи остановилась, и он начал переводить дыхание, буквально выскочив из неё и повалившись на землю. Что-то было не так, в груди резковато кольнуло сердце, в глазах словно расплывалась ночь… «Дазай бы оценил, скажи я ему о своем приступе, — с улыбкой подумал Чуя и опять же недовольно нахмурился. — И где его черти носят, что я вынужден в одиночку контролировать информационное поле, выбивая долги из худосочных упырей… Черт! Была бы это зачистка, его шкура уже бы виднелась на горизонте, а так…» Чертыхнувшись, он со стоном поднялся, стряхнув пыль со своей одежды и забросив шляпу в машину. Как-то в последнее время он забывал носить её, видимо сказалось нервозность из-за расставания с девушкой. «Уж недотрахом ли ты страдаешь, друг? — на днях заметил Осаму, за что незамедлительно получил с ноги. — Боже, вот это удар, даже более жестоко, чем обычно. Могу я предположить, что ты столь груб со мной, потому что уже долгое время безысходно возбужден?» Осаму не успел вправить челюсть — Чуя едва ли не выбил ему зубы, причем бил так сильно, что пришлось их разнимать. Сам Накахара не помнил, чтобы Дазай хоть раз активно сопротивлялся ему, чертов мазохист. — Бандажист, онанист, садомазохист! — в сердцах воскликнул Чуя и пнул ногой колесо автомобиля. — Ты кого это в недотрахе упрекать вздумал?! Сам шляешься с таким видом, будто у тебя в каждом квартале знакомая девица, животное! Зная свою предрасположенность к агрессии, Накахара глубоко вдохнул, затем выдохнул и, послав молчаливые проклятия небу, постучал в железную дверь. — Пароль? — прогудело из динамика на что Чуя оскалился. — Я убью тебя и всех кого ты любишь, если эта чертова дверь не распахнется передо мной. Я по поручительству Портовой Мафии, знаешь такую? С динамика что-то крякнуло, и дверь с тихим щелчком отошла в сторону. — Могу я узнать ваше имя? — Тебе это незачем, — грубо ответил Накахара и, пнув ногой дверь, вошел внутрь. — Вы уже порядком задолбали, ребята, второй поход за месяц. Судя по вашим делишкам, вы гребете навар откуда только можно и сливаете информацию совсем не тем людям. — Вы ошибаетесь… — Тебе жить надоело? — вспыхнул Чуя, чувствуя, как праведный гнев жжет его изнутри. — Или у вас расспросы называют гостеприимством? Мори-сан говорил, что здесь работают асоциальные невежи, что давно вычеркнули себя из реального мира, но вы же все-таки люди. Я пришел не со злыми намерениями, потому что вы все же хорошо работаете и пользы от вас больше, чем мы могли бы рассчитывать. Всякий труд благочестив, но сливать информацию Министерству это как-то… Пока Чуя говорил, низкорослый парень, встретивший его, шел впереди по коридору, и Чуя машинально последовал за ним. Это было большое кирпичное здание, рядом были давно заброшенные заводы, место совсем безлюдное даже пустынное. Самое то, чтобы разбить под землей информативный лагерь, ведь каждый знал, что хакеры больше всего любят моститься на поземных этажах, желательно подальше от гулкого мира и палящего солнца. — Так вы поручитель Мори-сана? — юноша поправил очки и вопросительно, даже слегка затравленно покосился на Чую. — Я думал, вы будете выше… Брови Накахары сдвинулись на переносице и он скрипнул зубами. — Себя-то в зеркало видел? — схватив парня за воротник, Чуя поднял его тельце, немного встряхнув. — Еще ниже меня, мелочь бестолковая. Да ты хоть знаешь, что за этим ростом скрывается потенциал двухметрового гиганта, сопляк! Да и размер не главное, чушь все это. — Моя любимая мне то же самое говорила, пока в нашу первую ночь я не снял с себя нижнее белье, — тоскливо проговорил юноша и открыл дверь в кабинет. — Если вы пришли за данью, то у нас все готово. Спутниковые снимки, время взлета личных вертолетов токийского правительства, расписание поставок контрабандного оружия… Что-то еще? — Нет, этого вполне хватит, — ответил Чуя, внезапно пошатнувшись на месте. Отчего-то возникло чувство тревоги, что он помедлил и не взял с собой свою личную охрану, хотя на такое простое дело она бы и не требовалась.

***

«Лишь сломленным людям дано вволю понять, как жестоко причинять боль другим, и чужие сердца отнимать…»

Сгорбленный в углу человек что-то тихо шептал, поджав под себя колени и неустанно дрожал, запинаясь на каждом слове. — Тебя просили, — перед его глазами мелькнули черные полы пальто и он успел заметить складочки на ткани, когда перед ним присели на колени, — можно сказать, даже очень вежливо просили всего лишь выдать крохи общедоступной информации на подпольные организации города, и самую большую из них — Портовую Мафию. С чего ты так зажался, друг мой? На бледном лице появилась улыбка, и израненная рука потянулась, чтобы погладить по лицу сконфуженного Кисэ, что без устали вздрагивал и морщился. — Нет, — тихо отвечал он, до побеления сжимая пальцы на своих коленях, — то, о чем вы просили… я не могу это распространять, меня убьют… — Тише, — на него мягко шикнули, едва слышно проговорив это слово. Искусанная и исцарапанная рука очень нежно прошлась по влажным волосам и вспотевшему виску. Кисэ поднял глаза, видя как тонкие пальцы трут между собой влагу, что выступила на его коже. — Не бойся меня, я не кусаюсь. Просто мне очень необходимо знать, что вы сумели собрать за эти четыре года и если ты поверишь, то, быть может, я оставлю тебя в живых. Мне не хочется тебя убивать так, как ты этого заслуживаешь. За свое вранье, разумеется. Человек с тихим вздохом встал, стал к нему спиной и Кисэ покрасневшими от напряжения глазами следил за черным пальто, что медленно блуждало в пространстве. На ладонях человека были жуткие царапины, ровные, словно его кто-то весьма искусно резал лезвием, но длинные рукава не давали возможности взглянуть на запястья или локти. Единственное, что еще сумел разглядеть мужчина, так это белые полосы, что виднелись ближе к ребру ладони, похожи то ли на повязки, то ли на бинты. Открыв какой-то ящик его тут же с шумом выдернули, рассыпав на пол исписанные бумаги и черные папки. — Я хочу знать о порученных мне клиентах, — повернувшись в профиль, человек дико сверкнул своими темными глазами и несколько нахмурился. — Я не люблю, когда меня обманывают, ведь я хорошо выполняю свою работу, верно?.. По интонации не было понятно, задается ли этот вопрос Кисэ или же он просто брошен как бы про между прочим. Ящики выдергивались один за другим, с громким шумом падая на пол, пока бумаги извлекались наружу, точно вырванные органы их системы. — Стой, — Кисэ кинулся ему в ноги, крепко сжав руки на бедрах, — не надо, не надо больше, прекрати! Если снаружи услышат этот шум, может возникнуть подозрение. В моей организации есть правило не позволяющее мне распространять информацию определенным лицам, и ты одно из них, пойми же наконец! — Это «босс» приказал? — на Кисэ направили тяжелый взгляд, что сменился холодной бесчувственностью. — Конкретно мой, или кто-то из общих? Глаза Кисэ расширились, цвет радужки начал размываться в слезах. — За вашу голову назначена награда, что будет покруче, чем выплата за поимку самого тяжкого преступника. Вы, как лицо организации, должны знать об этом. — Ты так боишься, — хмыкнул человек и дернул ногой, от чего Кисэ шумно повалился на пол, — потому что тебя пугает то, что я могу с тобой сделать? Ты же прекрасно помнишь, что тебя просили не говорить о лицах, пришедших сюда сегодня, но ты нарушил данное слово и если мне не повезет, кто-то может узнать о моем присутствии, потому что «кое-кто» уже отправил сюда своего человечка, якобы по пустяковому заданию. Но мы оба знаем, что он в любом случае должен на меня наткнуться и это выльется трагедией, если не больше. Ты осознаешь, что мне придется убить любого, чьи глаза или уши прознают об этой тайне. Ты понимаешь, что я имею ввиду? — Но никто не придет, — взмолился Кисэ, подползая к ногам и вновь цепляясь рукой за черную ткань, — сегодня лишь мелкие рыбки, никто о вас не узнает. — А если заскочит мой «друг»? — бровь нервно дернулась, а губы расползлись в опасной улыбке. — «Друг»? — переспросил Кисэ, плохо осознавая, о чем конкретно идет речь. — Вы же… вы же не убьете собственного друга, если столь близкий вам человек узнает о вашей затеи… «Он не понял, что я имею ввиду», — порезы на руках начали жечь, потому что Кисэ слишком сильно схватился за ладонь. Тонкие губы неодобрительно сжались, и как только Кисэ вновь был готов заговорить, как по громкой связи прозвучало сообщение из нижнего этажа: — Кисэ, ты там? Впрочем, неважно. Тут у нас человек из Портовой Мафии, очень интересуется сегодняшними клиентами и тем, что ты должен был доставить их боссу. Пожалуйста, спустись, потому что этот кудрявый шляпник на меня страху нагоняет, больше не могу его развлекать тем бредом, что у нас на случай экстренных ситуаций… — Вот тебе на, — бледное лицо просияло от панической, даже в какой-то мере истерической улыбки и человек резко повернул взгляд на Кисэ, — это как раз то, что имелось ввиду. Тут пешка из Портовой Мафии. Что будем делать, Кисэ? Глаза информатора расширились, он начал отползать к углу, когда внезапно его взгляд зацепился за изливающееся потоками крови руки, что схватили его за лицо, сильно сжав пальцы на коже. Кисэ закричал, видя как обращенное к нему лицо надрывается от безумного, печального смеха… «Теперь у меня нет выбора… нет выбора… Придется его убить, он мне мешает, я не хочу нарушать свои планы… Но времени нет… на побег времени нет… Он увидит меня и тогда все будет кончено…» Оставив бездыханного Кисэ, человек плотнее укутался в свое черное пальто, словно дрожа от холода, и проведя какие-то махинации на стоявшем на столе ноутбуке, вытащил модуль памяти, сразу же пряча его в карман. «Не сильно поможет, учитывая систему защиты, — темные пряди прилипли к вспотевшему лицу, пока рука вялым движением не убрала их, — что ж, это сейчас не так важно. Нужно решать, как бы как можно аккуратней «убить» незваного гостя». Как только дверь из кабинета Кисэ распахнулась, потемневший взгляд мгновенно зацепился за лежащие в углу тела, животы которых были вспороты, а горла прокусаны с характерными отметинами больших клыков. Черные замшевые туфли равнодушно ступили в лужу крови, что стекала с какого-то мужчины и человек не заметил, как рука того в последний раз дернулась, нажимая тревожную кнопку на припрятанном во внутреннем кармане дистанционном пульте…