Сияние диких роз

— Акутагава… Какой-то очень тихий шепот, едва различимый в этой безжизненной тьме. Он так плохо слышен, что кажется, будто это лишь мои фантазии и на самом деле ничего нет. — Акутагава… Голос лишь немного, но становится четче, но я все никак не могу открыть глаза. Я чувствую, как мои руки согревает что-то теплое, будто я держу в ладонях пушинку искрящего света, что единственным маленьким солнцем живет и дышит в этой темноте. — Я так скучаю, я так безумно скучаю, не в силах жить без тебя… Я не понимаю, ничего не понимаю. Будто слепой, всё никак не могу открыть глаза, будто кто-то сшил мне веки. Я чувствую, что лежу на боку, чувствую, что вокруг ничего нет. Боюсь разомкнуть ладони, боюсь хоть как-то шевельнуться. Я знаю, что в моих руках та самая пушинка, и она согревает меня, и благодаря этому я не чувствую страха. Но почему так темно?.. — Мне так больно, мне так страшно порой бывает, — продолжал голос, — что в этой темноте, а что при свете дня. Мои глаза не видят ничего, всего боятся, и я начинаю задыхаться. Где же ты, где же?.. Ведь ты так нужен мне, мой единственный… В этот момент, как мне кажется, я понял, что пушинка исчезла. На мгновение снаружи вспыхнуло что-то яркое, но через мои закрытые веки отдалось лишь непонятным сиянием, и я осознал, что могу, наконец, открыть глаза. Я медленно приоткрыл левое, а затем же в изумлении направил взгляд вперед. Рядом со мной лежал юноша, на вид не больше 14-15 лет. Лежал и смотрел на меня, совсем обнаженным был, ни клочка одежды. Я не знал, одет ли я, но тепло, что исходило от него, было не удушающим, а очень ласковым, будто маленькое солнышко, что мягко светит только для меня. — Мне так страшно, Рю, — глаза парня сверкнули, и я увидел золото, переливающееся на лиловой радужке. Мне показалось, что я уже когда-то видел подобные глаза, вот только золота в них не было. Лишь аметистовая чернота, притягивающая меня. — Кто ты?.. — Ты все еще не помнишь? — парень протянул ко мне ладонь и очень осторожно коснулся моей щеки, будто боялся, что я в любой момент могу одернуть руку. — Неужели забыл, или же не хочешь вспоминать? Я тот, кто уже был рядом с тобой, всегда рядом, вот только ты сам ушел, а меня забрали силой. Несправедливо… Он начал сворачиваться клубочком под моим боком и дышать мне в грудь. Его вдохи были короткими, а выдохи на удивление долгими и, как мне показалось, он пытался согреть меня. Но я уже давно привык к холоду, он перестал меня страшить. Почему… почему же ты согреваешь меня, разве я достоин твоего дыхания?.. — Всё, что было в моей жизни, той, которой я живу сейчас, это лишь несколько одиноких дней проведенных с тобой, — он открыл глаза, подползая ко мне ближе. — Почему же они были такими короткими? Ты помнишь, как мы спали в той яме, убаюканные дыханием друг друга?.. Как мы безжизненно стонали, мучаясь от голода, жажды и страха… И ты защищал меня, зарывался со мной в палые листья и… любил меня, этой прекрасной детской любовью. Как же ты мог забыть, Рю, почему я помню! Я так жду тебя, я так страдаю, я так мучаюсь там, где нет тебя, где есть только страх, где зло окутывает меня в свою паутину, а я кричу, призывая тебя, а ты все не приходишь… Мои глаза словно угасающие угольки. Я вот-вот погибну, Рю-чан… Мне никогда не приходилось слышать, чтобы хоть кто-то позволил себе называть меня так. Этот юноша, что так доверчиво жался ко мне… Он знает, кто я? Знает, что я могу сделать с ним?.. И почему в этой темноте я вижу лишь его и ничего больше… Куда подевался весь мир, куда спряталось солнце?.. Юноша застыл, впившись меня отчаянным взглядом и вцепившись в мои плечи, горько прокричал: — Это я твое солнце, я! — через слезы стонал он. — Только я, всегда и везде! Почему ты отказываешься от меня, почему отдаешь себя другому?! Я так страдаю, я так жду тебя, я так долго плачу… Ты словно глух и слеп к моим молитвам, а ведь ты клялся мне, клялся на убывающей луне, что защитишь меня, что не отпустишь! Я же так люблю тебя, Рюноскэ!!! Дико накинувшись, он прижался ко мне всем своим дрожащим обнаженным телом и я ничего не смог сделать. Обнял его, понимая, что глаза и лицо жжет. Были ли это его слезы, или мои… Внезапно парень затрясся всем телом. Я почувствовал неясные движения в пространстве, словно что-то извивалось и наносило удары. А потом я услышал этот звук… Так может звучать лишь кнут. — А-а-а-а! — парень сильно закричал, и я прижал его к себе крепче. — Нет, нет, пожалуйста, не надо больше! Я уже не могу выдерживать эту боль. Акутагава, они убивают меня, они вбивают гвозди в мои ноги и лишают света дня, закрывая в подвале. Спаси меня, спаси… Кнут проходился по его спине с особой жестокостью, будто не наказывая, а пытаясь отомстить. Рука, что его держала, была без сомнения жестокой… — Расёмон! Я не знал, сработает ли это, да и есть ли на мне хоть какая-то одежда, чтобы выпустить своего зверя, но как же я был удивлен, когда огромный, словно выткан из красных молний дракон вырвался из моих рук, прорезая все темноте пространство. Словно в длинном тоннеле этот красный свет прошел вперед и вернулся ко мне, но я так и ничего не увидел. Удары прекратились, рубцы на бледной спине начали изливаться кровью… Когда я услышал звонко отбивающиеся шаги, я в страхе прижал парня к себе крепче. Он вздрагивал, плакал и молил о помощи, словно я был единственным, кто может его спасти. Но нас лишь двое, а тьма слишком велика… и эта ночь длинна. Кто-то медленно приближался к нам, и я почувствовал, как парень заметно напрягся, когда шаги остановились в нескольких метрах от нас. Он с болью повернул голову назад, отодвигаясь от меня и вставая на ноги. Он узнал этого человека, и я тоже узнал… — Так это были вы? — пораженно прошептал я, видя как рука Дазая все еще держит кнут. — Почему, зачем вы его бьете?.. Осаму ничего не ответил, но лицо его омрачилось скорбью. — Потому что я тоже хочу любить тебя, — тоскливо проговорил он и парень взвелся еще больше. Он будто ревновал, признавая в нем соперника, и это меня пугало. Я только сейчас обратил внимание на странный окрас его волос и рваную прическу. Где-то среди этого непонятного цвета затерялась одинокая черная прядка, всё время спадавшая ему на лицо. — Ты же его ненавидишь, — прошипел парень, делая шаг вперед, — его и себя, и весь мир. Ты не способен полюбить даже себя, даже близкого друга. Ты ничтожество, выживающее за счет других и чужие жизни отнимающее. Такой как ты должен был умереть еще давно, до того как твои глаза впервые открылись. Ты делаешь ему больно, ты делаешь больно всем, кто решится приблизиться к тебе и улыбаешься, когда они замертво падают у твоих ног. О какой любви ты можешь говорить, такой как ты! Он бросился на него, пытаясь ударить, но промахнулся. Осаму не стал бить его, лишь всё тем же отчаянным взглядом цеплялся за мой облик, смотря мне в глаза. И плакал, тихо и сильно плакал. — Прошу, — бросившись парню в ноги, он обнял руками его колено, — отдай этого мужчину мне, я ведь тоже хочу жить. Я так же как ты вырос в безграничной тьме, и у меня не было ничего. Я… я знаю, что не такой как ты, но прошу, отдай его мне, вам же все равно никогда не встретиться! Враг тебе даже не я, а судьба, безостановочно отдаляющая вас друг от друга… — Не отдам!!! — закричал юноша. — Никогда! Ни тебе, ни кому-либо другому. Я сожгу весь чертов мир, если он встанет против него, и в горячем пепле похороню и тебя, монстр! Он вцепился него, кусая за шею, и я видел, как вместо крови в черной пустоте падали лепестки красных роз. Дазай упал, с уголков его лаз стекали белые слезы… — Мы всегда будем вместе, Рю, — утираясь тыльной стороной ладони, парень с ласковой улыбкой повернулся ко мне, — всегда. Только ты и я. Если вдруг случится так, что ты умрешь, прошу, подожди меня на распутье, я покончу с собой, и пойду вслед за тобой. Потому что только я и лишь я один люблю тебя, как не будет любить никто. Ни он, ни другие… Только я, что преданно и безусловно отдаст за тебя жизнь… Окровавленные губы касались меня, смыкались с моими, в странных, но теплых поцелуях. Его тело было таким мягким, а кожа такой нежной, что я забыл, что все это время безжизненный взгляд Дазая с тоской был направлен на нас двоих…

***

Как же зовут этого чудака, что способен видеть сны под мертвыми веками… Неужели Осаму, чье имя я когда-то услышал в этом самом сне и взял его себе, с чем и живу теперь, разделяя скорбь лишь с отражением и холодными слезами…

Вода… Было очень много черной воды. Нет, это было лишь зеркало в темноте, влажное зеркало. По его поверхности расплывалось моё отражение… по его поверхности расплывалась темная вода… Белеющее среди этой темноты тело, человек, лежащий на спине, человек, который стонет и просит еще. Его кожа была такой белой, словно молоко, но была теплой, и он был живой. Он говорил, он постанывал, он просил еще… Мои руки, почему-то изрезанны в кровь, мягко проходились по этой коже, ладони скользили по внутренним сторонам бедер, раздвигая их и тянулись вверх, оглаживая, да так нежно, что и меня самого это удивило, но что больше всего поразило, так это нервная возбуждающая дрожь, что пронеслась и по моей коже, хотя её никто не касался. Даже холодный воздух, который пытался согреть мои легкие, не вызывал у меня такую страстную дрожь… Придвинуться своими бедрами вперед, едва ли не скользя по столь желанному телу, что распахивает свои объятия лишь для меня одного. Языком вести влажную дорожку вверх, от паха и выше. Там даже не было волос, он был словно молодой мальчик, еще не мужественный юноша, совсем ребенок. И кожа была так бледна… Прильнуть своей окровавленной кожей к белому, словно молоко, телу, слиться с ним в забывчивом страстном поцелуе не имея возможности насытится им. Еще… Хочу еще, хочу так много, хочу до полного забвения, чтобы потерять себя и никогда не находить… Разбитый на осколки разум умоляет, чтобы ты спрятал его в своих чистых незапятнанных ладонях, и я умоляю, томно шепча тебе это на ухо. Рю… — Вы же хотите еще, верно? Возьмите сколько пожелаете, я все отдам, всего себя, до последней капли… Такая власть опьяняет, сводит с ума и вынуждает переходить через границы допустимого. На черном зеркале, в которое я не смотрел, слившись в одно любились два тела, очень горячо отдавая себя друг другу. Влажное хлюпанье между бедрами, тяжелые вдохи и выдохи губы в губы… Молоко смешалось с кровью и стало ядом, которому я с больной любовью отдался, зная, что это меня убьет. Я готов умирать тысячу раз, сколько захочешь, лишь бы тонуть в тебе и никогда не видеть себя. Твои глаза мне чернее ночи, твоя кожа слаще любого сахара. А разъедающую душу соль оставь мне, чтобы я как последний бастард смог ссыпать её на твои раны, мой единственный, ненавидимый и восхваленный мною возлюбленный… «Мы встретились с тобой в одном промежутке времени… Думаю, это была самая большая ошибка в моей жизни. Этот мир слишком порочен для такого высокого и чистого понятия как любовь. И всё же, мой маленький черный дьявол… Нет, не дьявол. Демон тут только я. Из ночи вышедший, из праха соткан, на тысячи осколков разбит, по крупицам собран…»

***

Утро на удивление было солнечным. Яркие лучи свободно пробивались сквозь щели в широких, из толстой ткани шторах и, хотя окна были закрыты, в кабинете все равно было немного холодно. На ковре все еще лежала разбросанная одежда, обрывки каких-то бумаг, испачканный в крови канцелярский нож… И на всё это падал яркий свет зимнего солнца, что словно с интересом заглядывало в забитое снегом окно. Время близилось к обеду и стрелки на часах медленно тикали, несколько нарушая гармонию тихого дыхания спящих мафиозных принцев… Осаму первым скривил лицо, когда во время тяжелого, наполненного кошмарами сна его веки немного приоткрылись, и он испугался слишком яркого света. Он помнил темноту, которая долго его окружала, и помнил, как ничего в ней не видел. Только чувствовал, и это было прекрасно. Он редко когда мог вспомнить сны, а вот события вечеров не позволял себе забыть, остро нуждаясь в воспоминаниях, что окружали бы его поутру. Обычно всей его компанией был холодный воздух в неизвестной ему комнате, два толстых одеяла или много пледов, которые он требовал, оставаясь в номерах, потому что до жути не любил мерзнуть. Он мог чувствовать голод, жажду, придерживать рукой истекающую кровью рану, но чтобы спать в холоде — никогда. Порой поджидая в засаде он мог легкомысленно рыться рукой в мусорном баке, выискивая что-то, чем можно было бы укрыться и на свое удивление находил, от старых пледов до детских покрывал и вязанных накидок. Это было глупо, это было даже грязно, но поскольку он всегда одевал лишь свой стандартный костюм, то каждый зимний день мучился от пронизывающего до костей холода. Пальто не спасало. Зимы в Японии могли быть очень суровыми… Чуть шире распахнув глаза, он поморщился и начал втягивать носом холодный воздух. Надувшись и поморщившись еще сильнее, он наконец-то услышал ровное, немного хриплое сопение. Рюноскэ, почивающий на его груди, хрипло дышал, словно в его легких стояли сетчатые преграды, и он мог в любую минуту задохнуться коротким вдохом. «Ну конечно, он же болеет, — осенило Осаму и он откинул голову назад, смотря куда-то в потолок. Рука сама потянулась вперед, поглаживая темные волосы, вплетаясь пальцами в макушку. — Как же сладко пахнет…» Довольно жестоко рассуждать о никчемном себе, когда рядом спит такой теплый комок из обнаженных нервов. Спит и совсем не ведает, на чьем теле пригрелся. Это немножко радовало. Раз крепко спит, значит не чувствует угрозы или страха… Дазай знал, что Акутагава спит от силы четыре часа в сутки, иногда даже меньше. Роботы было слишком много, а сил, положенных на неё еще больше, однако когда бы кохая не вызвали он всегда приходил, как обычно болезненно-бледный с крупными темными пятнами под глазами, всегда неизменно прикрывающий рот ладонью, чтобы сдержать кашель. Даже Чуя знал, как Акутагава второпях покидает назначенные собрания, чтобы найти укромное местечко и выкашляться, давясь хрипами и выделениями. «Как этот парень вообще живет?» — бывало, размышлял Накахара, изредка оказывая кохаю исполнителя знаки заботы в виде салфеток или ингалятора. В отличии от эгоистичного Дазая, другой член Портовой мафии не поленился узнать о диагнозе Рюноскэ и чем-то ему помочь. Упрямый, вечно обозленный Акутагава не желал обращаться в больницу и отказывался лечиться, ссылаясь на то, что то, что его не убивает, делает его сильнее. Чуя на такое громкое заявление лишь разводил руками, вертя пальцем у виска. — Не убивает? — на высокой ноте спрашивал он. — Оно тебя добивает, упрямый мазохист. Кому ты будешь нужен, если захлебнешься кровью, не получив ни одной пули! Твой учитель та еще сволочь, но ведь ты сам не обделен наличием логики, Рюноскэ! Тебе нужно что-то с этим делать, иначе кампания не будет заинтересована в том, кто едва может устоять на ногах во время очередного приступа. Это, как ни странно, подействовало. И хотя Рюноскэ все равно не пошел в больницу, на следующий день его заметили входящим в блок с комнатами хакеров, где он несколько часов изучал свои симптомы, ссылаясь на источники полученные в социальной сети. «Ну, хоть что-то», — раздосадованно думал Чуя и сверлил недовольным взглядом Осаму, которому как всегда все было нипочем. Накахара давно подозревал, что межу этими двумя что-то неладно, но никак не мог знать, как сильно он ошибался. Слово «неладно» было явным приуменьшением их отношений. То, что Чуя увидел в кабинете Дазая, когда тот вместе с Рюноскэ попытался отравиться, не выходило у него из головы, но сам Осаму так долго и дотошно разъяснял ему все детали, что Чуя просто махнул на все рукой, так и не найдя ответа своим подозрением. Дазай был учителем (да, звучит смешно, но все же), а Акутагава считался его кохаем. Всё, о большем он не думал. Не думал и не замечал, какие иногда взгляды проскальзывают между этими двумя, как бывало Осаму сверлил ученику спину, а сам Рюноскэ в отсутствии свидетелей никогда не опускал взгляд, всегда точно смотря Дазаю в глаза. Но стояло кому-то появиться на горизонте, и дистанция между ними удлинялась, что позволяло Осаму быть более жестоким, а его ученику — проливать больше крови. Никто так и не заметил, что когда эти двое выходили на миссии как партнеры, трупов и разрушений было минимум, а когда Акутагава работал один, то спокойно мог разнести здание, убить больше чем требовалось, уничтожать ценных информаторов, что давало Дазаю повод измываться над ним, иногда даже у всех на глазах. Всё шло к тому, что им будто нужно было уединение, и две черные тени, выходившие из территории порта, исчезали в сумерках приближающейся ночи, теряясь среди многомиллионной толпы. Терялись, лишь будучи наедине друг с другом… — Акутагава, — Дазай немного потряс спящего Рюноскэ за плечо, пытаясь привстать, — эй, слышишь? Уже утро, просыпайся. Кохай вздрогнул, но не открыл глаза. Его сознание все еще не принимало реальность, и до жути пугающий сон проигрывался под закрытыми веками, словно старая, потрепанная временем кинопленка. Он видел нечетко, видел силуэты и тени очень плохо, но вот ощущение, что чья-то когтистая лапа проходится по всей грудной клетке, то ли пытаясь огладить её, то ли царапнуть… Лиловые глаза покраснели, губы стали горячее, а сопротивляться не было сил. Хотелось, как ни странно еще, хотелось даже большего, и ощущения были такими, словно ты наконец-то получил то, чего так долго желал. Будто окунулся в море тепла, которое хотело бы согревать только тебя… — Мм, — низким голосом подал первые признаки жизни Рюноскэ и невероятным усилием вынудил себя разлепить заспанные веки. — Что?.. — Уже утро, — меланхолично повторил Дазай, и Акутагава поднял голову. Осаму прыснул со смеху. Вся правая сторона лица Рюноскэ была красной из-за того, что он долго на ней лежал, придавливая кожу к худым ребрам Дазая. Пряди прилипли к его лицу, закрывая обзор, что Акутагава не сразу даже понял, кто смотрит на него. Дазай, все еще издавая тихий смешок, пальцами начал убирать волосы и чувствовал, как они отлипают от лица, оставляя после тебя своеобразные отметины. — Как дела? Рюноскэ на свое удивление не понял, что обращаются именно к нему. Смотря куда-то влево он было открыл рот, сверля глазами пол и разбросанную одежду на нём, всё еще плохо соображая, поэтому и взгляды его были какими-то потерянными и инфантильными. Повернув такой же потерянный взгляд на Осаму, он некоторое время рассматривал его улыбающееся лицо, пока наконец до него не дошло… Кохай испуганно дернулся назад, но реакция Дазая была быстрее. Он дернул его за руку, вынуждая упасть на себя, и крепко сжал в объятиях. — Пустите, Дазай-сан… — Смотри не напруди с испугу, — весело расхохотался Дазай, вынуждая смущенного и испуганного Рюноскэ заалеть еще больше. — Ну как оно? — Что… что именно?.. Осаму состроил удивление на своем лице, и немного склонил голову. — Просыпаться вместе со мной, — тихо добавил он и, не мигая, уставился на кохая. …Мало того, что события прошедшей ночи в ускоренном повторе мелькали перед глазами, так еще и неожиданный вопрос, поставленный буквально в секунду не давал времени сосредоточиться, подготовится с ответом. Сказать, что Акутагава испытал панику, значит явно приуменьшить его реакцию. — Было тепло… — до невозможности нахмурив и без того серьезное лицо, ответил Рюноскэ. — Очень тепло. Дазай вопросительно поднял бровь и неожиданно для себя миролюбиво улыбнулся. — Тепло, и только? — приблизившись, он потянул руку к лицу Акутагавы, большим и указательным пальцем поворачивая его к себе, легко оглаживая подбородок. — И всё? Значит, ты просто пригрелся на моей теплой груди? — Это не… — начал было Рюноскэ, когда Дазай, все так же улыбаясь, быстро чмокнул его в губы и его взгляд, казалось, стал мягче. — Хочешь, отвечу за себя? Просыпаться с тобой было в радость… Ох, Рюноскэ-кун, перестань так недоверчиво пялиться на меня. Я чувствую себя так, словно слишком сильно нашкодил, и меня вот-вот накажут за это… «Это странно, — в ускоренном темпе размышлял Акутагава, анализируя всё услышанное, — с чего он такой добрый, еще и поутру, когда обычно его настроение гаже всего, и он вечно ворчит недовольным голосом…» Поймав себя на мысли, что делает почти то же самое, то есть недовольно ворчит, хоть и мысленно, Рюноскэ надулся сильнее обычного и продолжал молчать. Дазай, что всё еще с интересом наблюдал за ним, находил в его поведении нечто уж слишком очаровательное. «Что за недовольное личико демона династии Эдо?» — со смехом думалось ему, поскольку лицо Акутагавы почти всегда было каменным, редко когда просто недовольным, но чаще почти всегда апатичным и безразличным. Лишь в минуты сражения он сбрасывал холодность со своего тела и позволял себе разогреваться, да так, что глубокие ранения приходилось зашивать на месте… — Я сегодня планирую сходить в больницу к Чуе, — поднимаясь, озвучил своё решение Дазай, — мне нужно знать, как он себя чувствует, а мой любимый напарник, видимо, решил игнорировать мои звонки. Ладно бы он просто запретил мне приходить, но неужели мой голос по телефону ему настолько отвратительный?.. Пока Осаму размышлял вслух он, совершенно не стесняясь, обнаженным подошел к своему столу, ища свой телефон и, как показалось Акутагаве, пачку сигарет. Он не знал, какую марку тот курит, но подозревал, что не самую дешевую. В конце концов, от Дазая всегда пахло сладко. И неважно, ел ли он сладость или курил. Просто хорошо пахло, как от мужчины, которого всегда хочется видеть рядом с собой. — На днях один из моих охранников сказал, что видел, как кое-кто незнакомый заходил в мой кабинет, — медленно проговорил Дазай, все еще не одевшись, но настойчиво укутываясь в свое пальто. — По правде сказать, я считаю это невозможным, мой кабинет всегда закрыт. — Разве это не поправимо? — спросил Рюноскэ, принимая сидячую позу. За время их пробуждения он как-то упустил ту деталь, что всю ночь проспал на Дазае, а поверх него Осаму накинул простое одеяло. Очевидно, исполнитель часто дремал или даже ночевал в своем кабинете, так что иметь одеяло было необходимостью. К тому же, Рюноскэ успел сделать на этом заметку — Осаму не любил мерзнуть. Как кохай понял это он и сам не знал. Просто поймал себя на этой мысли и решил развивать её дальше, как обычно пристально наблюдая с темных уголков… — Думаешь, хоть одна крыса организации решится зайти в мою обитель? — склонив голову, несколько высокомерно спросил Дазай. — Они скорее повесятся самостоятельно, чем совершив такое, ожидали бы моего наказания. Может моя охрана слишком подозрительная?.. В свое время для моего личного распоряжения я набирал ребят, что имели образование, чтобы было о чем поболтать. Иногда это были даже бывшие хосты, которые служили отличной приманкой при облаве неких извращенных тварей. Жаль только, что они не успевали выбраться из зданий и погибали под градом пуль. Почему не я был на их месте?.. Может мне тоже заделаться приманкой?.. — Как будто это возможно, — тихо хмыкнул Рюноскэ, и Дазай широко удивленным взглядом посмотрел на него. — Неужели? — медленно процедил он, грязненько ухмыляясь. — Думаешь, я не был бы привлекателен для них? — Я не это имел в виду, — быстро сдавая назад, Рюноскэ было попытался перевести разговор на другую тему: — Вы сказали, что отправитесь к Чуе-сану. Когда? — Сегодня днем, скорее всего, — выпустив облако дыма, ответил Дазай. Он уже некоторое время курил и больше размышлял о том, где бы позаботиться о своем голоде, хотя поутру, как это обычно бывало, еда была последним, о чем он думал. Осаму обладал удивительным качеством, что медленно но верно лишало его сил. Он почти никогда не чувствовал голода, вернее, того самого позыва, что о нем бы сообщил. Носясь по заданиям целый день, он мог удовлетвориться кофе, сигаретами, лишней рюмкой алкоголя, ради которой заходил в паб, но это было чаще всего под вечер. Днем японцы не позволяют себе в открытом виде употреблять алкоголь. — Хочу что-нибудь покушать, — задумчиво проговорил он, постукивая указательным пальцем по ковру. — Хочешь есть?.. Рюноскэ, что к тому времени как раз застегивал пуговицу на своих штанах, даже сначала не понял, что обращение идет к нему. Среагировал на слишком долгую паузу и обратил свой взгляд на Дазая. — Я? — удивленно спросил он, цепляясь пальцами за ткань рубашки. — Вы это о чем? Осаму удивился еще больше. — Еда-а, — протянул он и выпучил глаза, — ты и я, с тобой хочу покушать… Объясняю как роботу, может хоть так поймешь. Проще уже некуда! Рюноскэ окончательно завис, но, не переставая работать руками, мигом нацепил на себя рубашку, правда, не застегивая её. Быстрым движением собрав с пола вещи Дазая, он подошел к нему, сев рядом под грустным взглядом последнего. — Раз едете в больницу, — не решаясь поднять на сэмпая глаза, начал Рюноскэ, — почему бы вам не купить несколько хороших бэнто и отведать их вместе с… — он было хотел назвать Накахару по имени, не используя в произношении учтивости, но в итоге свел все до «напарника». — Ему должно быть приятно, будет похоже на сюрприз. — Разве в больнице так плохо кормят? — лениво проговорил Дазай, откидываясь головой назад. Деревянное покрытие стола помешало ему слишком больно удариться после такого движения. — Так значит, со мной ты не хочешь?.. Акутагава напрягся еще больше, медленно обливаясь потом. Он не хотел хоть как-то затрагивать эту тему, потому что чувствовал себя так, словно ведет обычную беседу с кем-то, с кем не нужно было держать себя в руках, контролировать речь… Можно было даже подшутить, и тот бы всё понял, и хоть шутить Рюноскэ никогда не умел, но все равно считал, что свой рот лучше держат закрытым. Он был хорошим слушателем, потому что всегда молчал, и тот же Чуя, что находил эту привычку омерзительной, не мог противостоять Мори, который видел в этом знак почтения и уважения. — Мне нужно устроить обход по некоторым подпольям города, а так же разобраться с отчетом по делу того игрового притона, с которым вы не пожелали возиться… — Ах, вот оно как, — облегченно выдохнул Дазай, услышав заявление о своем участии в рабочем процессе. — Ну и ну, не люблю эти мерзопакостные бумажки, еще и заполняй их первоклассным кандзи… Ладно, ты меня убедил. Акутагава миролюбиво приподнял уголки губ, не слишком сильно, это даже не было похоже на улыбку. Скорее потеплевший взгляд больше выдал его спокойствие, нежели такая «улыбка». Дазай заметил это и несколько сосредоточил взгляд. — Эй, Рю… Рюноскэ не успел чего-то предпринять. Дазай неожиданно медленно потянулся к нему и мягко обнял, соприкасаясь своей голой грудной клеткой с неприкрытой грудью кохая. Обжигающее тепло, что мигом охватило его, показалось слишком болезненным и мучительно желанным. — Хоть я и вынудил тебя попотеть, но ты все равно хорошо пахнешь, — медленно проговорил Дазай, внюхиваясь в волосы своего ученика, — так хорошо пахнешь, будто и не мной вовсе, а ведь потели мы вместе… Наверное, от меня несет как от свалки, поэтому-то я и не одеваюсь. — Дазай-сан! — на высокой ноте Акутагава выставил вперед руки, не грубо, но отталкивая его от себя. — Позвольте… мне уже уйти. Слишком много дел, да и Чуя-сан ждать не будет… «Он-то как раз меня ждать вообще не будет», — с грустью подумал Осаму, мгновенно теряя всё свое хорошее настроение. — Ладно, иди, — безразлично ответил он, указывая рукой на дверь, — вечером принесешь отчет, и чтобы не позже десяти часов, иначе вынужден будешь ждать за дверью… Акутагава покорно кивнул и, подняв свой плащ, поспешил покинуть комнату. Все это время глядевший куда-то в пол Дазай так и не поднял на него свой взгляд, но как только дверь за кохаем закрылась, лицо исполнителя мгновенно скривила маска боли, и он сощурил глаза, чувствуя, как обжигающе к ним подступают слезы. В одно мгновение внутри словно сдавило осколками льдин и, упав на бок, он сжался, поднимая колени к подбородку. Осаму ничего не говорил, не всхлипывал, был почти беззвучен, но слезы, что так усердно скатывались по его щекам, говорили намного больше, если бы кто-нибудь их видел. Теперь уже он распахнул губы, делая более рваные глотки воздуха, но все равно продолжал задыхаться. Недокуренная сигарета тлела, будучи брошенной куда-то под стол… «И зачем ты ушел?.. — сквозь пелену из слез он с тоской продолжал смотреть куда-то в самый низ двери. — Почему так спешил, почему так безразлично прятал глаза… Я сделал тебе больно, или просто был противен?..» Эти мысли разрывали голову. Он и сам не знал, как вести себя поутру, поэтому жутко боялся съехидничать или пустить в ход свои возлюбленные шуточки. Проснувшись, он первым делом убедился, что спит не один, и тот, кто лежал у него на груди, был действительно желанным гостем в этой комнате, желанным спутником ночи, желанным почти во всем. Девушки покидали его поутру, хостессы уходили, как и незнакомки, с которыми он знакомился на улице… Все уходили, всем всегда нужно было куда-то идти… Поэтому конечное поведение Акутагавы так сильно испугало и расстроило его. Нет, он вовсе не хотел играть с ним в нормальные отношения, просто в силу своей постоянной неуверенности как обычно сделал виноватым себя. Предложил ему завтрак, а ведь не должен был, да и зачем им это?.. Они всего лишь кохай и учитель, ничего больше… «Ничего больше…» — словно это слово подразумевало под собой контакт двух людей лишенных всяких эмоций, чувств, близких отношений. Как два робота, исполняющих назначенную в настройках функцию… Но какими же человечными они были ночью, так жадно пытаясь поглотить другого своим телом. Двое… так близко, так рядом и так жарко… Очень жарко было, до невозможности, словно тепло этой близости выходило за рамки тела и облачало в этот жар саму душу, от чего та пела, разрываясь от столь нужных в тот момент стонов и тихого, переходящего на громкий крик голоса, что тоже был желанно необходим. Двигаться внутри другого и чувствовать, слышать как он реагирует, словно ты играешь на музыкальном инструменте, что под твоими движениями будет изливаться музыкой лишь для тебя. — Самая прекрасная близость в моей жизни была вчера, — с такой же тоской медленно проговорил Осаму. Слезы все еще стекали с глаз, впитываясь в ковер. — И так спокойно было, будто стал другим человеком… Вот проснешься утром, и позовут тебя другим именем, поднимут, оденут и накормят, выйдут вместе с тобой наружу, а там, вместо запыленного мегаполиса лишь радужный морской берег или густые заросли лесов. И птицы поют, и улыбаться хочется, а солнце так нежно согревает… Зажмурив глаза, он с силой сжал губы и взвыл, пряча лицо в сухих ладонях. Ведь этому не бывать, он никогда не станет тем человеком, которым бы хотел быть. Власть далась слишком дорогой ценой. В мире его правления нет того, что делало бы счастливым сердце…

***

Быстрыми шагами Рюноскэ торопливо пересекал коридор, изредка наваливаясь плечом на стену и прикрывая ладонью рот. Ему было очень плохо, почти безостановочно мутило, а живот сводило так, что невозможность перетерпеть выходила в болезненно закатанные глаза и подгибающиеся колени. Он молчал и лишь судорожно дышал, пытаясь унять новый приступ в паре с такими тяжелыми для него последствиями. Дазай, конечно же, об этом знать не мог… Всякая физическая активность давалась ему тяжело и что уже говорить о столь тесном контакте, вынуждающим его задыхаться и полностью лишаться возможности управлять телом. Ночь была действительно тяжела, вернее её последствия. Акутагава был так счастлив и так сильно размяк, что даже не понял, что приступы лишь приглушались во время его близости с Дазаем, но дали о себе знать с новой силой лишь с утра, к тому же разбавившись невероятной болью в животе. Причина этой боли сильно смущала побелевшего от низкого давления Рюноскэ… Еще с минуту постояв у стены, он резко бросился вперед, теперь уже придерживая рукой живот, не давая себе расслабиться. Нельзя было, даже при Дазае нельзя, хотя это-то далось тяжелее всего. Осаму скорее всего так и не понял, почему кохай спешил удалиться, так думал Рюноскэ, и к своему сожалению был прав, хотя несколько сопротивлялся этой мысли. Ввалившись в сортир, он первым делом навалился на одну из раковин, отвинтив кран до самого основания и подставив голову под обжигающе холодную воду, попутно приоткрывая рот, чтобы вобрать губами глоток воды. О того, что жидкость растянула желудок, давление на низ живота пошло сильнее и, упав на колени, Рюноскэ начал задыхаться и помутненными глазами вцепился взглядом за кабинку, протягивая к ней дрожащую руку. Кое-как забравшись внутрь он прислонился спиной к стенке, расстегивая пуговицу на штанах и вялым, комканным движением стягивая их вниз. Болезненные позывы усилились, когда он начал напрягаться. Он должен был позаботиться об этом еще ночью, но не ожидал от себя, что так быстро и крепко уснет… Он совершенно себя не готовил, абсолютно наплевав на все возможные последствия. И сейчас эти самые последствия, что причиняли ему такую сильную боль, вытекали из него, пока он попросту сгибал ноги в коленях, царапая пятками пол, словно пытаясь куда-то отползти. Весь низ живота горел огнем, меж бедрами ужасно болело и хуже всего нестерпимая тошнота… Он кое-как понимал, в чем причина и в который раз осознавал, что бесконечно глуп. Так сильно отдаться страсти и так бездумно забыть о её последствиях… — Действительно глупец, — медленно проговорил Рюноскэ, обращаясь к самому себе, — лучше бы тебе забыть об удаче или фортуне. Её колесо всегда крутилось в противоположную от меня сторону… Тяжело дыша, он слабым движением начал наматывать на руку туалетную бумагу намереваясь вытереться, но еще один сильный позыв вынудил его застонать от боли. — Еще не все?.. — удивившись, он потрогал пальцами внизу, чувствуя липкую жидкость. — Не может быть… слишком уж много. В кармане плаща завибрировал мобильный. Сообщение было от Дазая, что переслал ему информацию о содействии Акутагавы в делах сегодняшнего дня. Дел было достаточно, и медлить было нельзя. — Я с этим справлюсь, — упрямо сжав губы, пропыхтел он. — Все будет хорошо, он ничего не узнает, иначе… иначе больше никогда не прикоснется ко мне, пусть лучше не видит этого, это слишком грязно. Я справлюсь… От одного вида отвращенного лица с карими глазами Акутагаву бросало в пот, поэтому задыхаясь и обливаясь потом, он в одиночестве боролся с болью, предвкушая в какую пытку ему выльется сегодняшний день…