Сияние диких роз

За немыслимой чернотой всегда прячется свет. Он прячется настолько умело, что даже глаза полны безысходной надежды, что, казалось бы, должны были быть лучшим проводником в этом непроглядном мраке — лгут. Лгут так больно и настойчиво, что потеряв всякий смысл, не желаешь видеть ничего, нарочно ослепляя себя, с криками вырывая эти глаза, что лгут, что беспощадно подводят. И это даже не твои глаза, и вокруг нет темноты. Просто тебя самого нет, а все вышеперечисленное лишь выдумка больного, сломленного мучениями разума, что ищет выхода, запрятавшись в никуда. Тени обнимали мое лицо. У этих теней были холодные руки, с мягкими нежными пальцами, что словно молоком стекали с моей кожи. Они двигались медленно, плавно, стекая по мне движениями, вжимаясь, касаясь так стыдливо и невинно, что эти самые руки хотелось зацеловать до пронзительной дрожи по всему телу, ведь это такая редкость — чувствовать нежность любящих рук, что касаются только тебя одного, и только ты им нужен. Свои руки я завел за спиной, крепко стиснув пальцы в своеобразный замок. Сколько я так просидел даже не ведаю, но могу посекундно расписать в деталях каждый вдох и выдох, совершенный Рюноскэ, каждое его касание, могу нарисовать эти очертания линий, что он выводил на моей коже. Могу рассказать какие мягкие у него губы, как они стыдливо жались ко мне, как они опьяняли, возбуждали, вызывая желание… Но оно было другим, и это была не похоть. Я желал не двигаться как можно дольше, чтобы не пугать его, и он мог дарить мне свою ласку, своё тепло, прикасаться ко мне своей кожей. Когда его губы с легким трепетом коснулись моей щеки, я стиснул зубы, хоть и почти не чувствовал поцелуй. Но я остро ощутил то, как он сам хотел меня поцеловать, и это желание проникло в меня сотнями раскаленных игл, что невидимой рукой были всажены мне под кожу. Было больно, до сладостной дрожи больно. Больно так, что слепли глаза, разум погружался в пустоту, и я даже не мог закричать… Мы сидели так уже довольно долго, и я первым попытался прильнуть к его телу, но он сам это сделал, и видно было, что он не хотел, чтобы я двигался. Целуя мою шею, сминая на ней кожу, едва ощутимо сомкнув губы, Рю дарил мне тот вид безумия, от которого не было ни таблеток, ни лечения, ни тем более освобождения… Настенные часы тикали медленно, и это был единственный звук, который я мог слышать. Он напоминал мне о том, что время, эти наши долгие секунды и минуты, проведенные так близко, свирепо идут к своему завершению. Минута, еще одна минута, десять минут… Как мало, и как же быстро они заканчиваются, как они жестоко обрывают наши движения. Я не успею поднять руку, а пройдет уже три или четыре секунды, что так много и так мало одновременно… А если бы у нас остался только час, сколько бы мы успели отдать друг другу, и как же горьки были бы слезы, которыми я бы задыхался, моля продолжить время еще хотя бы на минуту! Но нет, часы по-прежнему тикали, секунды превращались в минуты, минуты неизбежно бы переросли в отведенный час или два… — Больно, — шептал я, кутаясь в воротник плаща, — больно… — Почему вам больно, Дазай-сан? — тихо спросил Рюноскэ, немного отстраняясь. — Это время, — зло прошипел я, — оно убивает те чувства, что я испытываю сейчас. Ведь достаточно мне выйти за дверь, и зло всего мира утопит меня в своей лжи, и я уже не смогу вернуться вот к этому… Я взял его сосредоточенное лицо в ладони, прижался к губам, даже облизнул их, но он мне не ответил. Это не огорчило меня, потому что я уже хорошо знал, что именно в его реакциях показало бы мне ложь или неискренность. — Сейчас я целую тебя, а через десять минут или двадцать ты уйдешь, оставив меня одного. Я буду долго и с грустью тосковать, и, в конце концов, сломаюсь. Сломаюсь так сильно, что в этой ненависти, ненависти к самому себе начну ломать и тебя, понимаешь?.. Мне уже мало пытать лишь себя одного. Я хочу отдать свою боль тому, кто не просто разделит её со мной, а полностью уничтожит, покажет мне, как будет топить её в глубокой черной реке. Я сплошь соткан из боли… сожги меня в своем черном огне, Рю… Просто немыслимой глупостью, еще и будучи при себе на уме, я говорил все эти вещи, и говорил их так убедительно… я чувствовал это, что и самому становилось как-то… обреченно, наверное… Словно чудо всегда проходит мимо меня, идет на другой стороне улицы, а я с грустью смотрю ему в след, видя, как оно обнимает чужие плечи, утешает кого угодно, только не меня. Почему? Чем я хуже всех этих людей? Неужели во всем мире лишь я один являюсь дьяволом столь грешным, что тропы, ведущие людей к их избранным, никогда не приведут ко мне… Сейчас я словно лишаюсь выбора, и кто-то делает его за меня. А что же мне делать, если я совсем не чувствую, что можно чего-то желать… Внезапно моё тело словно обожгло огнем. Я удивленно распахнул глаза, стыдясь пошевелить даже рукой, до того мне было противно ощущать себя, и понял, что Рю очень медленно, но довольно-таки настойчиво толкает меня собой вперед, вынуждая почувствовать спиной пол, и ложится на меня, укрывая моё тело своим словно темным занавесом. Вот только он был теплым, даже более теплым, чем я, горячим и живым, пахнущий ноткой сладкой хурмы и слабым оттенком крахмала, который он, очевидно, использовал для своего платка. Но, как однажды я подумал, он не использует это так, как делаю я. Я полоскал свои бинты в воде, стирал их, накрахмаливал, но никогда не чувствовал на шейном платке Акутагавы шершавости после его применения. Ткань была мягкой, гладкой на ощупь, словно он покупал новый, а не чистил старый… — Я хочу лежать вот так до скончания вечности, — слабым голосом выдохнул я, чувствуя, как в груди невыносимо давит сердце и начинает биться очень и очень часто, — хочу, чтобы ночи не озарялись рассветом, а солнце исчезло, больше никогда не смея затмить своим пламенным сиянием полную луну. Рю… Рюноскэ… Он ничего не ответил и просто лежал, укрыв меня своим теплом. В его объятиях было так спокойно и безопасно, что становилось невыносимо больно оттого, что этот момент, так или иначе, закончится. Он горячо задышал мне в шею, затем последовал слабый поцелуй, потом еще один… По ощущению это было похоже на… нет, не могу ни с чем сравнить. Это были его поцелуи, касания, которые я не спутаю ни с чем иным. Это были поцелуи Акутагавы, и этим все было сказано всё и одновременно ничего больше. Что мягко он смыкал свои губы на моей коже, что эту самую кожу до крови мог сжать зубами… Я всего хотел, всего жаждал и как можно больше, сильнее, крепче, горячее, чтобы нестерпимо больно, и от этого разрывающий душу крик, в котором я бы нашел освобождение своей печали… — Почему вы не можете быть человеком? — тихо спросил Рюноскэ и я почти сразу же пришел в себя. Действительно, почему я не могу быть как все? Лишь одного упоминания того, насколько я далек от самого понятия «человек» с лихвой хватило на то, чтобы глаза мгновенно заволокло пеленой из слез, что обожгли моё лицо и сдавили сердце в груди еще сильнее. Чувствовать себя неполноценным, каждый день страшиться потери того единственного, что удерживает тебя от безумия… Чуя, мой бедный маленький Чуя… Ты был единственным лучом света в моей непроглядной тьме… Почему же все изменилось?.. Ты иногда смотришь на меня так, словно я убил тебя, и сделал это не один раз. Я клялся, что не дам тебе умереть раньше меня, но похоже, что кому-то твоя жизнь стала неугодна, и я ничего не могу с этим поделать. Тот мир, мафия, в котором мы живем, каждый день покупая себе время за счет дыхания других. Как же я устал от этих бессмысленных жертв, что делают из меня чудовище. Еще чуть-чуть и я сорвусь в эту пропасть, потеряю последние капли себя и разобьюсь на сотни зеркальных осколков. Акутагава… сможешь ли ты собрать меня, если я возложу в твои ладони своё не единожды разбитое сердце… Я устал сшивать оторванные части себя своими же сломленными пальцами… я устал… — …и очень хочу, чтобы меня держали объятия, что защитят меня… Дазай уже не слышал, как сказал свои последние на тот момент слова, но молчавший до того времени Рюноскэ хорошо различил их среди неразборчивого шепота исполнителя. Его руки сами потянулись к светлым пуговицам на рубашке, чтобы, разорвав их, открыть вид на забинтованную грудь, впиться в неё зубами и отрывать клочки ткани, точно так же, как когда-то сам Осаму рвал на себе кожу, задыхаясь болью, что он испытывал наедине с собой. Целовать чистую кожу, слушая приглушенное мычание, пока глаза мафиози были закрыты, и он продолжал невнятно что-то бормотать, слабо сжимая ладонью волосы на затылке Рюноскэ. Акутагава безумно хотел оградить его от этой боли, впитать её в себя, если потребуется, поэтому ожесточенно нападал на недвижимого пока Осаму, пытаясь вырвать из него то, что душило исполнителя, мешая свободно дышать. Возбуждение переплеталось с жадностью, точно как шипастые лозы прорезают острыми концами молодую листву, калеча и уродуя её, отнимая столь недолгую жизнь и красоту. Терновый венец на голове Дазая всегда был окрашен в красный, в то время как сам Рюноскэ был словно пролитым на коже вином, что лишь имитировало кровь, но не являлось ею. Эта сладость, что могла вскружить голову, дразнила, вынуждала прогибаться в спине, подавать голос, что срывался на высокой ноте. Закрыть глаза и чувствовать, как по тебе скользит дождь, разве это не прекрасно?.. А если этот дождь был поцелуем, что влажно скользил по тебе, что ты тогда почувствуешь? Не захочешь ли, закрыв глаза, отдаться этой ласке, даже зная, что за этим может последовать нечто ужасное, что причинит боль… Подобного боялся и Осаму, но даже сейчас его помутненный разрушительными мыслями разум уже смирился с поражением и он подался вперед, окольцовывая Рюноскэ своими руками, сильно прижав к себе и с удивительной жадностью накрывал его губы своими, еще и еще, вынудив того высунуть язык, чтобы иметь возможность ласкать его, всасывать своими губами, облизывать, толкаться глубже, от чего оба начали задыхаться и чуть отстранились, выпустив изо рта теплый воздух, широко распахнув покрасневшие и набухшие от такого поцелуя губы. Это приносило Дазаю какое-то эстетическое наслаждение и сам поцелуй казался гораздо интимней, чем близость, а посему он задавался вопросом А что же он делает с Рюноскэ сейчас? Если поцелуй ублажал его страсть сильнее, чем обычное сношение, то почему именно в этот момент он чувствовал, что тело наполняется блаженным теплом, что в разы превосходит ту нелепую одышку после того, как прелюбодеяние заканчивалось, а ведь он очень хорошо помнил, какое отвращение порой испытывал к телу, в котором нехотя, но был, и речь идет не о Акутагаве. Еще раньше, когда он не знал, что может сделать это с шестнадцатилетним юношей… Но его мысли вновь прервались, потому что Рюноскэ уже склонился ниже, целуя его живот, явно намереваясь пойти ниже и откуда было такое рвение, Дазай не мог, да и не хотел знать. Просто смотрел, чуть прикрыв глаза, и не шевелился. Лишь часто дышал, от чего его живот немного вздымался… — Хочешь?.. — шепот темный, разносится среди такой же тьмы. — Хочу…

И больше ничего не нужно Весь мир лишь отражение тебя внутри

***

Я искал смерти… но её руки были теплыми и я застыл, пораженный своими ощущениями… Я любил его еще тогда, когда грустный, несколько насмешливый взгляд скользил по мне, внимательно изучая, собственнически цепляясь за любой изъян, которых во мне было бесчисленное множество. Дазай-сан, вы… что вы могли увидеть во мне такого, чтобы в тот роковой день протянуть мне руку и увести вместе с собой в ваш мир, где царит смерть, кровь и хаос. Власть, боль, что мне удалось испить, не перекрывались ничем, и моя собственная трагедия оставалась неугасаемым огнем, что жег меня, медленно убивая — лишь калечил, но никогда, чтобы до конца. Дазай-сан… Ваши слова звучали шепотом в мерзком шуме городской суеты, но именно этот шепот я слышал и льнул к нему, как к единственному, что имело смысл. Мои глаза всегда видели только вас и только вы отражались на другой стороне век, когда я закрывал глаза, чтобы попытаться уснуть. В своих кошмарах чудовищем был именно я, а вы словно одинокий король, молодым мальчишкой сидели на своем кровавом троне и не знали, что делать с мечом, лежащим у вас на руках. И я был там, стоял за вашей спиной, будучи готовым разнести руины замка в пыль и пепел, если бы хоть кто-то посмел коснуться вас, чтобы обидеть или расстроить. Одно лишь слово — и я сделаю всё, чего бы вы ни пожелали. Я весь ваш, я дышу вами, Дазай-сан… Мне по жизни посчастливилось нести бремя не только одиночества, но еще и боли, со сладким гнильным запахом испорченной хурмы. Да, плод еще съедобен, и даже не всегда горчит, но ведь он уже мертв, чернеет из самой сердцевины, пробираясь все ближе к блестящей кожуре… Когда меня, со сломленными руками и ногами тащили по усеянном битым стеклом полу, в тех пещерах, то, только взглянув на мою кожу смотрители вяло отмахнулись от меня. «Труп», так сказали они, и я был с ними согласен, хотя мои легкие медленно, но верно растягивались от хриплых вдохов. Я так хотел жить и одновременно так желал умереть, что не мог провести запретную черту между этими двумя желаниями. Они существовали во мне вместе, связанные моей болью. Одно чувство твердило «борись», а другое грязно иногда отчаянно нашептывало «умри». Умереть я могу всегда, а вот жить было сложнее… В том безжизненном просвете у меня был друг. Да, лишь одна короткая неделя вместе, но я привязался к мальчику с удивительными серебряными волосами и умилительным трепетом подрагивающего от холода тельца. Я не знал, как его зовут, он был слишком мал, но когда мы зарывались в сухие листья и сырую землю я чувствовал, что желаю дышать. Я приближался к нему, к его мягким серебряным прядкам и дышал ими, этим терпким запахом с ощутимой ноткой влаги. Он жался ко мне, грелся на моей груди и я обнимал его, забывая обо всем на свете. В той неглубокой яме, что была нам и матерью и отцом, мы долго и непрерывно спали, и часто видели волнующие сны. Он не умел говорить и я не знал, что ему снится, однако когда он просыпался, то почти всегда улыбался мне, пока я напрягал тяжелую голову мыслями о еде, воде, защите… Он был так слаб, что часто бывало я носил его на руках, потому что его ножки были… они были сломаны, и сломали их человеческие руки. Когда его скинули к нам в мешке, старшие почти сразу же напали на него, желая съесть. Я не сражался за него, это сделали смотрители. От мальчишки, судя по всему, отказались и продали на подпольные бои. Таким я и нашел его, истекающим кровью, что от безысходности зарывался в землю, желая спрятаться от преследователей. Я защищал его до тех пор, пока его у меня не забрали и больше я его никогда не видел. Он был единственным человеком, за которого я мог умереть, и в наш последний день я вправлял его кости Расёмоном, стягивая ноги черными лентами, и он кричал, словно я убивал его. В тот день, в наш последний день одна прядь его волос окрасилась в черный, и он долго плакал, всхлипывая у меня на руках…

***

— Дазай-сан… Рюноскэ вынырнул из своих воспоминаний, распаляясь от тяжелого скомканного поцелуя, что лишал его всякого равновесия. Сейчас его целовали, причем целовали настойчиво, уверенно, целовали губами, что умели и хотели желать. Акутагава, вспоминающий обо всех своих терзаниях мысленно рвал на себе волосы за то, что решился на эти мысли именно сейчас, когда подобного делать не стоило и не нужно было. Почему он об этом вспоминал, почему продолжает думать? Он так близок к желанному теплу, что дает уверенность, защиту, надежду для такого пугливого, но чувственного сердца… — Что с тобой? — рука Осаму было потянулась к его лицу, чтобы коснуться, однако прежде чем понять, что он делает, Рюноскэ резковато перехватил её, сжимая ладонь на запястье, и часто-часто задышал. Такой неожиданный порыв Дазая несколько удивил, поскольку редко когда его кохай отказывался от подобной ласки. Дазай для себя давно уже понял, что если его ученик чувствует хорошее настроение своего руководителя, то почти всегда неосознанно пытается к нему прикоснуться, постоянно имея какой-то тактильный контакт, поскольку именно в этом, как догадывался Дазай, он находил для себя некое утешение и равновесие для своей бесконечной неуверенности, что неслыханно тешило Осаму, так как в его неуверенности он находил для себя повод лишний раз подтолкнуть Акутагаву к чему-то, что требовало бы мгновенной реакции. Если бы Рюноскэ был лишь учеником, проблем было бы гораздо меньше, так думал исполнитель. Новоиспеченный мафиози был прекрасной исполнительной машиной, но до чего же жуткой была его жажда победы, ради которой он готов был погубить всех, даже себя самого. «Какая же победа должна окупить принесенную в жертву жизнь того, кто её добивается?..» — часто думал Дазай, смотря как упражняется его кохай. Он знал, что Рюноскэ прежде всего хочет угодить ему, но чтобы так сильно жаждать убить себя… Это вызывало в душе исполнителя некую крупицу зависти, поскольку в своем усердии покалечиться до полусмерти он выигрывал даже у неудавшегося самоубийцы, для которого попытки свести с собой счеты чаще всего превращались либо в спектакль, либо в развлекательную программу. — До чего же жаден этот мальчик, верно? — погладив кохая по лицу, Осаму напоролся на еще один взволнованный и все так же испуганный взгляд. Что так сильно покоробило ледяной покой Акутагавы он не знал, но само это состояние начало понемногу выводить из себя. — Что с тобой? Ты больше не хочешь?.. Акутагава замер, опуская глаза куда-то в пол. — Хочу, — только и шепнул он, как обычно заглушая себя до невозможности. Дазай скорее угадал этот ответ, нежели услышал его. — Может ты что-то вспомнил? Что-то, что не дает покоя… Расскажи мне, если хочешь, я послушаю твою историю… — У меня нет особого желания… — было начал Рюноскэ, но мгновенно прикусил язык и продолжил по-другому: — Я просто… мне нечего рассказывать, потому что действительно не из чего выбирать. Осаму с интересом послушал эту короткую речь, понимая, что его кохай лжет, причем так бесстыдно! Это немного веселило, хотелось вынудить несчастного мальчишку развязать язык, чтобы поговорить с ним еще. Но Осаму понимал, что сейчас не самое подходящее время. Его ученик явно в ловушке тех воспоминаний, что обязательно касались бы унижений в тех пещерах, и как бы Дазай не отнекивался, но ему не хотелось, чтобы эти темные мысли из прошлого ранили его кохая. Просто не хотелось, потому что это всегда было больно… — Как бессмысленно, — откинувшись назад, Осаму заложил руки за голову, без интереса смотря в потолок, — пока терзаешься мыслями о прошлом, настоящее умирает под этим страшным гнетом. Неужели тебя не печалит тот факт, что своей невозможностью забыться ты прервал нашу близость? Это несколько ранит меня, как человека, что хотел её, эту близость… Дазай закрыл глаза и тихо вздохнул, словно намереваясь уснуть, а вот с лица Рюноскэ мигом отлила вся кровь. «Я всё испортил, — панически пытаясь свести мысли в одно направление, Акутагава начинал дрожать всем телом. — Глупец, безродный выродок, ничтожество! Такой как ты никогда не получит и крупицы желанного счастья, даже если оно дождем стечет в твои ладони. Ты так глуп, что оно просочится сквозь пальцы, исчезнув навсегда… Я ненавижу… ненавижу себя, ненавижу!..» Его пальцы, которыми он до побеления сжал свои плечи, начали вжиматься ногтями в кожу, причиняя отрезвляющую боль. Но для Рюноскэ эта боль была лишь призывом к еще большему безумству… Он дрожал, очень сильно, всем своим существом и боялся этого, лишь широко распахивая глаза, все ожидая, когда ему вновь сделают больно, когда вышвырнут, словно нерадивую псину, что не угодила руке кормящей её. И он не сберег эту руку, нарочно кусая, как он думал, поэтому, словно в наказание себе сжал зубами нижнюю губу, прокусывая её до крови. Запах цветов уступил место оттенку металла, что скользил в воздухе, всё мечтая превратиться в облако кровавого дождя. — Рю?.. — Дазай обратил внимание на слишком долгую тишину и открыл глаза, тут же невольно дернувшись, и мгновенно привстал. — Рюноскэ, что с тобой?! Он видел, как словно сжавшись в комок, Акутагава поджал под себя колени, доставая ими едва ли не до подбородка и не мигая устремил свои потемневшие глаза в пол. Он вспотел, некоторые прядки прилипли к влажному лбу. Это ошарашило наблюдавшего сие зрелище Дазая и он занервничал, не понимая, от чего тот так боится. — Что… что с тобой?.. — проговорил он, прежде чем руками поймать упавшего на него кохая, что лишь на мгновение повернул на него медленный взгляд, кажется, наконец увидев его. «Не прогоняет, — думал Акутагава, цепляясь руками за шею Осаму, словно ухватываясь за последнюю протянутую ему руку, — не призирает, не уходит, не отгоняет от себя… Может, я еще могу… могу надеяться на эту… любовь…» — Не уходи, — только и прошептал он, прижимаясь к нему сильнее, — пожалуйста, все что угодно, только не уходи… Не приходилось Дазаю сталкиваться с удивлением большим, чем это, потому что, подхватывая Акутагаву, он не понимал реакции последнего. Осаму никогда не бил его, чтобы получать такую реакцию, будто каждое его движение сознательно или несознательно причиняло кохаю боль. Тот боялся, трясся, словно в лихорадке и что-то невнятно шептал, очень тихо, что, если бы не двигающиеся как при разговоре губы на его плече, то и не понял бы этого. «Это тело, упавшее на мои руки подобно лепесткам цветов, сорванными жестоким и безжалостным ветром. Почему… почему ты так дрожишь?..» Его и самого начал одолевать какой-то страх, словно обнимают не тело, а утопают в вязкой смоле, что затягивает, не отпуская, и не давая возможности пошевелиться. Это была не жадность в любви, это был безумный страх её потери, с такой реальностью представал перед ним Акутагава, но Дазай эту самую реальность все еще не понимал и не видел. Рюноскэ, который слишком много пережил, который не имел веры, который лишился всего что имел… и этот человек, к которому его безудержно тянуло, которым его притягивало, и которым неизлечимо ранило, от чего бродячий пёс временами отползал назад, зализывая новые раны и одновременно не давая открыться старым. Такой страх может перерасти в неизлечимую одержимость, что ослепила бы и без того помутненный взгляд темного мафиози. — Рю… — гладя кохая по голове, Дазай внимательно склонился над ним. — Не бойся, все хорошо, я рядом с тобой, тебе незачем так дрожать. Я не уйду… «Эта нежность, — словно в бреду размышлял Рюноскэ, — на сколько же её хватит?.. До сегодняшнего рассвета? Завтрашнего заката?.. Сколько ты подаришь мне драгоценных минут своей любви, прежде чем вновь оттолкнешь меня… Я так страдаю от запретности этих чувств, от невозможности высказать их, прокричать их в твое сердце. Весь мир бы услышал, а ты — никогда. Это так жестоко, Осаму, так жестоко и бесчеловечно…» Рюноскэ вздрогнул, когда грудью почувствовал тяжелое сердцебиение Дазая и не поверил этому чувству. Их сердца, сердца палача и жертвы бились одинаково быстро, тяжело и давяще, вздрагивая изнутри и отдавая свою боль снаружи. Акутагава поднял глаза, стыкаясь взглядом с темными, нереально большими глазами Дазая, что смотрел на него сверху вниз, потому что лицо кохая было на уровне солнечного сплетения, и он жадно тянулся подбородком вверх, желая утонуть в этой непроглядной черноте. А ведь его собственные глаза были чернее чем у исполнителя и огонь, тлеющий на дне черной радужки, мог вспыхнуть пламенем сильнее чем-то, что горело в сердце Осаму. — Ты словно тенью касаешься меня, — проговорил Дазай, чувствуя возбуждающее волнение от такого пристального взгляда, — отдайся же телом, отдайся всем… Дай мне всего себя… Он мягко возложил ладонь на его лицо и потянулся за поцелуем, желая получить не только его, но и все к чему мог бы прикоснуться губами, пальцами, языком… И Рюноскэ открыл рот, впуская его внутрь, мгновенно распалившись от такой нежной и в то же время порочной близости… Двое юношей, ласкающих друг друга в темноте, а ночь темна, темнее всякого кошмара, длиннее самого глубокого вдоха, тяжелее каждого касания… — Дазай, Дазай, Дазай… — тихо шептал Рюноскэ, вплетаясь пальцами обоих рук в его волосы, все еще не прерывая поцелуй, в который Осаму втягивал его все сильнее и все глубже, — пожалуйста… еще… Целовать, ласкать, чувствовать тепло… В этой коже растворяешься, в этом жаре испускаешь кровь… И глаза, полны отчаянных, влюбленных слез, и невозможность их скрыть… Рюноскэ проклинал себя за эту слабость, желая отдать лишь её, как залог любви доверенной чудовищу, что был ребенком с удивительной беспокойной душой…

Отпусти не отпуская, терзай, не причиняя боли; нужны ли тебе мои слезы, ведь истина в капле вина… Закрой блудливые очи, желая только меня, непорочной блудницей при ночи, отдам бесконечно любя…

***

«Мои слезы, моя печаль, моё всё…» В комнате было так жарко, что можно было задохнуться лишь от тяжелого воздуха, что напоминал прозрачные клубы тумана. Тяжелого, согретого влагой быстрых вдохов и выдохов. Так горячо… — Дазай… сан… Блудливые пальцы, познавшие так много тел, сейчас скользили по тому единственному, что действительно вызывало желание, которому тут же хотелось отдаться, теряя голову и всего себя. Указательный, что мягко скользил на солнечном сплетении, и большой, который оглаживал живот, пока язык облизывал и кружил вокруг пупка, покусывал бледную кожу возле тазовых косточек, мгновенно зализывая следы оставленные собственническим зажимом зубов. Дазай не беспокоился, что Рюноскэ будет больно. Он хотел услышать его голос и хотел сильнее… — Я хочу слышать все свои стоны, — властно сказал он, когда Акутагава прижал ладонь к губам после очередного вскрика. — Пожалуйста, мне так приятно слышать твой голос… Кохай тяжело дышал, все чаще выгибался в пояснице и тихонько выл, даже поскуливал, потому что испытывал очень сильную боль, что разливалась сладким ядом внизу живота. Он горел, но телом вздрагивал так, словно ему было очень холодно. Приятное покалывание начало сводить ноги судорогой, он согнул колени, пытаясь хотя бы чуть-чуть, но отползти от этих жалящих поцелуев, хотя весь горел желанием продолжения… — Пожалуйста… хватит дразниться… — через выступающие слезы проговорил он, опустив глаза вниз. Дазай, лицо которого было невероятно красным, затуманенным взглядом посмотрел на Рюноскэ. — Дразниться? — вяло проговорил он, будто обдумывая в себе это слово. — Если бы я хотел дразниться… но ведь ты же первым начал, ты соблазнил меня. Вот и неси ответственность… Он тяжело подался вперед, втягивая кохая в смазанный мокрый поцелуй, пока его рука, что до того сжимала плечи, ловко скользнула вниз, спускаясь пальцами по влажной коже. — Нет!.. — выдохнул Рюноскэ, почувствовав, как пальцы сжали ноющую плоть. — Нет, пожалуйста, я же умру… — Тише… — Я не смогу, я задохнусь, я не могу дышать… — отчаянно взвыл Рюноскэ и прислонился грудью к груди Дазая. — Осаму… Осаму… я не могу дышать… хорошо, это слишком… Пока он что-то неразборчиво стонал, Осаму отвлекся от этих всхлипов и, закрыв глаза, начал покусывать шею, языком поднимаясь к уху, задевая зубами мочку. Он прикусил её и услышал громкий крик и инстинктивно задвигал рукой быстрее. Внизу кохай был таким влажным, что бесстыдное хлюпанье достигало слуха обоих, что одного стыдило, а второго лишь дразнило и несказанно радовало. Рюноскэ был так возбужден, что у него темнело в глазах, и он из последних сил цеплялся руками в спину Дазая, будто боясь падения в черную бездну. — Тише, — еще один укус и одновременное проникновение языка в ушную раковину, что сопровождалось стонами обоих. Рука задвигалась еще быстрее, пятна в глазах Акутагавы расползались еще большей тьмой и он широко открыл рот, с немым криком кончая Дазаю в руку. Он долго изливался в него, вздрагивая каждый раз, когда семя пачкало пальцы… Тяжело сползая вниз, он чувствовал, как сильная рука не дает ему упасть, как все еще плотно прижимает, как оглаживает спину в области лопаток, что когда-то Дазай называл крыльями. У него все еще остались вертикальные шрамы, и пальцы касались именно их, с какой-то больной нежностью оглаживая каждый сантиметр уродливых, как считал Рюноскэ, рубцов. — Я пришел сюда, потому что хотел стать вашим… — все еще плача, простонал Рюноскэ, — и еще много, много сотню раз приду… только не прогоняйте… меня… «Пожалуйста…» — Рю… ты хочешь меня?.. Вопрос прозвучал с такой отчаянной мольбой, что от удивления кохай медленно начал поднимать веки, натыкаясь на испуганный, но все такой же жадный взгляд. Глаза Осаму горели порочной темнотой у которой не было дна, не было границ, в которую можно было падать и утопать бесконечно, отдаваясь либо пыткам, либо сказочному наслаждению. — Я весь ваш, — Акутагава осторожно приблизился к губам Осаму, и прошептал: — Заберите всё, каждую часть моего тела, разбейте сердце моей души. Я отдаю себя вам и только вас любить буду. Заберите всё, не оставив мне даже боли… Глаза Дазая загорелись, опасный блеск коснулся радужки, а губы, словно в предзнамении чего-то опасного тревожно приоткрылись и он жадно вдохнул в себя воздух. — Твоя кожа, пахнущая морским бризом, — начал он, прислонившись губами к грудной клетке Рюноскэ, — эта белая прекрасная кожа, которую я хочу сделать алой… Словно белые поля, среди которых затерялись алые розы — вот что значат мои поцелуи на ней, Рю… Он жадно провел языком, что был сухим и шероховатым, скользил словно у кошки, слизывая с поверхности крошечные капельки влаги, что были солеными, как морская вода. Он не сдержал себя и толкнулся зубами вперед, словно пытаясь откусить, но на деле едва ли клацнул челюстью, сразу же отпуская и поднимая взгляд. Акутагава откинул голову, по привычке прикрывая рот ладонью, пока другой рукой закрывал глаза. Осаму с мазохистским пристрастием отметил, как с уголков все равно стекают слезы и ему тут же захотелось впитать их в себя. Языком, поцелуями, просто потереться щекой, неважно, лишь бы поскорее распробовать, втянуть в себя и никогда не отпускать. Он был так возбужден, что не заметил, как сильнее начал давить меж ногами кохая, совсем забыв о том, что даже не подготовил его, не принял меры и особых «принадлежностей» для этого у него не было. Однако быстро найдясь с ответом, он привстал на локти, буквально отдирая руки Акутагавы от его лица, и вынудив кохая открыть глаза, прикоснулся к его губам, мягко покусывая нижнюю, пока сам Рюноскэ не высунул язык, требуя более глубокого поцелуя. Когда же их поцелуй стал интимней, а движения Рю более несдержанными, Дазай улучил момент и протиснул в кохая средний палец под громкий вскрик последнего. — Больно? — тяжело дыша, спросил Дазай, и, не дождавшись ответа, надавил подушечкой пальца вверх, как бы в переднюю стенку. Акутагава сильно сжал зубы, из его широко распахнутых глаз брызнули слезы. Ничего не отвечая, он откинулся назад, и Осаму показалось, что он сам насаживается на палец и даже подается бедрами вперед. — Давай же, — склонившись над ним, Осаму начал шептать возле уха Рюноскэ, продолжая двигаться внутри, — расскажи мне, как это сладко, то, что ты чувствуешь. Прокричи мне это, простони так, чтобы я загорелся больше, чтобы вместо пальцев в тебя вошел я, всем своим телом, которое изнывает лишь по тебе… Акутагава взвыл и выгнулся в пояснице. Теперь в нем двигались уже два пальца и двигались так, чтобы подушечками скользить на той точке, что вынуждала кохая несдержанно порываться кричать и мычать что-то нечленораздельное… — Сладко… — тяжело выдохнул Рюноскэ, цепляясь руками за шею Дазая, — ужасно сладко, смертельно сладко… во мне горит ваша любовь… — И что ты еще хочешь? — тяжко протянул Дазай, задыхаясь запахами, что окружали его. — Вас… хочу вас, в себе… скорее… Тяжелый комок, пульсирующий в паху, будто порывался взорваться, и Акутагава уже не мог мыслить здраво, полностью потерявшись в каждом движении, что дарило ему ощущение скользящих внутри пальцев. Он поздновато понял, что смазкой послужило его собственное семя и мысли об этом вынудили его раскраснеться настолько, что действительно начало жечь лицо, а дышать еще тяжелее. — Акутагава… — тяжело простонал Дазай, убирая пальцы. — Ты… Неожиданно хватка Рюноскэ стала крепче и просунув ногу между ногами Дазая он как-то так вывернулся, чтобы опрокинуть того на спину. Удивленный Осаму тяжело наблюдал, как Рюноскэ с каким-то больным помутненным взглядом садится поверх него, больно вдавливая ладони в его грудную клетку. — Мой, — целуя его, шептал Рюноскэ, — мой, только мой… сейчас… и я стану вашим… Он протиснул руку вниз, нащупывая твердую плоть, и сглотнув тяжелый ком в горле, приставил головку к своему входу. — Это… — он выгнул шею, насаживаясь, что делал очень медленно, — очень горячо… Восхищенно наблюдающий за ним все это время Дазай потянул его на себя, одновременно привставая, и сделал это так сильно, что сразу же вошел до основания под очень громкий вопль. Рюноскэ, что почти сразу же кончил, невнятно выкрикнул его имя. — Еще, — Дазай начал толкаться, вынудив Акутагаву обхватить ногами свои бедра, — дай мне еще, дай мне сильнее… Сделай так, чтобы я потерял себя! Они двигались очень быстро, остервенело соприкасаясь бедрами, остервенело толкаясь друг в друга, совсем не замечая ничего вокруг. Пот градом стекал по коже, мокрые пряди волос застилали глаза… Рюноскэ еще сумел поймать на себе темный взгляд, и совершенно не отдавая отчета своим действиям начал лизать лицо Осаму, особенное внимание уделяя скулам и виску. Закрутив на языке прядь волос, он начал посасывать их, чувствуя соленый привкус и что-то еще, что показалось ему неимоверно сладким… Начав скользить губами ниже, он облизнул его ухо, продолжая опускаться к шее, где на удивление не было бинтов, что он раньше не сумел заметить. Зрачки кохая расширились и он с тяжелым вдохом всосал нежную кожу и, не удержавшись, а может и повинуясь внутреннему инстинкту, сильно сжал зубы, от чего Дазай зарычал и прижал его к себе еще крепче. — Я больше… больше не могу… — простонал Рюноскэ, со страхом обнаружив, что открывая глаза видит лишь темно-синие блики. Он терял чувство реальности, понимал лишь, что тело отчего-то слишком тяжелое, будто налито свинцом и внутри него бьется не одно, а два сердца, что разрывали ему каждую клетку, трансформируя её во что-то невообразимо прекрасное, что словно создавало в нём нечто новое, что билось в висках, призывая отдаться всему этому безумию. — Кончай… — единственное, что прошептал Осаму, и кохай взвыл, опьяненный сладостью голоса, что порочным шепотом призывал его к неизбежному падению. Выкрикнув его имя, Акутагава прильнул к Дазаю, желая вновь опрокинуть его на спину, но тот подался вперед сильнее, от чего проник максимально глубоко, чувствуя, как едва ли не тает. Внутри другого тела он словно растворялся, и эти чувства пронизывали его, прошивали нитями изнутри, натягивая на острие порочного чувства… Акутагава тяжело захрипел, принимая в себя горячее тепло, что выплеснулось в него, доведя до последней черты, через которую он преступил, полностью потеряв себя. Он еще слышал протяжные вдохи и выдохи, чувствовал влажную кожу, мокрые волосы, губы со вкусом пьяной вишни и язык, что вылизывал его шею…

…я весь ваш, я весь ваш, Осаму.