Сияние диких роз

Чуя почувствовал неладное, когда тощий паренек, все еще блуждавший где-то рядом с ним, скосил взгляд на свой мобильный и достав его углубился в содержимое полученного сообщения. Чем быстрее он водил глазами от строчки до строчки, тем сильнее расширялись его глаза, дыхание панически ускорялось, а руки начали дрожать. Тем временем Чуя посмотрел вверх, где темно-серый потолок был покрыт трещинами. Он услышал что-то неясное, будто вибрации, но по ощущению восприятия сделал вывод, что это… чавканье. Кто-то слишком громко стучал или клацал зубами, будто поедая что-то. Тихие движения шагов угадывались с этим звуком. — Что происходит? — Накахара придержал парня за плечо, потому что видел, что тот едва ли держится на ногах. — В чем дело, почему ты так дрожишь? — «Он»… — невнятно бормотал парень, уступая назад, — мы все теперь покойники… — О чем ты?.. — тихо спросил Чуя, чувствуя, как неожиданный страх начинает сковывать тело. — Про кого ты говоришь? В здании есть кто-то опасный?.. — …есть кто-то опасный… — эхом повторили за ним, когда слух Накахары уловил какую-то неясную трель, похожу на звук заводящейся музыкальной шкатулки. На мгновение звуки затихли настолько, что можно было услышать, в каком тяжелом ритме бьется сердце. Тук. О бетонную ступеньку, что вела на верхний этаж, что-то ударилось и звонко отбилось от неё. Тук. «Как будто железный мячик, что катится вниз», — подумал Чуя, нервно глотая почему-то горькую слюну. Тук. Глаза Накахары буквально пожирали плохо освещенную лестницу, когда он увидел, что с неё к его ногам подкатился металлический шарик с окошком для отсчета времени. 5, 4, 3, 2… Подсвеченные красным цифры медленно шли в обратном порядке, и наконец-то осознав, что это, Чуя резко ударил по шарику ногой, когда глазами поймал отсчет времени на единице, и отбил его в сторону. Летящий в сторону шарик мгновенно завибрировал и с оглушительным звуком взорвался, посылая волну огня по всему этажу помещения. Накахара, что едва успел отбить шар от себя, мгновенно сконцентрировался и в невероятно быстрой атаке возобновил рукой силовое поле, что помешало линии огня достигнуть его тела. Однако волна взрыва все же задела его прежде, чем он это сделал и, не сумев удержаться на ногах, его отшвырнуло к огромной подпирающей железной колонне об которую он с глухим звуком ударился, едва ли не потеряв сознание. Писк в ушах почти разрывал ему голову, однако глаза все еще пытались что-то уловить в разрушительном последствии бомбовой атаки. Скосив взгляд влево, Чуя с замиранием сердца посмотрел на разорванный живот паренька, что проводил его, и теперь истекал кровью. Глаза его были затуманены, взгляд застыл в мертвой точке… Мертв. Определенно мертв, Чуя не сумел его спасти. «Проклятие, — Накахара дернулся, пытаясь сразу же встать, но сильный писк в ушах пошатнул его и он упал обратно, — какого черта, что происходит?..» На базу информаторов внешне никто не мог совершить нападение, потому что их система защиты включала в себя разные передатчики, которые если задеть моментально включали сигнал тревоги, что сразу же блокировал здание, не позволяя ни одному существу подступится хоть на десять метров ближе. Бетонные двери, бронированные окна, несколько тоннелей ведущих в центр города… «Значит, атака была проведена изнутри, одним из заказчиков. Но информаторы не так глупы, чтобы пускать в свою обитель кого-то подозрительного. Их предали? Нет, не может быть… Тогда, кому они должны были доверять настолько, чтобы не почувствовать подвох?..» Чуя экстренно соображал, пытаясь сгрести воедино все свои домысли, но на это не было времени. Боль в голове становилась невыносимой, громкий сигнал тревоги распространялся по этажам, создавая немыслимой силы шум, и система защиты уже вовсю блокировала все входы и выходы. Мафиози не в первой было испытывать разные противоречивые эмоции свойственные всем наемникам, когда те попадали в ловушку, но почему-то в этот раз было немного иначе. Скользкий, тяжелый и всё больше изнемогающий его страх сковал все пять чувств, обдав неестественным для него самого холодом, что скользкой змейкой пробежал по спине, от лопаток и ниже. Ему даже на мгновение показалось, что внутри него и правда ползет змея, обвивая позвоночник словно ствол дерева. — Живым отсюда никому не уйти, — Чуя безумно улыбнулся, наконец-то пересилив себя и поднявшись на ноги, — значит, мы все здесь в ловушке и я точно увижу того, кто совершил это преступление. Что ж приступим к банкету. Он нервно прикусил нижнюю губу, все еще с сожалением смотря на истерзанное тело своего проводника и внутренне сожалея, что не смог его защитить. Однако Чуя взял себя в руки, утешаясь мыслью о том, что если он отомстит, то заслужит прощение и возобновит свою личную справедливость. Накахара остро переживал потерю своих людей, и хоть этот парень не был одним из них, однако… все равно было больно, тем более что эспером тот не был, считался гражданским и был беззащитен. Даже присутствие одаренного мафиози не спасло его, что невероятно ранило чувственную натуру Накахары. Несмотря на свою работу он так и не привык идти на вынужденные меры (жертвы), и из-за этого он часто сам становился центром удара. Он не мог вынести мук собственной совести, во многом преисполненной той детской, как ему иногда говорил сам Дазай, наивности, которую он так и не смог победить. Чуя важничал, получив в руки свою власть, что повлекла за собой определенные обязательства, и покровительствуя над чьей-то жизнью не мог простить себе, если нить этой самой жизни обрывалась по его вине. Сколько раз он снимал шляпу перед черным мешком с мертвым телом он уже и не считал, но почитал каждого павшего, ведь все они одна семья, в мафии не было чужих, даже если речь шла о низком ранге. Все были своими... Однако сейчас, снова-таки вспоминая о методах Дазая Чуя вновь вовлекался в муки своего личного ады, понимая, что тот всегда был чертовски прав, но было одно но... Дазай не жалел своих людей, потому что и себя презирал, и, ставя свою жизнь на одну ступень с их жизнями нисколько не сожалел, когда его люди умирали. Он слабо представлял себе как пустил бы слезу горя или отчаяния по такому бессмысленному поводу, ведь в мафию придут еще, и еще... а Чуя тем временем будет смотреть на загруженные в машину мешки, пока Дазай, наплевав на всех и вся с новым отрядом помчится выполнять очередную миссию. Это даже нельзя было назвать жестокостью, ведь в его побуждениях не было никаких чувств. Это было просто тупое безразличие, мерзкое и гадкое как для человека его статуса и обязанностей. Ему было без разницы, кто умрет, свои или чужие. Истинную ценность представляла только хорошо выполненная работа, больше ничего не имело значения. Закончив одно Дазай как сумасшедший гнался за другим, двигался в одной известно ему манере, потому что не мог иначе, не мог... Его человеческие чувства словно притупились на корню, он стал разумом, довольно опасным и изворотливым разумом, чьи идеи обжигали даже сильнее, чем лёд или пламя. Осаму находили скуку даже в пытках, поскольку не умел наслаждаться чьим-то поражением, а вот свое презирал. В нашей с тобой иерархии мы с тобой все равно не равны, — отчего-то в голове Чуи неестественно громко вспыхнули слова Дазая, что звучали как агрессивное предупреждение, — пока ты стремишься к моему рангу, я продолжаю двигаться вперед и в итоге ты остаешься на своем законном втором месте. Поэтому, если в моих планах начнут мешаться не только люди, но и ты, мне не останется ничего другого, как устранить тебя, словно равную другим помеху. И я не посмотрю на то, что мы с тобой друзья, ведь мои первичные цели важнее, так что лучше всего будь где-то за моей спиной, а не бельмом на глазу… Тогда Дазай был пьян, и вряд ли понимал, что говорит, но Накахара все же обратил внимание на его слова, понимая, что, не смотря на препятствия, Осаму не остановится ни перед чем, прежде чем не добьется желаемого. Но почему именно сейчас ему это вспомнилось, мафиози не понимал. Но он чувствовал ясную тревогу, что смешивалась с чувством страха. Последний раз он испытывал подобное, когда случайно увидел своего напарника буйствующим в пыточной. Ни для кого не секрет, что исполнитель, для того, чтобы быть наименее милосердным принимал некоторые препараты, что делали его помешанным и безжалостным, ради достижения большего эффекта, поскольку его люди не всегда могли добиться нужной им информации. Но когда в дело вступал Дазай, он позволял своим демонам вершить личный «суд над грешниками», как любил повторять Осаму. Но только Чуя знал, для чего Дазай принимал свои наркотики. «Я не могу к ним прикасаться, — без устали шептал Дазай, прижимаясь к оцепеневшему Накахаре и дрожа всем телом, — я не могу видеть их кровь, не могу слушать эти крики, не могу вырывать им пальцы, зная, как сильно они меня проклинают. Отдай мне мои таблетки, прошу. Они помогают мне забыться на время этой чертовой пытки и утром, просыпаясь, я уже ничего не помню. Накахара, я не смогу существовать с этими чувствами, с чувством вины, еще большего отвращения к себе. Отдай мне мои порошки, я не хочу видеть того, что сам же и сделаю с ними…» Мафиози понимал, как силен страх исполнителя, и как тяжело ему было поддерживать свой высокий статус. Но даже Накахара не понимал, почему Мори-сан с таким ненормальным пристрастием толкает Дазая в пыточную, буквально вынуждая того выбивать нужные сведения из пленников мафии. Было в этом что-то странное, подозрительное, словно Мори не желал, чтобы глаза Дазая хотя бы раз были обращены к свету. Он лично был заинтересован в том, чтобы взор Осаму был навеки ослеплен тьмой, и чтобы парень из этой тьмы выбраться уже не смог. И Чуя это видел, и говорил об этом с Коё, но понимал, что это ни к чему не приведет. Если наставница могла лишь сочувственно согласиться с ним, то сам Накахара лишь еще больше ненавидел себя, из-за невозможности хоть как-то повлиять на этот злой рок, безустанно окутывающий его друга. Дазай умирал так долго, что уже и не мог вспомнить, где настоящая смерть. Поэтому и искал её словно неупокоенный мертвец, которого не похоронили, и страдал, блуждая среди живых, когда сам живым себя не мог ощутить. И вина в этом лежала в ядре всего его существования — мафии, которая поглощая его год за годом умертвляла и ослепляла, невзирая ни на пролитые Дазаем слезы, ни на крики, что бурей разносились как днем, так и одинокой ночью. Кажется лишь один Чуя по настоящему видел все это и по своему, но очень сильно любил Осаму, поскольку все еще желал спасти его и хоть как-то смягчить жизнь под этим черным куполом смерти. — С рук стекает кровь, с глаз течет яд, — повторяя слова Дазая, словно строки их личной мантры, Накахара выпрямился, завидев, как в пыльном облаке движутся неясные очертания теней, — в сердце блуждает огонь, слова словно призрачный ад… Была у его друга эта зловредная привычка пихать в строки рифму всякий раз, когда дело было дрянь. Ему, видите ли, хотелось почувствовать себя чем-то большим, став в один ряд с теми, кого уже давно нет в живых. И Чуя напрасно пытался вдолбить ему обратно, Дазай стоял на своем, заученными фазами повторяя, что вся мировая классика, все деятели искусства были алкашами, наркоманами, педарастами, извращенцами и суицидально озабоченными личностями. "Как видишь, - весело тогда причитал Осаму, - мир искусства состоит сплошь из недостатков, а впечатление такое, что нам ставят их в пример не для того, чтобы мы так не поступали, а наоборот, делали себе только хуже, тем самым пополняя копилку общественной деятельности. Что было бы с этим миром, если бы хоть один поэт не воспел о его безумии, самолично погружаясь в этот ад одиночества, заливая своё горе или втирая его в десна. Как видишь, люди жестокие существа: они создали любовь из трагедии, и научили любить лишь страдая..." Отчасти Чуя с ним соглашался, разрываясь между "что за хрень ты несешь" и желанием подписаться под каждым словом. Этот словоблудный дикарь, этот Осаму! Зла не хватает на его правду, и больше всего обижало то, что и возразить-то было нечем. А он сам, зная эту правду казался еще несчастней. Не всякий опыт во благо, и Дазай был ярким тому примером... На одно мгновение звуки затихли до критического уровня тишины, что был рассчитан на то, чтобы свести с ума. Тишина пугала, сковывала движения, мешала ясно думать, вынуждая кровь в ускоренном темпе проноситься по телу, а сердце биться так, словно оно само пыталось разорвать грудную клетку и сбежать, лишь бы не пропускать через себя этот немыслимый, нечеловеческий страх. Накахара внезапно почувствовал какое-то особое ведение стиля в этой ситуации, будто хищник, загнавший его в угол, теперь лишь ухмыляется и наблюдает, как жертва бьется в агонии отчаянья, наперед зная, что для неё все кончено. С подобной добычей играть приятней всего и лучшие куски достаются тем, кто выбирает на роль жертвы не того, кто знает, что его могут съесть, а того, кто в глубине души убежден, что сам может есть других. Но для этого нужны клыки покрепче, а у обреченных сошек есть лишь страх, призывающий их к побегу… Накахара приготовился принять первый удар, пока глазами наблюдал, как еще выжившие люди приходят в себя и начинают метаться, точно загнанные в угол звери. Некоторые начали кричать, и Чуя инстинктивно приготовился к выходу «хищника». Крики жертвы привлекут любого плотоядного, и мафиози был уверен в том, что все эти события так или иначе связаны с его приходом в логово информаторов. Мелкие рыбешки, в лице тех, кто способствовал его приходу сюда, привлекли самую крупную рыбу, и если их целью был Чуя, значит, не остается ничего другого кроме как принять бой. Единственного, чего мафиози мог бояться, так это нехватки своих сил, что повлекут за собой вынужденное применение «помутнения». Без Дазая он не мог позволить себе так рисковать, и даже если каким-то образом его напарник уже был бы в пути сюда ему ни за что не успеть. Под землей применение «помутнения» грозило смертью не только из-за самой способности, но и потому, что бетонные потолки и балки стали бы ему могилой, ведь выбраться отсюда стало бы невозможным. В критической ситуации нужно было хотя бы попытаться мыслить разумно, и Чуя принял решение до последнего не позволять применить на себе истинный облик его силы. Умирать он был не намерен. Выпустить отсюда виновников тоже. «Выходите уже, — Накахара сверлил взглядом блуждающие во мраке тени, что все еще метались по помещению, и выискивал того, кто мог бы наблюдать за ним, — сколько бы ни было, я убью вас всех…» В одночасье с его мыслями слух уловил какое-то неясное рычание, звук быстрого бега, но это были легкие шаги, как у животного. Тени, что метались вокруг него стали быстрее, и прежде чем Чуя метнул в облако пыли один из своих ножей, он услышал еще более громкий крик и агрессивное рычание, сменяющееся каким-то непонятным воем. — Помогите!!! — истерически закричал один из исполнителей организации, когда прежде чем добежать к самому Чуе с глухим звуком был повален на землю, придавленный к ней же огромным рычащим существом, что сразу же вонзило свои клыки в его шею. Хруст прокушенных позвонков смешался с высокой нотой, на который оборвался его голос, а после и вовсе затих. Существо подняло голову, впиваясь в ошеломленного Накахару парой ярко сверкающих голубых глаз. — Что за черт?.. — Чуя попятился назад, не успев среагировать на то, что существо резво прыгнуло в его сторону намереваясь сбить с ног. — Тварь, чтоб ты сдох! Это был огромный белый волк, очень быстрый и невероятно большой, гораздо больше, чем те, что мафиози доводилось видеть в своей жизни. Сверкнув глазами в сторону Накахары, животное неожиданно замерло, всматриваясь в него, когда наконец-то пришедший в себя Чуя с удара ноги прошелся по его морде, от чего того откинуло назад. Чуя вложил в удар не только собственную силу, но и способность, что обычного животного наверняка бы разочаровала на куски. Судя по тому, как волк быстро пытался подняться на ноги, Чуя сделал вывод, что тот обладает регенерацией, ибо его слух уловил как челюсть твари издала звук треснувших костей. После такого удара ему бы скулить и отползать назад, а этот уже встает, хотя и немного пошатывается. — Ты человек? — Чуя быстро подходил к нему, но тварь почему-то не нападала, а отходила назад. — Ты пришел сюда за мной? Кто ты? Кто подослал тебя в это убежище и как ты узнал о нем?! Аналитические способности Накахары почти не уступали стилю мышления самого исполнителя, а тот был ходячим примером хоть и безрассудного, но выигрывающего в плане борьбы мышления. Чуя поднял с пола выпавший из железного тайника мини-автомат, который сам же и принес сюда, потому что должен был передать это оружие Кисэ, и направил его на животное, опасно щелкнув предохранителем. Тварь продолжала ошеломленно смотреть ему в глаза, будто узнала его и медлила с нападением. Белая шерсть в местах окрасилась в алый, но глаза без устали продолжали опасно сверкать, подсвеченные голубыми огоньками, что невообразимым неоном плясали на радужке. Волк сделал аккуратный выпад вперед, на удивление Чуи резво уклоняясь от его автомата и попытался вцепиться в руку, но потерпел поражение, так как Накахара просчитал этот шаг и успел вновь вцепиться ему в морду до того, как челюсть клацнула на его запястье. Отбитый еще одним сильным ударом, волк начал отступать назад, полными страха глазами продолжая смотреть на вскипевшего и разозленного этой игрой Накахару. «Почему он не нападет на меня со всей силы, почему медлит? Он нарочно дал мне понять в какую сторону будет прыгать?..» На эти размышления не был времени, хотя где-то внутри Чуя чувствовал, что что-то знает, но никак не может этого понять. Скрипнув зубами, он поднял мини-автомат на животное и прицелился. Едва ли дуло дрогнуло под выпуском первых пуль, как неожиданный порыв заслонил собой пространство между Чуей и волком, не давая пулям коснутся животного. Чуя услышал очень глубокий человеческий крик и видел, как пули проходятся по спине человека, что заслонил собой белую тварь, немного сгорбившись и разводя руки в сторону. Черная футболка покрылась красными пятнами и тканевыми разрывами, пока человек все еще продолжал кричать, испытывая боль от проходящих через его тело повреждений. — Сдохни! — единственное, что услышал Накахара, прежде чем отведенная в его сторону рука нанесла мощнейший удар по виску мафиози и отшвырнула его назад. — Вставай, вставай… Человек начал тормошить животное, пока дрожащий от страха белый волк так же затравленно уставился на него. — Отчего ты не нападешь, он нам никто! Мы здесь не для этого, даже если ты его знаешь! Вставай и дерись или я убью тебя! Человек повернулся, сверля его своими темными глазами и Накахара с ужасом наблюдал, как его спина начала сгибаться, руки нервозно бились о бетонный пол и трансформировавшийся в черного волка он погнался на него, без устали рыча и клацая челюстью. «Оборотни? — панически осмысливая происходящее, Накахара успел увернуться, прежде чем приготовленный ему удар пробил дырку в стене. — Как такое может быть, в Йокогаме нет таких эсперов, я бы знал об этом…» — Черт! — мафиози вновь воспользовался способностью, уплотняя свое гравитационное поле, что делало его выпады гораздо более тяжелыми и эффективными. Черный волк понял это и отступил назад, спрятавшись в потоках пыли. Чуя чувствовал, как кровь сдавливает горло, мешая дышать, но сейчас было не до этого. Опять внезапная тишина накрыла его, но лишь для того, чтобы притупить реакции. Оборотни воспользовались этим, нападая уже вдвоем и Накахара понял, что близок к применению «помутнения»…

***

Двадцатью минутами ранее Носок ботинка нервно отбивался от пола, пока руки блуждали во внутренностях взорванного сейфа, перебирая черные папки в которых числились отчеты последних четырех лет. — Мафия, мафия, — напевая, голос играл со словами, пока глаза выискивали между бесчисленными строками то, что было необходимо. Наткнувшись на фамилии исполнителей и боссов организаций, тонкие губы расплылись в довольной улыбке, обнажая ряд белоснежных зубов. — И зачем было от меня это прятать?.. Ах, какой плохой Кисэ, вынудил меня убить его… Шум за дверью привлек внимание и человек обернулся через плечо, бросая вопросительный взгляд. — Нам его убивать? — глубокий мужской голос озвучил вопрос, и человек задумчиво провел указательным пальцем по подбородку. — Неужели пощадишь?.. — Мне бы не хотелось, — был короткий ответ, пока взгляд не прошелся по светлой макушке, что пряталась за его плечом. — Задержите его настолько, насколько потребуется, пока я не подойду. Этот эспер не из вашей лиги, тут простым каннибализмом не обойдешься… — Сколько повторять, что мы не едим людей! — недовольно шикнул темноволосый, пока не почувствовал, что его аккуратно придержали за руку, как бы вопрошая угомониться. — Не посылай в это пекло меня или моего брата, если нет уверенности, что конкретно ты сможешь победить! — А что тебя не устраивает? — с улыбкой спросил человек, поднимаясь с колен и прижимая к себе папку с полученными документами. — Наемники не должны слишком широко открывать свой рот, если не хотят, чтобы им разорвали челюсть. Делай то, что должен, и не проси меня о своем брате. Если так за него боишься, то прячь его, а не выходи с ним на задания. — Знаешь же что при отсутствии одного из нас способность не активировать… — Знаю, — теплая рука погладила его по нахмуренному лицу, пока ласковый взгляд цеплялся за голубые глаза, что трусливо взирали из-за плеча. — Я разберусь с ним, когда закончу здесь. Вперед. Темноволосый склонил голову, отступая назад, и, взяв брата за руку, стремительно погнался на нижний этаж…

***

— Ну давай же! — закричал Чуя, когда схватив руками белого волка отбросил его в сторону, но вынужден был принять удар от черного, что незамедлительно вцепился ему в плечо. — Нападайте со всей силы, чертовые твари. Я вспорю вам животы и выпущу ваши блядские кишки, драные оборотни! Азарт сражения захватил его, кровь шумела в ушах. Чуя не заметил, как вокруг них начал расползаться огонь, скорее всего повлеченный первым взрывом, и стремительно поглощая технику и разбросанный по земле мусор увеличивался в масштабе. Искры безумия плясали в потемневших от злобы глазах Накахары, и тот был очень близок к тому, чтобы сорваться. Когда-то заметивший подобное поведение Дазай и был инициатором того, чтобы на каждые задания их отправляли вместе, потому что в юности из-за вспыльчивости характера Чуя мог потерять себя, а если это случалось, «помутнение» вырывалось из него и поглощало и до того разбитый на осколки разум. Чуя мог сгореть в собственном огне, причем почти добровольно позволяя ему сжигать себя. — Еще, — шептал он, совсем не видя, как глаза заливает кровь, а на руках почти нет живого места. Волки прилично искусали его, отрывая кожу вместе с кусками мяса. — Еще, еще… Нападайте еще, прыгайте сильнее… Я вырву вам сердца, проклятые твари! Его силуэт маячил среди отблесков пламени, бросая черные тени на его лицо. Глаза Накахары начали стремительно темнеть, пока по груди не прошлась первая змейка узоров, прожигающая его насквозь. Чуя зарычал, падая на колени, и начал видеть пространство не как человек, а как змея, отмечая наиболее нагретые участки. «Убить их… убить их… убыть их всех… Разорву, распылю их чертовы тела, сожру их глаза, глотая подобно оливкам…» Сцепив руками на этот раз черного волка, что в этом дуэте был самым сильным, Чуя безумно впился в него глазами, смеясь даже тогда, когда разжимал его челюсть руками, вынуждая того скулить от боли. Белый волк запрыгнул ему на спину, вгрызаясь клыками в плечо, но Чуя этого не чувствовал. Когда белый волк это понял, то неожиданно начал трястись и Чуя почувствовал, как его горло крепко сжимают холодные, словно лед, ладони. — Накахара! — неизвестный ему голос крикнул прямо в ухо, и Чуя повернул на него свой изумленный взгляд. — Прекрати, пожалуйста! Отчего-то этот молящий всхлип показался Чуе знакомым, будто он уже слышал какую-то просьбу от этого человека и лишь на мгновение дал слабину, не удержав черного волка, что повалился с его рук на землю, задыхаясь текущей из пасти кровью. Он был здорово поврежден. Накахара оставил его в покое, полностью обернувшись на человека, что остановил его. — Кто ты? — наклонив голову, не мигая, спросил Чуя. Его глаза были черными, а руки сплошь покрыты узорами. Он почти достиг своего предела. — Мы знакомы?.. Блондин в панике смотрел на него, боясь подойти или сделать что-то не то. Взгляд голубых глаз соскользнул в сторону черного волка, и Чуя заметил это. Широко улыбнувшись, Накахара стремительно приблизился к блондину, хватая того за горло, крепко сжав пальцы на кадыке. — Любовь?.. — безумным шепотом проговорил Чуя. — В этом мире только и за любовь следует умирать. Он дорог тебе, эта черная тварь?.. Я прослежу, чтобы ты во все глаза наблюдал, как я вырву ему сердце… Отшвырнув блондина в сторону уже принявшего облик человека черного волка, Накахара хрипло расхохотался, и его ладони начали уплотнять воздух, рождая меж пальцев черные дыры, что увеличивались в размерах. — Буду рад разделить еще одну аварию, братцы, — последнее, что сказал он, прежде чем направить одну из дыр в сторону их тел. Глаза его полностью покрылись черной тенью, пока с губ спадали капли крови. Накахара перестал их видеть, полностью теряя себя. — Это ты угомонись-ка, братец, — ласково шепнули ему на ухо, и внезапно горячая рука плавно обхватила его за горло. Тело Чуи передернуло и ледяная волна прошлась от пальцев ног до макушки. Руки его задрожали, черные дыры в мгновение ока рассеялись, а глаза заволокло белым, намертво ослепляя его. Чуя не понимал, что происходит и откуда идет такой нечеловеческий страх. В его голове будто распылили огонь, в ушах непрерывно звучали какие-то голоса и среди белого тумана, что он видел перед собой, внезапно возникли образы людей, которых он к удивлению знал лично. Трагедия десятилетней давности всплыла в одночасье, и глаза Накахары покрылись слезами, что жгли, будто священное пламя. В сердце невиданной силой распустился страх, одновременно смыкаясь с отчаяньем и чувством одиночества. Потерянного среди этих видений Накахару повернули на себя и впечатали ногой в живот, от чего он отлетел назад, ударяясь головой о подпирающую колонну. Немного сосредоточив взгляд, он увидел, как из недр пыли, спрятанный в отблесках пламени к нему приближается человек, черное пальто которого отходило назад, создавая нечто на подобии темной мантии. Чуя с удивлением обнаружил, что полосы, украшающие его тело, не исчезли, хотя он и пришел в себя. Рисунки на его коже обрели другую форму, тонкую и более изысканную. Накахара чувствовал что «помутнение» все еще подвластно ему, но этого просто не могло быть, ведь он был в сознании, все понимал, даже более четко чем до начала всего случившегося. «…и единственная жалость в том, что никто и не полюбит, вот в чём смерть моей души. А жить лишь для себя, адская мука — тебя никто не видит и ты никому не нужен, а в одиночестве дней — погибаешь…» — Чуя, Чуя, Чуя… Накахара оцепенел, с широко распахнутыми глазами наблюдая как из недр пламени к нему выходит человек, которого он ни за что бы не ожидал увидеть здесь, не в той роли, в которой он предстал перед ним. — Дазай?.. — удивленно проговорил Чуя, смотря на то, как стремительно перед ним возвышается облик исполнителя, что с улыбкой смотрел на него. — Накахара, — издевательски проговорили в ответ, и стиснутый в руках пистолет вздрогнул, направленный на мафиози, — как дела? Чуя взвыл, чувствуя, как пуля прошла через его плечо, и вышла через лопатку. Все еще широко распахнутыми глазами он по-прежнему взирал на возникшего перед ним Осаму. — Это не можешь быть ты, — противоречивым тоном сказал Чуя и нахмурился, — кто ты?! Дазай смерил его задумчивым взглядом, вздохнул и медленно подошел к Накахаре. Присев рядом с ним он наиболее нежно погладил его по щеке, от чего мафиози направил на него еще более изумленный взгляд. — Тсс, — приложив палец к своим губам, Дазай лучезарно улыбнулся, и Чуя видел, как по его лицу стекает неизвестно откуда взявшаяся кровь. — Тебе не говорили, что когда взрослые разговаривают, дети молчат?.. Жестокой силы удар прошелся по животу Накахараы, потом же по солнечному сплетению. Чуя зашипел, даваясь короткими вдохами. — Кто… кто ты?.. — все еще не веря тому, что видит, задыхаясь, спрашивал Накахара. — Очевидно, твой ангел смерти… Крепкой хваткой Чую схватили за волосы и вынудили поднять лицо. Только сейчас Накахара осознал, с какой необузданной ненавистью на него смотрели отчего-то полыхающие зеленым глаза… — Так вот кого ты видишь во мне? — Дазай задумчиво, даже критически осмотрел лицо Чуи, и его нижняя губа несколько раз вздрогнула. — Значит это и есть вся привязанность в твоей жизни? Этому лицу ты отдал свое сердце и свою жизнь, так? Чуя не понимал, о чем он говорит. — Развей свой бред шепотом во тьме, чудовище, — осознавая жестокую действительность, Чуя презрительно посмотрел ему в глаза, — значит, с самого начала это было правдой… ты ненавидел меня, Осаму… За что? Что было не так? Конкуренция, вражда между нашими сэмпаями? Я же имел надежду на нас с тобой, грязный червяк! Дазай молча слушал его, глаза неподвижным взглядом блуждали в голубых глазах. — Надежда? — насмешливо повторил Дазай, немного скалясь. — Надежда, друг мой, как маска, в которую наряжено отчаяние. Ты все еще не понял, Накахара? В этой истории… в «нашей» истории надежды не было изначально. Сеющие хаос гармонию познать не могут. Жизнь «носителя разрушения» это билет в никуда, поэтому и твоя жизнь бессмысленна. Как и моя впрочем. Тогда, давай решим, кто из нас первым уйдет с арены этой войны… Чуя чувствовал, как придерживающие его руки блокируют любую попытку оттолкнуть Дазая с помощью не только Гравитации, но и его физической силы. Накахара был слаб как телом, так и разумом. Опасно приближенный к нему шепот Осаму убаюкивал, погружал сознание в сон. Чуя стал терять себя иначе, будто в действительности умирая на его руках… — Итак, — дуло пистолета прижалось к виску мафиози, а сомкнутый клинком указательный и средний палец прижались к виску самого Осаму, — выбирай, какое из этих орудий выстрелит первым? Чьи мозги отрикошетятся от стены, рисуя собой чарующую глаза спираль. Ну же, мафия, выбирай, кто первым умрет. Чуя скептически наблюдал прижатые к виску Дазая его собственные пальцы, пока дуло настоящего пистолета было приставлено к его телу. Дазай восседал на его бедрах, мешая двигать ногами и сильно давил на промежность, всем весом навалившись на неё. — Какой в этом смысл? — едва слышно прошептал Чуя, чувствуя, как предательские слезы подступают к глазам. — Даже если я скажу «стреляй ты», что помешает тебе, оставшемуся в живых, прикончить меня?.. Почему к твоему виску направлены пальцы, Дазай? И почему… почему ты так жесток со мной… — Почему? — удивленно спросил Осаму, и его глаз неожиданно засиял ярко-красным, словно поглощая в себя отблески кровавого пламени. — Почему?.. Я же… я же убью себя даже так, ты и не знал об этом?.. Почему, почему… потому что я ненавижу себя, ровно так же, как и не хочу делать больно тебе… Он неожиданно задрожал, впился взглядом в мертвую точку на лице Чуи, пока правой рукой облокотился о балку. Чуя не мог понять, почему временами его глаза видят повязки на голове Дазая, а иногда нет. Его образ будто расплывался. Темная радужка глаз Осаму то темнела, то зеленела, а иногда и краснела. Зеленый цвет держался дольше всего, будто что-то мешало ему поддерживать один и тот же цвет долгое время. Эти мысли стали ниточкой надежды на то, что перед ним все же не исполнитель. Но манера речи была настолько приближена к оригиналу, что Чуя сомневался, хоть и почти не соображал ничего вокруг, даже блики пламени, что лишь сильнее возгоралось, не могло отвлечь его внимание. — Я такой монстр, — сложив ладони на лице, Осаму начал хныкать, будто готовясь заплакать. — Дазай, — попытался было заговорить Чуя, когда в его лицо впечатался кулак, причинив ударом очень сильную боль. — Ты, — низкий и незнакомый голос звучал убедительно угрожающе, — как ты посмел прервать мою речь?! Ты что, зомби, что никак не можешь сдохнуть? Зачем ты вообще родился, если ни на что не способен!!! Чуя оцепенел. Он не мог понять, что происходит. Среди разбитой кухоньки, на полу хныча и рыдая навзрыд лежал девятилетний Накахара, а женщина, что ударила его по лицу, была ни кем иным как его тетушкой, что дышала ненавистью в сторону младшего сына. — Хватит! — истерический возглас старшего брата почти сразу же прекратил побои и он приблизился к малышу Чуе, что моментально начал искать защиты в его крепких руках. — Прекрати избивать ребенка, старая ведьма, ты его пугаешь! — Пусть сдохнет! — кричали в ответ, истерически выдавливая высокую ноту на каждом слове. — Такого монстра как он нельзя было порождать! Он же испорчен, он колдун! Я видела, как он без рук поднимал предметы, и они летали в воздухе! Аааа! Она дико закричала, падая на землю и обхватывая голову руками начала выть что-то нечленораздельное, кричать о помощи, кричать о спасении. — Пойдем, — старший брат сильнее сжал его на своих руках, вынося побледневшего Чую из полуразрушенного дома, направляясь в сторону железнодорожной станции. — Сегодня наши мучения закончатся, я заберу тебя отсюда… Видение развеялось, глаза Чуи просветлели. — Ты так страдал, — взгляд зеленых глаз был прикован к посиневшим губам Чуи и его блуждающему взгляду. — Так сильно измучился, потерял родных, даже брата, а ведь любил его больше всех. Интересно, тот, кого ты видишь сейчас перед собой, знает об этом?.. Чуя перевел на Дазая потерянный взгляд, понимая, что тот не бил его в лицо, а он сам довольно ярко почувствовал удар, что нанесли его маленькой копии в этом видении. Тот уже встал с него, присев рядом и понимающе смотря на него, сложив руки на коленях. Такой взгляд… Дазай никогда так не смотрел на него. В этом взгляде не было того привычного Осаму, который на все вещи в мире смотрел словно мертвец, которому ничего не нужно было кроме вожделенной смерти. Этот взгляд был живым, осознанным, очень сильным и глубоким. Мафиози с замиранием сердца ловил движения подрагивающих ресниц Осаму, отсутствия порочной улыбки, отсутствия намека на насмешку или издевку. — Ясно, — на одном выдохе пробормотал Осаму, несколько опечаленно поднимаясь с места и отвернувшись от него готов был уйти… — Где же я ошибся, Дазай? — с помесью горького смеха, Чуя направил влажный блуждающий взгляд в спину своему другу. — Почему это происходит?.. Стены и пол вокруг стремительно продолжали покрываться пламенем и дым начал душить легкие и слепить глаза. Однако Чуя едва ли дышал. Он не мог отвести взгляда от черного пальто, на лопатках которого распускались красно-синие крылья. Цвета смешивались, создавая невообразимое видение. «…видимо, твой ангел смерти…» — Верно, так и должно быть, — про себя прошептал Накахара, понимая, что свою жизнь ему уже не спасти, — или же, это случилось, потому что я был здесь?.. Он имел в виду то, что все еще не понимает, почему произошла эта трагедия. Потому что огонь праведной мести пожирал его мир, или же причина возникновения этого огня в том, что в самом мире существовал он сам… Кто знает, и он не мог этого знать. Схватившись рукой за раненное плечо, Чуя медленно, на дрожащих ногах встал с колен и, пошатываясь, прислонился спиной к уже раскаленной огнем колонне. Совсем не замечая плавящего его кожу жара, он отскочил от поверхности, толкая свое тело вперед. Сделанный с трудом шаг вырвал из его горла тягучий крик. — Тогда прости! — со всей силы закричал Чуя, глотая горькую кровь, что, просачиваясь через стиснутые зубы, стекала по губам и подбородку. — Прости, что я родился такой, и что я все эти годы был рядом с тобой! Но я хочу сказать правду, Осаму, что эти годы, проведенные вместе, были для меня не просто утешением или побегом от жестокой реальности. Они были для меня всем из-за чего моя душа воскресала и продолжала жить! Я продолжал дышать, потому что рядом был ты, мой единственный… Он запнулся, чувствуя как горло словно сжали шипастой рукой, а внутренности сжало до побеления в глазах. — …друг, — лишь одними губами закончил он и, не выдержав, начал падать вперед, скользя в воздухе, словно воспламенившаяся пушинка, бесшумно соприкасаясь с землей. Но она отчего-то была мягкая, теплая и пахла на удивление не огнем или пламенем. У этой земли был запах персиковых цветов, когда-то любимейшего аромата Дазая. — Мои руки станут колыбелью для Повелителя Гравитации, — ладони Дазая мягко обхватили его лицо, пока взгляд был направлен прямо в глаза Накахары, — кто же мог знать, что за любовь нужно будет так дорого платить, верно?.. И чтобы жить в этом мире не испытывая боли, от этой самой любви придется отказаться, посвятив себя холодному одиночеству. Любовь… Душа воскресает в её теплых объятиях, в них же и сгорает, когда огненные руки касаются побледневшей омертвелой кожи. Чуя… Накахара смотрел в глаза Осаму, наблюдая за тем, как слезы медленно стекали по бледному лицу. Дазай плакал. Смотрел на него и плакал, но ни разу не всхлипнул и даже не вздрогнул. Это выглядело настолько красиво, что Чуе немедленно захотелось прильнуть к этим жемчужным, соленым на вкус дорожкам, и целовать их, целовать, пока не онемеют губы, пока сам Дазай не оттолкнет его. Хотелось утонуть в море из слез, хотелось этими слезами утолить свою жажду, залечить свою боль, избавить себя от страданий… — Помолчи… — едва ли из последних сил прошептал Чуя, протягивая дрожащие руки вперед. Глаза Осаму сияли, губы были приоткрыты, нижняя немного подрагивала. — Помолчи, помолчи… замолчи, прошу тебя… Накахара невозмутимо подался вперед, почти теряя сознание, но все же не останавливаясь, видя, как в отблесках пламени сияют темные глаза, прильнул к теплым, соленым на вкус губам и сомкнул на них свои, сухие и шершавые губы, кровавые, полны лишь горечи, страха, отчаянья… Ему ответили, запустив руку в рыжие локоны. Это был странный поцелуй… словно мать целует свое дитя, или изнеможенные разлукой братья без каких-либо грязных намерений просто смыкаются друг с другом, сильнее, чтобы почувствовать, чтобы поверить, что вот он, рядом с тобой и это не сон. Тепло кожи, ощущение запаха, глаза полны слез… Это была реальность, что погибала в потоках огненного дождя. Чуя разомкнул поцелуй и, полностью потеряв себя, проехался лицом по, от чего мягкой груди вниз, где его щека вдавливалась в мягкую ткань пальто…

***

Тишина твоего голоса завораживает… завораживает настолько, что я готов ослепнуть, лишь бы в окружившей меня тьме слышать только его… навсегда, навечно… — Теперь ты понимаешь? — капли слез падали на побледневшее лицо Дазая, пока нависая над ним, Чуя сжимал ладони на светлой ткани рубашки, пальцами цепляясь ближе к плечам. — Ты же убил меня, Осаму, избил и искалечил, выбросил в пламя мой труп и ушел, как ни в чем не бывало. Ты собственными руками разорвал ту связь, что была между нами вот уже больше шести лет. Ты и только ты… больше никого там не было… и ты смотрел на меня… убивая вот этими руками… Накахара медленно скосил взгляд на правую руку Дазая, что лежала ладонью вверх и, взяв её, медленно поднес к своему лицу. — Эти руки, эта кожа, — шептал он, — что не побоялась рвать шипастые розы, прикоснулась к тому единственному, что могло подарить им нежность. Ты прикоснулся ко мне, прикоснулся так жестоко, а ведь я не хотел… За что?.. За что ты так поступил со мной, за что ты надругался над моими чувствами и вынудил увидеть лицо погибшего брата. Я же… я только вас двоих любил, ведь у меня больше ничего не было. Окруженный ненавистью близких я страдал так долго, что в последствии забыл самого себя. Брат воскресил меня из пепла, а ты вдохнул жизнь… Предатель… Дазай молча слушал его, пребывая в такой растерянности и отчаянии, что едва ли мог вспомнить как дышать. Накахара плакал, его теплые слезы стекали по лицу, дрожащие руки прижимали к губам пальцы, которыми Осаму осмелился лишь немного, но погладить Чую, даря столь необходимую для него ласку… Что происходит, что он говорит таким тихим шепотом… «Я напал на него? — подумал Дазай, все еще чувствуя, как вздрагивает прижавшее его тело. — Я нанес ему увечья? Это был я?.. Нет, невозможно… Почему он говорит, что видел именно меня, как такое может быть?.. Я же… меня не могло быть там, я никак не мог попасть туда, потому что помню, что был в особняке… с Акутагавой и трупом девушки…» — Я не убивал, — едва слышно произнес Дазай, и зажмуренные глаза Чуи немного приоткрылись, — меня не могло быть там, а значит ты видел не меня… — Нет! — отчаянно взвыл Накахара и сжал ладони на шее Осаму. — Это был ты, я уверен в том, что видел! Ты смотрел на меня своими сверкающими глазами, что пылали хуже адского огня. Ты натравил на меня тех тварей, ты подорвал этажи информаторов! Ты убийца!!! — Да, — мягким голосом согласился Дазай и посмотрел на Чую так нежно, как только мог и даже успел удивиться, как легко ему это удалось. — Я убийца, жестокий убийца, но… но я никогда бы не стал причиной твоих слёз, Чуя… Чувствуя на шее сильное давление, он все равно поднял руки, кладя ладони на лицо Накахары, и едва ли улыбнулся, пока из глаз стекали болезненные слезы, что вместо того, чтобы утешить лишь жестоко обжигали кожу, сердце, чувства и мысли… Все тонуло в этих слезах, образ Чуи размывался и Осаму в панике дернулся, боясь, чтобы этот образ не исчез вовсе, пока разум погружался в ночную тьму. — Убей меня, — прошептал Дазай, и хватка Чуи чуть ослабилась. Дышать стало немного легче, но по-прежнему не свободно. — Если ты веришь, что я мог так поступить ради привилегий или личной мести… прошу, возьми свой нож, что я принес тебе, и перережь мне горло или вспори грудную клетку… Чуя, милый мой Чуя… Ты увидишь, как внутри бьется белое сердце, на поверхности которого распускаются красные цветы. Я готов принять наказание за преступление, которого не совершал, лишь бы ты увидел, как красиво они цветут во мне, взращенные твоей любовью, семена которой ты посеял в тот же момент, как прикоснулся ко мне, принял мою помощь, посмотрел на меня своими небесно-голубыми глазами, что так болезненно взирали на мир… Чуя дрожал, не зная, что делать. Слова Осаму были так убедительны и правдивы, что казалось просто нереальным, что этот же самый голос и эти руки, что так нежно гладят его, еще недавно пытались убить. — Все хорошо, — успокаивал Осаму, почти не двигаясь, но все еще не отбирая рук от лица Накахары, — обещаю, я не стану сопротивляться, и буду молчать, чтобы не пугать тебя своими криками. Всади нож в самое сердце, Чуя, проверни, и дай мне надежду, что я умру не зря. Ты бы мог убить меня, зная, что я невиновен?.. Я бы не смог даже тогда, когда знал бы, что виновен «ты»… Осаму натужно улыбнулся на последних словах, давая Чуе понять то, что не убил бы его даже тогда, когда сам Накахара был бы предателем. Это была именно та жертва, что доказывала бы любовь к своему единственному и самому желанному другу. В памяти всплыли тихие вечера, проведенные за чтением книг, музыки играющей с пластинки, теплого чая со вкусом имбиря и шоколадного печенья, которое так любил Дазай… — Мой друг, — хныча, прошептал Чуя, и глаза его просветлели, — Оба… Ё-чан… мой единственный и любимый друг… Грудь словно налилась свинцом, веки невыносимо потяжелели. Бледный измученный Накахара почти полностью ослабил хватку и, будучи влеченным руками Дазая, что медленно, с какой-то немыслимой тягучей тоской потянули его на себя, упал ему на грудь, задыхаясь той правдой, в которой теперь был убежден. Человек, который опустившись на колени, смотрел на него в отблесках пламени, Дазаем быть не мог. Это был кто-то другой, что с такой же преданной нежностью взирал в его полные крови глаза, но так и не убил, лишь мягко погладил и, уйдя, растворился во тьме… Теперь же, когда настоящий Осаму скрестил на его спине свои теплые, сильные, казалось, полные нечеловеческой любви руки, Чуя понял, что те объятия, которые он чувствует сейчас и есть то самое место, которое он мог и хотел бы назвать своим домом. Родные запахи смешались в колючий букет из боли и переживаний, словно ты исцелен своей собственной погибелью. И Дазай думал так же. Он был настолько ослеплен мыслями о собственном одиночестве, что совсем не видел тот единственный луч света, что уже давно освещал его тьму. И теперь, когда его ладони наконец поймали его и трепетно прижали к сердцу, он больше не позволит этой тьме вновь забрать его, не позволит ослепить, перевязать черной лентой глаза. Все могло исчезнуть, все могло сгореть, но страх потери чего-то бесценного толкал на немыслимые жертвы, в которых сгорал ты сам, но прижатый к сердцу кусочек надежды продолжал жить, распускаясь алым цветком из еще теплого пепла…

***

Дверь в кабинет Дазая приоткрылась. Ключ, которым её пытались открыть, не подошел, и ловкие руки с обнаженными пальцами отбросили перчатки, которые до того скрывали их. Достав свои отмычки и проведя несколько махинаций, ночной посетитель улыбнулся, как обычно восторгаясь собственной ловкостью и умелостью. Ох, до чего же самовлюбленным он был, этот ночной посетитель… Пройдясь по ковру своими лаковыми ботинками, он с некоторое время осматривал книжные полки, набитые европейской и русской классикой и, поморщившись, шагнул к рабочему столу, ящики которого были распахнуты. — Ушел, бросив все нараспашку? — тихо пробормотал он, вновь надев перчатки, и провел пальцем по деревянной поверхности. — Даже документы не спрятал, наглый выскочка… Присев на колени, он с некоторое время ощупывал дно каждого из ящиков пока не нашел двойное, спрятанное за черной подкладкой. Сняв её, он обнаружил небольшие прозрачные пакетики с порошками, пустые коробочки и пластинки от таблеток, какую-то черную книжку, что больше была похожа на блокнот. Открыв её, он увидел небрежно выведенные записи то на японском, то на английском языке. На самой первой странице бесконечным потоком тянулось лишь одно слово. Die, Die, Die… — Что же ты никак не сдохнешь, раз так сильно этого хочешь? — вновь сам к себе пробормотал посетитель, вытаскивая из внутреннего кармана какой-то небольшой мешочек и, посмотрев на него в последний раз, широко улыбнулся. — Посмотрим, как ты запоешь после того, как отчаянье вконец сведет тебя с ума. Закрыв дно, он не запахнув ящик медленно поднялся, забирая со стола свою черную шляпу и накинув её на голову немного отвел в сторону, чтобы она не сидела идеально прямо наконец-то покидая столь ненавистное ему место. «В рядах исполнителей всегда должен был быть я, а не ты, слабоумный недомафиози…»