Сияние диких роз

Пятью днями ранее От сильной боли на глаза наворачивались слезы. Обхваченное под мышками тело тащили вперед, пыхтя и изворачиваясь, потому что лишенный сознания человек весил вдвое, а то и втрое больше, чем когда бы он был в сознании. Однако глаза «жертвы» были открыты, если не сказать, широко распахнуты. Тлеющий голубой огонек едва ли искрил, а залитые кровью белки истекали кровавыми слезами. — Да не стони ты так, — несколько напряженный мужской голос долетал до сознания Чуи с ужасной задержкой, и он едва ли понимал смысл сказанных ему слов. — Где же мне нужно было так нагрешить, чтобы спасать еще и тебя… Накахара не понимал происходящего. То и дело ему слышался шорох, кожа чувствовала острые камешки, что исцарапали ему пальцы и ладони, потому что он не мог пошевелить руками, чтобы поднять их хотя бы на уровень груди. Его пытались тащить, обхватив под мышками и скрестив ладони на грудной клетке ближе к ямочке между ключицами. Захват был сильным, но движения медленными, что больше говорило о том, что рядом с ним не мужчина. «Не мужчина… — эхом отбилось в голове Накахары и он внезапно вспомнил мягкую грудь, по которой проехался лицом не так давно. — Или мне это тоже кажется?..» Нос уловил нестерпимый запах гари и паленой кожи вперемешку с обожженными волосами. Жуткий запах. Внезапно тело Накахары сцепило судорогой, и тащивший его человек глубоко взвыл, почти падая на него, придавив своим животом его щеку. Чуя затрясся, ноги его стали дергаться, в глазах помутилось настолько, что окружавшая его до сего тьма казалась счастьем по сравнению с тем, что он видел сейчас. Неизвестные позывы вновь перенесли его на много лет назад, силой утаскивая разум в воспоминания, которые он похоронил в себе уже очень-очень давно. — Братец, — сиплый детский голос едва ли мог сложить несколько слов и вместо того, чтобы будить этими маленькими звуковыми порывами, крошечные ручки с тоненькими пальчиками начали тормошить спящего в углу человека, — мне холодно, братец… — Твой французский просто ужасен, — ответили ему, и маленький Накахара улыбнулся, сверкая чуть потемневшими молочными зубками, — ладно, залезай ко мне. Все равно не отстанешь… Маленький Чуя счастливо рассмеялся, нырнул под простое хлопковое одеяло набитое неизвестно чем и умостился головой на груди того, кого называл «братец». Чуть темные пряди рассыпались на широкой грудной клетке и мальчишка начал укутывать в них своё лицо, пытаясь поймать тепла больше, чем было в старом, давно разваленном доме. — Братец… — Ну что еще? — немного нервно, но мужчина повернул к нему голову и впился темно-синими глазами в слезливый взгляд Накахары. — Nous mourrons? * Синие глаза с неким интересом оглядели маленькую мордашку, с россыпью веснушек на бледных щеках, пока губы мягко растянулись в доброжелательной улыбке. — Если это так, — мужчина погладил рукой спутанные темные локоны и прижал к себе Чую еще крепче, — тогда лучше я умру сегодня, а ты завтра. Так будет справедливо, наверное… Поэтому перестань хныкать и прижмись ко мне сильнее, перехвати на себя все моё тепло. Я лучше умру, пытаясь согреть тебя, став для моего любимого братика ночным солнцем, чтобы отдать ему свое тепло, нежели завтра проснусь лишь для того, чтобы отдать земле еще одного дорогого для меня человека. Накахара, что еще не до конца понимал родную речь, лишь счастливо улыбался, успокаиваясь тембром голоса брата, что дарил ему ласки больше, чем… — А-а-а-а! — громкий крик стер это видение и Чуя дернулся в последний раз, чтобы вновь окружить себя тьмой. — Хватит… Хватит вспоминать эти вещи, я не выдержу больше… видеть их… маленькие дети, что умирают… Держащий его человек обхватил руками голову, пальцами зажимая темные пряди на макушке, и пытался выдрать их, чтобы причинить себе боль, лишь бы не чувствовать ту, что охватывала почти все сознание. В голове блуждал огонь вперемешку с адским холодом, что окутывал тело, словно дыхание самой смерти. — Ты… — темный взгляд вновь был обращен к неподвижному Чуе и человек бросился к нему, прикладывая ухо к грудной клетке. — Что?.. Нет… не смей умирать, ты маленький… Мгновенно с Чуи был сорван жилет, рубашку распахнули, стали бить руками в грудь, пытаясь завести сердце. — Не вынуждай меня использовать то, что причинит тебе боль, — обхватив руками лицо Чуи, ему начали шептать это где-то в области губ, согревая их теплым дыханием. Прошу, дай мне поспать еще хоть немножко, прежде чем ты разбудишь меня… — Ты говоришь это… — немой ответ Накахары хорошо был понят тому, кто сумел его услышать, — но ведь ты не прав. Ты же клялся в любви этому лицу, что смотрит на тебя сейчас. И ты так просто сдашься?.. Я не стану возиться с тобой и взывать к какой-то там справедливости, поэтому если человек нарочно хочет умереть, чтобы сбежать от жизни, я всегда делаю так… Почти мгновенно Накахара почувствовал, как в грудь словно втыкаются наэлектризованные спицы и, распахнув глаза, он широко открыл рот, задыхаясь в немом крике. В голове словно сверлили дрелью, кровь внутри казалась раскаленной лавой, что сильнее всего почему-то жгла глаза… — Давай же! — непримиримый голос едва ли улавливался его сознанием. — И ты еще называешь себя мафией?! Кого ты сможешь защитить, если не можешь выдержать даже это! Еще один разряд коснулся его тела, и Чуя наконец-то закричал, точно появившийся на свет младенец. Ничего подобного он не испытывал никогда, это было даже сильнее действия «помутнения», словно в одно мгновение несколько молний вцепились в тело напрочь содрав кожу и спалив все мышцы, пока не добрались до нервов. — Хватит!!! — пол под Накахарой треснул, руки начали создавать воронку. — Я больше не хочу, я не буду… — Что не будешь?! — Умирать! Я никогда не умру, никогда, никогда, никогда!!! — истерически кричал Чуя, что был согласен на все что угодно, лишь бы лишить себя это боли. Ощущения были такими, будто тебя силой пытаются вернуть едва ли не с того света, причиняя источнику всех страданий (телу) неимоверную боль, лишь бы вынудить душу вернутся и начать мстить тому, кто эту самую боль причинял. Вот о чем подумал Накахара, когда пытка наконец-то закончилось, и его вновь начали ласково гладить по лицу, убирая мокрые от пота пряди с влажного лба. — Хватит… — все еще вяло шептал он, шевеля языком и высовывая его наружу, ища воды или хотя бы чего-то мокрого, что могло увлажнить его в местах треснувшие сухие губы. Разлепив веки, Чуя увидел несколько ярких лучей, что пробивались в разбитые окна и переходящие мосты над собой, что вели, очевидно, на второй этаж. Это место было ему незнакомо, похожее скорее на какой-то завод, нежели помещение где он был раньше. — Пить… — Может тебя еще и с ложечки покормить? Чуя услышал насмешливые нотки в незнакомом ему голосе и не обратив на них внимание все равно продолжал просить воды. Он вновь почувствовал затылком что-то твердое, а кожа шеи ощутила прикосновение какой-то ткани, и именно это показалось ему чересчур обыденным, словно он касался этого уже много раз. Чуть пошевелив лопатками Накахара понял, что упирается в чью-то спину и человек, которому она принадлежала, качался из стороны в сторону, будто пытаясь немного расшевелить самого Чую. — Дазай?.. — руки Накахары прощупали ткань, и он мгновенно признал в этой одежде очень знакомое ему пальто. — Мм? — словно отмахиваясь от ненужных вопросов, ответили ему. — Дазай… — вновь повторил Чуя и, повернув голову, боковым зрением уловил блеск металла, что был направлен ему точно между глаз. Твердым движением Дазай перехватил лезвие, мгновенно окрасив свою руку кровью, мешая оружию добраться до головы Накахары. — Такой команды от меня не поступало, — стальным тоном начал Дазай, отвечая кому-то, кого Чуя не мог рассмотреть. — Он нас сдаст. Убей его! — А если я не хочу? — Тогда я лично прокушу ему глотку. — Серьезно? — послышался громкий смех и Чую начало утаскивать назад, потому что Дазай поднялся на ноги совсем не обращая внимание на то, что этим он лишил почвы для своего «горба». — Может, тогда сначала меня убьешь? Если сможешь, конечно… Подобное продолжение диалога могло привести к жестокой стычке и тот, кто все еще удерживал нож за рукоятку, первым отвел взгляд. Ему улыбнулись, вновь повернулись к распластавшемуся на земле Чуе и присели рядом с ним. — Зачем было спасать его? — Кажется, — начал Дазай, пока его лик расплывался в глазах Накахары, — только «моё» лицо он так и не увидел, а вас он даже очень хорошо рассмотрел, особенно тебя, Алексей… Блондин дернулся, сразу же вставая за спиной своего брата, и отвел глаза. — Он хороший человек, — Карамазов слегка боязливо подал голос, и сильнее сжал руку своего брата. — Я не хочу его смерти… Дазай с некой долей заинтересованности посмотрел на блондина, как-то по особенному улыбнувшись, словно в одно мгновение рассеяв в себе лишние сомнения. Но Чуя не мог не отметить, по взгляду Осаму, что тот ожидал именно этот ответ, и даже ждал его, внимательно вслушиваясь в тихий голос… — С ума сошел? — мгновенно оскалившись, брюнет вцепился в него, сжимая руки на воротнике его одежды. — Он нас выдаст, он нас видел! Мы должны убить его первыми, он должен умереть! Пока они ссорились, Чуя во все глаза смотрел, как Дазай лениво осматривает его, подперев ладонью щеку. Взгляд его был немного грустным, веки чуть сузились, но ненависти в глазах не было. Лишь немой вопрос. «Что же мне с тобой делать?» — Я прослежу, чтобы он не умер до того, как его найдут, — наконец-то озвучив свое решение, Дазай присел рядом, пока оба брата в изумлении уставились на него. — Шутишь? — Нисколько, — отмахнувшись, Осаму лениво начал блуждать пальцами в раскрошенном бетоне, — пойми же, в этом нет выгоды и его смерть мне не нужна. Но я обязательно вернусь, чтобы нанести ему повторный визит… Дальнейшее Чуя не расслышал. Его начало морить в сон, веки слипались и когда он в последний раз едва ли распахнул глаза, то увидел рядом с собой размывающийся силуэт с длинными темными волосами, что чуть волнистыми прядями спадали на грудь и живот. Облик размывался, потому что фигуру просвечивали уже более яркие солнечные лучи, но, несомненно, Чуя понял… рядом с ним, подперев подбородок рукой находилось лицо женского пола, что почему-то было одето в пальто Дазая…

***

В небольшой комнате уже долгое время не включали свет. Мрак, рассеивающийся тонкими лучами солнца иногда разбавлялся этим светом, но ровно до тех пор, пока худая рука с тонкими бледными пальцами не запахивала шторы обратно, пересекая любую попытку осветить этот маленький печальный мир. Рюноскэ жался в углу, тихо поджимая под себя колени. Он видел, как тонкие солнечные лучи пытались пробиться сквозь плотную ткань темных штор, касаясь собой деревянного паркета, будто пытаясь пролить на него хоть немного тепла. В квартире было ужасно холодно, всю ночь окно было открыто нараспашку. Поскольку ночь не была безлунной, а этот мягкий лунный свет Акутагава очень любил, то ему ничего не стояло выйти из своего укрытия, чтобы расстелив на полу какой-то плед, упасть на него, ловя всем своим телом бледное сияние луны. Он словно поглощался им, одновременно поглощая и луну, пытался тянуть к ней руки, чтобы захватить в объятия огромный серебряный шар, но почему-то не мог дотянуться… Вот он, зажимает между пальцами луну, а прикоснуться к ней не может. Она выглядит такой недосягаемой и желанной, что оторвать глаза от этого видения кажется невозможным и немыслимым. Лунный свет не обжигает, лунный свет лишь холодит, не ослепляет, подбадривает, утешает… Вместить бы в человека всю прелесть лунной красоты и любить его, как не любил бы никто другой, поклясться в верности и умереть тогда, когда бы он об этом попросил… Рюноскэ молча страдал своими мыслями, пока его тело содрогалось от ночного холода. Утром, когда небо прорезал восходящий солнечный круг, Рюноскэ прятался, зажимался в углу и что-то тихо шептал, говорил сам с собой, но делал это настолько неслышно, что и сам не мог разобрать своих слов. Тогда он решил просто молчать, и не нарушать сокровенную тишину, созданную им же, что ко всему прочему сводила с ума. «Чем дольше я живу с этим одиночеством, тем сильнее страшусь, что стану настолько пустым, что глаза мои навеки омрачатся безжизненной и непроглядной тьмой, и меня в ней не станет, и не единого ростка на черной земле, и не единой птицы в небе. Всё будет черным и пустым, и я в ней растворюсь… в этой тьме…» Вот о чем он думал, обнимая руками худые ребра, нащупывая пальцами выпирающие косточки, что иногда болезненно натягивали кожу. Сколько уже прошло времени? День, быть может больше?.. Сколько он уже вот так сидит и ничего не видит, не открывает глаза, не слышит и не чувствует… Весь этот яркий мир где-то там, за оконным стеклом, радуется новому дню, приветствует его, приветствует каждого человека снаружи. А его, Рюноскэ, хоть кто-нибудь… ждет? Ждет, когда он выйдет наружу, улыбнется, видя как его лицо все время хмурится от яркого света… О, это постоянно недовольное лицо, что вынуждает каждого приближенного к нему чувствовать себя виноватым в чем-то. Хоть кто-нибудь любит это лицо?.. Да и полюбил бы, кому он такой нужен?.. Когда Дазай ушел, Акутагава мгновенно распахнул глаза и начал задыхаться в приступе чего-то ужасного, что сдавливало грудь и вливалось в сердце расплавленным свинцом, мгновенно твердея и вынуждая паниковать. Как позже он выяснил, что-то случилось с Чуей, но что именно никто не говорил. С того момента о Дазае ничего не слышали, а самому Рюноскэ он не показывался. Акутагава молча выслушал, что ему сказали и так же молча ушел, выбросив свой телефон в воду, когда проходил по мосту, медленно пересекая знакомые ему улицы в надежде войти в свою квартиру, такую холодную и одинокую, потому что в ней ничего не было. Только Рюноскэ там и был, своим существованием заменяя всё вместительное обычного дома. Для него это даже скорее был не дом, а пустая коробка, которую он мог наглухо закрыть, чтобы никто не смог подобраться к нему… Вот и сейчас, сжимаясь всем своим существом, он думал, думал, думал… И это сводило его с ума. Было ужасно холодно, и хотя рядом с ним лежал плед, он все равно не прикасался к нему, оставаясь полураздетым. Тени и темнота прятали его лицо, затемняли кожу. Лишь светлые кончики как-то сумели выделяться, прилипнув к влажному от пота лицу. Он весь горел, но по-прежнему ощущал холод. Хотелось принять ванну, но доползти до комнаты казалось немыслимо невозможным. Он готов был пошевелить руками и ногами, но, как только сделал пробный сгиб, зашипел так, что все звери мира казалось могли позавидовать этому рыку. Боль была адской, все тело онемело, и он пересек попытку сжать руку в кулак еще раз. Хотелось застыть в этом положении и больше никогда не открывать глаза. Голод не давал о себе знать, жажда тоже. Лишь ненависть, что жаром растекалась в нем, подогревала холодную кровь. «Почему… — не поднимая век, думал Рюноскэ, — почему… где он? Почему он ушел, почему он молчит?.. Я больше не могу, это слишком больно, эти мысли травят меня… Я хочу увидеть его, хочу, чтобы он пришел… Почему он не приходит?..» Его сердце с небывалой жадностью стремилось к чему-то такому, чего он до сих пор не мог понять. Человек, который подобрался к нему так близко, отравляет его, бьет своей рукой в самые чувствительные места и Рюноскэ понимал, что виноват, потому что открыл эти места, дал распахнуться своей душе в надежде вдохнуть свежего воздуха но, как это всегда бывало в его жизни в душу закрадывался холод, что ко всему прочему еще и забирал его тепло. Сейчас он вспоминал, как примерно в таком же положении лежал на дне в тех пещерах, и очевидно привычка прятаться пошла именно оттуда. Зарываясь в холодную землю, он спал часами напролет, иногда могли проходить даже дни, но в эти мгновения он чувствовал себя счастливым. Ему снилось темно-синее небо, яркая зеленая трава и много теплого солнца. Именно теплого, не палящего зноя, а теплого, как любящие объятия. Он засыпал в этой траве и всегда чувствовал рядом с собой еще какое-то тепло, что маленькими пальчиками обхватывало его руку. Светлая макушка, которую он однажды поймал глазами, и сонный взгляд лилового оттенка. На него смотрели с такой любовью, что сжималось сердце, и Рюноскэ не знал, что за ребенок лежит рядом с ним. А тот шептал ему, что любит, что очень долго ждет и что обязательно дождется, когда Акутагава найдет его, чтобы обнять и никогда не отпускать… В такие моменты Акутагава резко распахивал глаза, понимая, что те буквально обжигаются горькими слезами от такого прекрасного и одновременно ужасного сна. В его сновидениях его любили, в реальности же ненавидели, и Рюноскэ хотелось умереть, чтобы попасть туда, где ждут только его одного, и этот мальчик, что шептал ему о любви, был бы с ним. Сейчас же новоиспеченный мафиози скрывался от своих собственных чувств, понимая, что человек, который во многом стал для него первым, тем самым мальчиком быть не может. Дазай был очень холодным и довольно-таки жестоким, хотя и не лишенным ласки и нежности. С Рюноскэ он как бы раздваивался, показывая две свои противоречивые стороны. Та, что была жестокой, требовала от Акутагавы проявления его силы, постоянно унижала его, давя на слабости которых, если бы Рюноскэ внимательней смотрел бы, и вовсе не было. Другая же иногда молила его о прощении, и делала это так нежно, словно зализывала раны, причиненные жестокой стороной. В одночасье оба друг в друге искали утешения, но полностью слиться не могли. Были чувства в их сердцах, что отвергали друг друга, не давая соединиться. Если Рюноскэ мог стать его светлой половиной, те темную удержать не мог, ибо эта часть Дазая была очень сильна и могущественна, что требовала себе в соперники самого сильного и, Акутагава это видел, Дазай страстно желал проиграть в этом великом, по его мнению, противостоянии, от чего и искал противника, что был бы отражением его самого. И именно тогда Рюноскэ понял, почему Осаму так часто пристально всматривался в зеркальную поверхность, и делал это так старательно, словно выискивал в своих глазах человека, к которому стремилась его душа. А душа у мафиози была очень черна, чернее самой непроглядной ночи, и что скрывалось в её недрах, лучше было бы не знать. Но все же Акутагава не мог забыть тот мягкий шорох бинтов, что ласкали его тело, оплетались вокруг него, иногда ложась светлой полоской на глаза, пресекая попытки хоть что-то увидеть. Дазай любил его, Рюноскэ очень хотел в это верить, потому что сам того не подозревая был зависим от этой мысли и искал её многочисленные подтверждения. Он хотел быть любимым, хотел быть нужным, хотел быть желанным. В этом виделся единственный смысл жизни, тот, который не давал бы умереть или покончить с собой. А сейчас Дазай ушел, точно его никогда и не было, а Акутагава страдал, лишившись блеклого тепла его тела. Он знал, что не сможет удержать Дазая, знал, что лишь своим телом не сможет его подчинить, поэтому поставил всё на их отношения сэмпай-кохай, где Осаму был хоть и небрежен, но верен, и имел на Рюноскэ какие-то виды. Акутагава был не глуп, он понимал, что в мыслях Осаму блуждает жестокое мщение и был готов последовать за ним, выполняя прихоти этого властного человека, но чтобы это сделать, нужно было стать не просто вожделением для его разума — нужно было стать сильным, намного, намного сильнее чем он был раньше, а значит придется бросаться в пекло еще чаще, и умирать в два раза больше. Крики жертв Рюноскэ не страшили. Он знал, что, сгорев в земном аду, его душу немедля отправят гореть и в другом, но он предпочитал умереть с тем сердцем, что стремилось побеждать, а не убегать в страхе перед сильными мира сего. И даже Дазаю он был готов не проиграть, хотя их бой наверняка закончился бы гибелью одного из них. Его так же тормозили мысли о том, насколько он невзрачен, неопытен, неумел. Что он может дать столь испорченному мужчине, кроме как своей неловкости и невинности в отношении половой любви. Что он сможет сделать с его телом, если Дазай позволит любить его? Поэтому Рюноскэ почти безоговорочно размыкал свои объятия, приглашая Осаму делать всё, что тот захочет, чтобы научиться, понимать, как все нужно делать, как это вообще делают. Чувствовать на себе вес чужого тела, вдыхать чужое тепло и содрогаться при каждом, даже мягком движении чужих пальцев на своей коже… Сердце в груди трепещет, паника подступает к горлу, дышать становится невыносимо. Вдруг он все испортит? Как-то не так пошевелится, неправильно ответит на ласку, неверно поймет скрытый намек… Эти мысли разъедали его голову, вынуждая хвататься руками за волосы, болезненно оттягивая их. В свои шестнадцать он был никем, ничего не имел кроме как своей силы и стремился к тому, кто может всё, кто стоит на вершине тайного теневого мира, где закон был на стороне сильного и сильный имел всё… Взвыв от болезненной тяжести в груди, Рюноскэ еле поднялся на ноги и, ступая босыми ногами по паркету, подошел к овальному зеркалу, вспоминая о том, что где-то за его поверхностью должен был лежать тот самый камешек, что дал ему старый рыбак, с которым он говорил, хотя точно не помнил, когда именно это было. Прощупав рукой пол возле зеркала, он напряг глаза, уже несколько тревожней продолжая поиски. Камня нигде не было. — Я же закрепил его на той ленточке, — вспоминал Рюноскэ, сожалея, что не может включить свет. Лампочки то он выкрутил, о чем теперь жалел. — Я точно помню, что забросил его где-то здесь, и что он должен быть под зеркалом. Я даже помню, как еще выглядывали края ленты, где же он?! Навалившись на отражающую поверхность, он едва не повалился вперед вместе с зеркалом, что наверняка бы разбилось, если бы Рюноскэ не перегруппировался и не повернул его на себя, взамен падая на паркет спиной, пока зеркало прижималось к его груди. Он хорошо понимал, почему из всей обстановки в его доме особое место занимало именно зеркало в полный рост. Все потому, что на левом ребре у Акутагавы были три едва заметных рубца, оставленные ногтями, что теперь были светленькими шрамиками, тоненькими, будто тебя царапнул котенок. Эти отметины напоминали ему не только о пещерах, но и о том, что в их недрах к нему прижимался светловолосый ребенок, которого Рюноскэ, к своему удивлению, пытался сберечь…

***

Дневниковые записи. «Бывало, в темноте я мог так долго не скучать по свету, что мне иногда казалось, будто мои глаза светятся среди мрака. Как у волка или другого ночного зверя. Радужка покрывалась сверкающим золотом, но не ярким, не как солнце. Скорее как желтая луна, весьма редкое явление, или же я был просто невнимателен. Помню, когда мне было десять я жил в каком-то доме, на окраине леса, не помню к кому же я тогда приезжал… Мне даже казалось, что я там был один, но кто-то каждое утро и вечер оставлял перед порогом моей комнаты, прямо возле сёдзе, тарелочки с едой и маленькие пиалы для чая, а так же мисочки с водой, чтобы я умывался. Вода была свежей, прохладной, чай был вкусным, а рис неожиданно привлекательным. Я мало ел и много спал, почти переставая различать день и поздний вечер… В ту кромешную ночь небо всколыхнулось от звуков грозы. Молния сверкнула так ярко, что где-то дремавший во мне страх вынудил меня проснуться и в панике распахнуть глаза. Пошел сильный дождь, капли тяжело падали на крышу, скатываясь вниз потоками бегущей воды. Неожиданно я вспомнил, что еще ничего не ел, и было потянулся за мисочкой с рисом, когда моя рука почувствовала боль. Я огляделся, ища то, что меня ранило, и понял, что все это время я спал на бесчисленном множестве рукописных бумаг, полностью исписанных иероглифами, выведенными моей рукой. Я был обнажен, на мне не было одежды. Уподобившись дикому зверю я все равно продолжал быть человеком, и писал свои длинные танка, все равно попадая в очень красивую рифму. Вот если бы можно было так жить, днем бодрствуя человеком, а ночью услаждаться свободой ночного хищника, что бы охотился на великой горе, добывая себе пищу, а днем же — кров и одежду. Я осмотрел свою небольшую комнату, несколько придирчиво цепляясь за детали. Пол оббит татами, увы, без подогрева, но было лето, так что ничего страшного. Стены в светло-серых, темно-зеленых и синих тонах (да, я рисовал на них кистью). Несколько подушек, комод, еще один комод, полка с книгами, цветы, что я сам собрал и красиво уложил в вазу, небольшую, но довольно длинную, стеклянную, что просвечивалась. Цветы были близки к тому, чтобы завянуть, но источали все тот же сладкий привлекательный запах, который мне очень нравился. Я всегда любил цветы, всегда хотел, чтобы мне их дарили, или же я дарил их кому-то. Но не было кому, как и не было того, кому бы я хотел их подарить. Небо разразилось еще одной яркой молнией и я молча опустил веки, зарываясь лицом в исписанные мною листы. Было лето. Я спал, спрятав своё нагое тело в мои же стихи…» Дазай поднял руку, с зажатой между пальцами ручкой. Вся кожа на ладонях была в чернильных пятнах, но он не останавливался записывать, пока не закончил. Отчего-то сейчас ему вспомнился именно этот момент, и чтобы забыть о нем до конца он решил его увековечить в слове. «Как забавно… писать, чтобы забыть. Ну и нытик же я…» Если бы я действительно умер, как бы обо мне сожалели, как бы обо мне вспоминали? И самое главное, в чьей памяти я бы остался невинен настолько, чтобы загрязненного и запятнанного меня прижимали к себе лишь потому, что это действительно я, а не кто иной… «Просто страшно представить, что было бы со мной, повтори я некоторые свои опыты вновь. Кажется однажды я даже писал музыку, вернее просто рисовал ноты, а они каким-то образом собрались в мелодию, причем я сыграл её на своем инструменте, что до того держал в комнате допросов. Как же смешно и горько получалось: они умирали под музыку, которую играл им человек, что до того подгонял к границам ада. Странно… На Титанике тоже умирали под музыку, однако, боюсь путешествие на моем „суднишке“, что я в шутку именую судьбой, не выжил бы никто. Хотя, может быть, если силенок хватит… Боже, что за чушь я несу?..» Это представлялось каким-то кошмаром. Дазай отвел взгляд, устремляя его куда-то в окно, где под гнетом снега прогибалось в ветвях какое-то большое дерево, похожее то ли на дуб, то ли еще на что. Карие глаза неожиданно просветлели, взгляд стал мягче и Осаму растянул губы в блаженной мягкой полуулыбке, довольствуясь тем, что почувствовал, как в местах треснула кожа. У него были очень сухие губы, потому что он часто облизывал их, особенно на морозе и никогда не увлажнял, если только ему не помогали. Правда он до жути не любил дешевую помаду и брезгливо морщился, когда целующая его девушка куда-то прятала глаза. Почему-то именно сейчас ему вспомнилось его восемнадцатое лето, когда он, не сказав никому ни слова, уехал в неизвестном направлении, на какие-то источники, захватив с собой лишь небольшой чемоданчик, в который уместил свои писательские принадлежности, одну нейлоновую веревку и три пузырька со снотворным. Сняв одну из самых дешевых комнат, он пробыл там три дня, довольствуясь тишиной и покоем. Глаза привычно просматривали ноты, руки цеплялись за корешки книг… В голове было не так тревожно, а сон в обнимку с красной веревкой как бы утешал, словно напоминая о том, что скоро все закончится. В одну из таких ночей он попытался повеситься, но не вышло. Вернулся он на четвертый день с ужасно распухшей шеей, и никому ничего не поясняя закрылся в своем кабинете и никто не слышал, как горько он рыдал, и как тяжело скатывались слезы по бледным щекам… Порой бывало, удачное сочетание слов спасало ему жизнь. Так когда-то забредя на какой-то заброшенный мост, он перевесился через шаткие, прогнившие от времени перила и свалился вниз, перед тем неожиданно для себя вскрикнув, и в панике глотнул слишком много сырой и противной на вкус воды. Различая под веками не только темно-синие яркие пятна, но и водную гладь он смотрел, как сквозь поверхность реки пробиваются тусклые лучи заходящего солнца и чувствовал, как с каждой секундой немеет по пальцу на руках и как сильно дрожит все тело. Погружаясь все глубже, теряя надежду все сильнее, он думал о своем одиночестве, о печали мучившей его едва ли не с детства, о своей беспросветной жизни и понимал, что лучше уж быть никем, чем быть таким. Но тихий голос внутри еще вздрагивающего сердца негромко шептал ему, что люди все грешны и его участь не единственная в своем роде… Хотелось надышаться вволю перед смертью, а в итоге тяжелое бремя сдавило виски, мешая даже умереть в тишине. Мысли становились все громче, воздуха все меньше и протянутая вверх рука молча взмолилась о спасении, которого не должно было быть, но оно неожиданно пришло с упавшим с тех же перил подростком, который, не умея плавать, сразу же пошел камнем на дно. На памяти Осаму это был единственный случай в его жизни, когда умирая, он спас кого-то. Смерть опять дала ему отсрочку, но на этот раз жизнь отобрал не он — возможность смерти другого вытолкнула его наружу. «Уж не спутала ли смерть того, за кого должна была зацепиться? — с легким смехом сказал тогда Дазай, делая ребенку искусственное дыхание. — Эй, мальчик, просыпайся. В отличии от меня ты должен пережить этот день…» К слову, тот его даже не поблагодарил. Закричал до ужаса громко и убежал, оставив Дазая наедине со своим удивлением. Он несколько изумленными глазами смотрел вдаль, туда, где оседала пыль с потревоженной резким бегом земли. Смотря на то, как убегал мальчик, Дазай неожиданно для себя рассмеялся, откидываясь спиной назад и ловя глазами раскрашенное в алый цвет закатное небо, будучи счастливым, что может дышать. Таким образом он понял, вернее, лишь пытался ухватиться за мысль, что для него не может быть все кончено. Он может жить, и может жить счастливо, вот так же беззаботно улыбаясь, но ему что-то или кто-то мешает. Решив в следующий раз взять на общее утопление Чую, мафиози поспешил вернуться в город, чтобы зайдя в ближайший ларек купить букет цветов, для себя, и дома поставить их в какую-то утварь, где он чистил кисточки для рисования, потому что нормальной вазы у него не было. Он любил рисовать, но на картинах всегда получалось что-то темное и страшное, что вынуждало его каждый раз бросать начатую работу. Ни одну из своих картин он так и не закончил, хотя, кому бы он не показывал (а таких было очень и очень немного) каждый говорил, что в дополнении композиция не нуждается, но Осаму чувствовал ту самую недостающую последнюю точку, и отсутствие её ужасно мучило его, что доставляло немало страданий и все тех же горьких мыслей. Ему казалось, что если он действительно «закончит» то, над чем так долго трудился, то наконец почувствует должное удовлетворение. Но места для точки так и не находилось и художник впадал в отчаяние, чувствуя всю ущербность своего положения. Уж если рука, ведущая кисть, не может справиться с поставленной задачей, то как же ему помогут эти руки, когда будут крепить петлю, мешать снотворное в стакане с виски или душить себя, когда будет в невмоготу терпеть болезненное давление в груди. Воспоминания… Всего им было написано четырнадцать книг, восемь из которых были сожжены. Когда спрашивали Зачем ты это сделал? ответ был прост: «Просто так, и ничего больше…»

***

Мой милый друг. Пишу тебе эти строки в надежде, что не станешь брезгливо отворачиваться, когда начнешь их читать… Дазай несколько смущенно перечитал написанное и смял лист. Затем, медленно развернув его, продолжил писать. Знаю, вернее, подозреваю, что ты злишься на меня за столь долгое отсутствие, пять дней все же, но… я думал о тебе, и думал так сильно, что… что все время желал прикоснуться к тебе, просто чтобы ощутить тепло твоей кожи. Моя была холодна и неприятна на ощупь, а твоя всегда живая, всегда мягкая, хотя и немного сухая. Прошу… прошу, верь мне, что именно это я и чувствовал, что я не лгу… Вновь перечитав написанное, Дазай брезгливо поморщился, хотя и писал на красивой и, несомненно, дорогой темной бумаге по 500 иен за пять листов. Она имела характерный, но очень приятный запах дерева, а еще красивое очертание ветвей цветущей сакуры по уголкам с левой стороны, в центре, куда слова Дазая еще не дошли. Он скептически обвел взглядом написанное и понял, что скорее бы ударил того, кто написал бы ему подобную ложь. Но написанное им не было неправдой и тот, кто хорошо бы знал владельца этого письма, несомненно бы подозревал такую очевидную ложь. …знаешь, мне хотелось скрыться ото всех, залечь на дно, но если бы не тот звонок, который дал мне знать о Чуе, я бы… я бы вернулся к тебе, забрал бы тебя или же сам ушел с тобой. Мне и самому неприятен мой поступок, очевидно ты решил, что я бросил тебя, хотя я даже не знаю, не могу сказать с такими ли мыслями уходил… Я просто ушел, но за этим действием не было никаких задних мыслей. Только не в отношении тебя, Рюноскэ… — Это какой-то бред! — быстрым движением скинув письмо на пол, Дазай довольно неудачно прошелся ребром ладони по канцелярскому ножу, благо высунут был лишь кончик и он не так сильно поранился. Но эта боль не отрезвила его, наоборот, даже разозлила еще больше. Он иногда отправлял недвусмысленные записки нескольким женщинам, но еще ни над одним письмом так не страдал как над этим. Два часа работы — а написано всего пять или шесть строк. Что за ничтожество, этот неудачливый автор извинительного письма… Неожиданно дверь в его кабинет тихо открылась, и Осаму в некотором замешательстве поднял взгляд и замер. Перед глазами возник тот, кому он адресовал это письмо. Встретившись взглядом с Акутагавой, Осаму молниеносно проглотил всевозможные слова заготовленные на эту встречу, потому что знал, как сильно ждал её и даже нервничал. Но Акутагава смотрел на него без каких-либо эмоций, в то время как Осаму с какой-то испуганной нежностью взирал на него, все сильнее вжимая кисти рук в свой рабочий стол. Воздух не накалился, а как бы размяк, загустился что ли, почти так же как легкий румянец коснулся лица исполнителя. Бывает, люди при встрече чувствуют запахи, которых на самом деле нет, они как бы мысленно ощущают той или иной аромат, что преследует личность важного им человека. Дазаю почему-то казалось, что в воздухе запахло нарциссом, а ведь он имеет тяжелый запах, ровно такой же, как и тяжелый взгляд Акутагавы. Они смотрели друг на друга как старые знакомые, что встретились после долгой разлуки. Вот только взгляд Осаму давал понять, что он больше ждал этой встречи, а Рюноскэ внутренне сжался, хотя внешне виду этому не подавал, держа себя в руках, как полагается мафиози, но не мог скрывать от себя, что ему хотелось как можно быстрее сократить дистанцию между ними. И Дазай этого хотел, но совершенно не двигался. Он откровенно любовался видом Рюноскэ, его чистыми прямыми волосами, светлыми кончиками, тонкими пальцами, что не были спрятаны в карманы или зажаты в кулаки за спиной… Дверь с тихим скрипом захлопнулась, вынудив Дазая весьма заметно вздрогнуть. Удивительно, но Рюноскэ еще никогда не видел исполнителя настолько живым. Это было видно по сияющим, весьма возбужденным глазам, доброму цвету лица, в полуоткрытых губах, что скрыто, но все же улыбались (лишь человек, долго следящий за мимикой его лица, мог заметить это, другой бы не различил этих невидимых перемен). Осаму мягко улыбнулся и поднялся со своего места. Рюноскэ инстинктивно напрягся, ожидая чего-то, с чем придется бороться и не мог понять, почему на него смотрят так… красиво? Да, лицо Дазая в этот момент выглядело очень красивым, Рюноскэ таким его еще никогда не видел. Он смотрел на Акутагаву и не мог нарадоваться чему-то. И тогда немного осмелев и набравшись уверенности, Акутагава сделал свой первый шаг вперед. Дазай проследил за этим и тоже сделал шаг уже убрав свою улыбку, но по-прежнему не давая губам сомкнутся в свою привычную твердую линию. Рюноскэ хотелось узнать, какие на ощупь его губы сейчас. Они такие же мягкие, как и брошенный на него взгляд?.. — Рю, — Дазай подошел ближе, вставая в метре от него, и Акутагава вовсю начал смотреть на него. — У тебя такой пристальный взгляд… Мне станет неловко, если ты продолжишь так на меня смотреть. Рюноскэ тут же смутился и отвел глаза, правда, ненадолго. Любопытство перевесило страх и он вновь поднял на Дазая взгляд, но уже сдерживая себя, что далось ему с большим трудом, чем он рассчитывал. Он не ожидал, что эта встреча начнется так гладко, и что Дазай будет смотреть на него так… так… Он не мог подобрать слов и просто продолжил смотреть. — Надеюсь, ты в добром здравии? — Осаму склонил голову, учтиво улыбнувшись. — Меня не было пять дней, и я должен как-то извиниться за это… Едва Осаму успел закончить, как Акутагава скривил лицо, словно в приступе боли и повалился на колени, вцепившись руками в ткань на штанах в области колен, склонив голову. Дазай в испуге присел рядом с ним, тормоша рукой за плечо. — Акутагава? — уже более серьезным и несколько испуганным тоном Осаму тормошил Рюноскэ, но тот упрямо не хотел поднимать голову. — Да что с тобой, тебе плохо? — Нет, — тихо ответил Акутагава и уже прислонился лбом в область чуть выше колен, вжавшись в столь приятную для него ткань. — Все хорошо, я просто… просто посижу вот так немножко, хорошо? И вы посидите, вам же не трудно будет… Я просто не хочу… не хочу открывать глаза… Осаму в ужасе замер, не понимая, о чем идет речь. А Рюноскэ в то время чуть вздрогнул, его пальцы сильнее сжались на ткани и он поднял чуть влажноватые глаза, столкнувшись размытым взглядом с испуганными глазами Дазая. — Спасибо, — очень тихо прошептал он и тяжело опустил веки. — Просто… я никогда… вы… я не видел вас таким и вы со мной таким никогда не были… Спасибо за это… И только тогда Дазай все понял. Акутагава не упал — он опустился на колени и склонил голову в знак благодарности, но почему он плакал? Неужели… — …я не был нежен с тобой? — с толикой грусти спросил Осаму, погладив кохая по сухим чистым волосам. Пахло лавандой, а не мылом, к запаху которого так привык Дазай. — Неужели я лишь грубостью завлек тебя в свои объятия? Ты шел ко мне с подобными мыслями, верно? Рюноскэ не ответил, предпочитая молчать. Вдруг исполнитель рассердится, если его ответ будет излишне груб или глуп, и таким образом момент будет бесповоротно утерян… Рюноскэ этого не хотел. Он готов был отдать жизнь, чтобы этот момент длился вечность. — Все хорошо, — Дазай опустился грудной клеткой на спину Рюноскэ, потому что тот уже обнимал его за талию и таким образом придвинулся ближе. — Все не так плохо, верно? Может мы действительно не будем ничего говорить и просто посидим вот так, в этой красивой блуждающей тишине… Если хочешь, можем даже не прерываться и не выходить отсюда. Это меньшее что я могу сделать для этого момента между нами… Лицо Рюноскэ затерялось где-то в области ремня Осаму, пока кончик носа неторопливо двигался выше, чувствуя впалый живот через ткань рубашки. Дазай мягко положил щеку на лопатку Рю и тискался о неё, немного потерся и зевнул. Внезапно стало так спокойно, что захотелось погрузиться в сон или сладкую дремоту. А еще хотелось снять одежду и почувствовать тепло чужой кожи… — Я скучал по этому запаху, — Дазай ткнулся носом в обнаженную кожу на шее и Рюноскэ вздрогнул. — Ты теперь пахнешь лавандой, а не мылом… — Вам не нравится? — Очень нравится, — не открывая глаза, выдохнул Осаму, сильнее вжимаясь щекой в жесткую ткань плаща. — Хочу снять одежду, не прерывая наш контакт… Дазай мысленно улыбнулся, когда ощутил, как скорее неосознанно, но пальцами Рюнсокэ вцепился в него крепче, чем выдал свою панику. Осаму поднял свою руку и стал ходить кончиками пальцев там, где угадывал выпирающий позвоночник Акутагавы, что-то тихо напевая. Рюноскэ немного задрожал, но всеми силами пытался этого не выдавать так явно, а Дазай, от которого ничего скрыться не могло, теперь уже вовсю улыбался, будучи счастливым от всей ситуации в целом. — Может, мы… — начал Рюноскэ, но оборвал себя на полуслове. — Я бы этого очень хотел, — тоскливо ответил Дазай, хоть и нехотя, но поднимаясь, и Рюноскэ сразу же поднял голову вслед за ним. — Ко мне или к тебе? Глаза Акутагавы расширились, его взгляд был таким смешным, что Дазай прыснул со смеху, сразу заключая его в оправдательные объятия, чтобы не обидеть. Нельзя смеяться, когда человек, верящий тебе, показывает свои настоящие эмоции, а это выражение лица Осаму хотелось видеть, но только чтобы он и никто больше смотрел на Рюноскэ, когда тот выглядит именно так. Собственно переживать ему было не о чем, в чем он долго сомневался, никогда до конца не веря чужим обещаниям. — Чего бы тебе хотелось перед смертью? — спросил Дазай, что Рюноскэ нисколько не удивило. Он даже ждал подобных вопросов, что так легко слетали с полюбившихся ему губ. — Уснуть в ваших объятиях, — ответил мафиози, чувствуя, как руки Осаму сжимают его крепче…

Даже если я задохнусь, даже если мне будет больно, и если я стану кричать, умоляю… я прошу — не отпускай меня! Твоя кожа для меня как ветер, губы — то услада глаз моих. Я бы мир продал за одно твое движение, что было лишь во мне и для моей любви…

***

Интерпретация способностей — Братья Карамазовы. Способность: Клык. Позволяет превращаться в волков-оборотней, но лишь с условием, что братья будут находиться близко друг к другу. Неразлучные с рождения обрели свои силы в раннем возрасте. Не практикуют каннибализм. Обладают разными характерами, что не мешает им гармонично ладить между собой. Алексей считается младшим, в то время как Иван занимает главную и лидирующую позицию в их дуэте. Статус: на данном этапе зарекомендовали себя как наемники под началом неизвестной личности. Особенности силы: ограничений в превращении нет. В отличии от своих сородичей не зависят от прихоти полнолуния и считаются полукровками, поскольку полную форму оборотня принять не могут и довольствуются превращением в сильного и очень крупного волка, но вместе с тем присутствует наличие регенерации, что у старшего брата выражено слабо, а у младшего не занимает особых усилий. Прихоти и увлечения: угрюмый и молчаливый Иван ведет весьма агрессивный образ жизни, постоянно ввязываясь в самые опасные дела, тем самым укрепляя свою позицию в преступном мире. Алексей более мягкий, нежный и уступчивый, увлекается медициной и полностью зависит от человека, который ими руководит. Большую часть времени занимается исследованиями в практической хирургии, временами залечивая постоянные увечья своего брата. Не горел желанием покидать Россию для поездки в Японию, потому что бессмысленным и массовым убийствам предпочитает переговоры…