Сияние диких роз

***

Трава, колыхающаяся на ветру… и шум теплого весеннего ветра; запахи черники, ягод или яблочного сиропа… запах персика, что я всегда чувствовал, прислоняясь лицом к волнистым темным локонам…

В те дни, как мне казалось, ветер шумел громче, ветви и листья сливались с солнечными лучами, что я угадывал между ними, как солнце пробивалось сквозь широкую листву… Темная шершавая поверхность дерева была очень приятна на ощупь, когда я проводил по ней пальцами… Было действительно хорошо, во всех смыслах… Я стремился к покою, стремился к тишине и равновесию, потому что только в этом находил истинное утешение своему гневу, своей ненависти, своим мыслям и поступкам. Мир казался мне лишь далеким отражением Рая, и на самом деле был ни чем иным как искусным подражателем с сотнями людей, что не знают ничего, но стремятся познать всё. Мне казалось, что если бы человек знал все, то непременно бы стремился избавиться от этих знаний, потому что и свои воспоминания я непременно хотел закрыть в какой-нибудь черной яме, или похоронить на дне глубоких каньонов, да так, чтобы без дна… Протягивая к тишине руку, я убеждался, что тот же воздух менее фальшиво утешает меня, нежели слова многих, что звучат так же, как и звучала бы пустота… Мне думалось, что я бы отдал жизнь за возможность увидеть хотя бы блеклость красок настоящего «живого» мира во всем его счастливом великолепии. Но, конечно же, это было не так. Блеклость, серость и уныние я начал видеть еще тогда, когда впервые стал открывать глаза и все что мне представилось выглядело уродливым и ущербным. Я был ребенком и в то же время им себя не чувствовал. Я… — Это сложно, — говорю сам себе и закрываю глаза. Всякий раз, приходя к этому старому пирсу на дальнем берегу, я молча сидел на деревянных прогнивших досках и болтал ногами в пустоте, чувствуя как ступни ласкает теплый ветер, как запах моря смешивается с запахом моих слез. Временами взгляд мой касался высокой травы и, видя, как переливаются оттенки зеленого, я почему-то грустил. Мне было не так много лет, чтобы терзаться муками любви, но всякий раз зеленый цвет будто напоминал мне о чем-то прекрасном и одновременно ужасном. Человека с такими глазами в моем окружении не было, но этот цвет будто шептал мне что-то прекрасное, и невидимость моих чувств находила выход в мазках кистью, что я, бывало, брал в руки. Я ужасно грустил из-за своего одиночества но, ни понять его, ни простить тех, кто обрек меня на него, я не мог. Мне просто не верилось, что я вообще сумел родиться и я просил прощение за это… просил у того самого чувства, что делало меня счастливым от ощущения глубокого несчастья одинокой пустоты… Не имея права жить, не имея права верить в себя, я закрылся в клетке из отчаяния и сковал руки жестокой цепью, что резала мою светлую кожу и из порезов пробивались цветы, молочно-белые, трепетные и неимоверно чувственные. Так я видел бинты на своей коже и кровь, что сочилась из них… Я бы мог вспомнить и то, что я ненавидел рассветы и был страстно влечен закатами. Почему-то пурпурное небо, покрытое алыми облаками, завораживало мой взор, и свои темные глаза я устремлял как можно выше, к небесам, что были для меня недоступны. В вечернее время солнце не слепило, было нежным и открытым для меня. Я смотрел на закатное солнце сквозь призму рубиновых облаков и находил в этом свое счастье. Я был один, и некому было рассказать, как я люблю эти прекрасные миловидные закаты… Иногда я мог увлечься чем-то более сложным. Я играл на рояле. С ним меня познакомил отец, когда мне было четыре года. Надавив впервые своей маленькой рукой на ноту «до» я удивился глубокому звучанию этого звука, и уже вечером, оставшись с инструментом наедине, долго нажимал на клавишу, прислушиваясь и запоминая. Затем была нота «соль», потом «ля» и наконец-то «си». Так я начал играть, самостоятельно выучившись, потому что не желал, чтобы хоть кто-то слушал то, что я играю. Учение нот было сложнее всего, но сама музыка, прежде всего, играла в моем сердце, а рояль был тем, что помогало мне воплотить эти мелодии в жизнь. Но в итоге, чем стали мои чувства? Лишь бесчисленным количеством нот, что виделись на партитуре… Мне не хотелось бы приводить в пример то, как я, думая, что ничего не имел, потерял то, что было для меня всем. Я не стану рассказывать как меня… оставили и предали, и что в итоге я с собой сделал. Скажу лишь, что и до того темные глаза омрачились тьмой настолько ужасной, что порой в зеркале я боялся того, что видел в них. Черный зрачок сливался с радужкой, темнел и омрачался ненавистью, а с ним, этим чувством, горел и я. С того времени я потерял искренность своей улыбки, заменив её фальшивым беспристрастным полуоскалом. Жизнь для меня стала медленной смертью, и чтобы не сойти с ума я начал лгать себе и находил в этом малую дольку утешения. Бывало, мне снилось что-то, что утешало меня, гладило по голове и тихо шептало о прекрасной и холодной Вселенной. У этого «что-то» были глубокие зеленые глаза и мягкий запах кожи, что я гладил, будучи остывающим молодым телом. Мне было не так много лет, когда я стал причинять себе раны, и в итоге белые цветы обратились в красный кошмар, что залил мне глаза. Но в этом была не только моя вина… По сути, мафия меня усыновила. Я знал, что Мори не ненавидит меня, что он заинтересован во мне, но правда в том, что мне это было не нужно. Я всего лишь слабак, что, отползая в тень, калечил тех, кто еще мог стремиться к свету. Так я стал убийцей и тем, кому завидовали и кого проклинали. Я был ничтожеством и низким бесчеловечным бастардом, погребенным в своем одиночестве. Никто не любил меня, и я никому не нужен был, даже себе. У меня никого и ничего не было, я был один, предоставленный лишь себе и себя же я и погубил… Всё, что я умел, это плакать, и даже сейчас, думая обо всем этом я медленно пускал слезы, и они стекали по моему лицу, нещадно обжигая бледные щеки. Это ведь смешно, правда?.. Как же может плакать тот, кто так сильно ненавидит себя… Был ли я мертв или цеплялся за жизнь… Я всего лишь болтаю ногами на старом пирсе, наслаждаясь окружающей меня тишиной. Волны моря прибивались к берегу, немного нарушая сокровенную, едва ли не сакральную тишину и я вслушивался, вслушивался, вслушивался… У берега цвела молодая сакура, и я еще наделся сорвать с неё спелые вишни, если выживу и это лето станет для меня бесконечным воспоминанием моей увядшей юности…

***

Я полюбил одного юношу… Не смейся, прошу, но так оно и было. Никто не знал об этом, а я по привычке молчал, страшась быть отвергнутым. Этот мальчик был одного возраста со мной, и я уже успел сделать ему больно. Но намного позже я узнал о том, что он пережил и… заплакал. Впервые заплакал, пустив слезы не по себе, а по кому-то кого едва знал. Этого мальчика звали Чуя… Он попал к нам из-за границы и на удивление, как я узнал, он должен был умереть. Мори сказал мне, что у мальчика не было семьи, что все погибли, в живых остался только он и его брат, что был на десять лет старше. Но и брата Чуя тоже потерял, а его самого вывезли контрабандой, намереваясь продать влиятельным людям из-за его способности. Его хотели пустить на эксперименты, и в течение полугода малыш Накахара из-за введенных ему транквилизаторов даже не осознавал себя, ведя жизнь растения, что само собой было хуже смерти. Мори говорил, что его брат обладал той же силой, даже большей, и что перед смертью судя по всему он как-то отдал этот дар Накахаре. Говорил, что Чуя должен был сгореть в пожаре, в котором находился его брат, но выжил, потому что тот защитил его своей силой и своим телом. Огай-доно говорил это сидя напротив меня, а я лишь плакал, не мигая смотря в его холодные глаза. — Он тоже несчастен, Дазай-кун, — босс изогнул бровь и миролюбиво улыбнулся, — почему бы тебе не подружиться с ним? Вы оба брошены и оба несчастны. Быть может друг в друге вы найдете ту каплю добра, что несомненно заслужили… Ты, Дазай, заслужил даже больше, не отрицай это… Я всего лишь ублюдок, повторял я сам себе и, смотря в зеркало, плевал на свое отражение. Эти глаза, эти волосы, это выражение лица… Все было настолько отвратительным мне, что хотелось изрезать себя, шрамировать кожу и разбить все отражающие поверхности в доме. Отец говорил, что его Оба-чан не слишком симпатичен, и я свято верил, что так оно и было. Кому я такой нужен, я даже себе противен… Выходя из темного кабинета, я часто бродил по дому, натыкаясь на омерзительные жадные взгляды, брошенные в мою сторону. Я все еще был никем, лишь учился убивать, но вряд ли это сделало из меня человека. Быть никем, быть «неполноценным» казалось выходом, ведь за этой стеной я мог спрятать те крупицы настоящего себя, ту нежную душу, которой был. Никто не имел права трогать моё сердце, никто не должен был знать, что я могу и умею любить. Просто некого было, а себя я лишь ненавидел… Второй раз я увидел его в саду цветущих роз, что был расположен в оранжереи дома. Это были дикие розы какого-то немецкого сорта, что благоухали на удивление сладким запахом, хоть варенье делай. Я как-то пробовал, но пять из пяти банок взорвались, а мне ошпарило руки и ноги. Больше на кухню меня не пускали… Накахара сидел в дальнем углу, под самым большим кустом с ярко красными розами и тихо всхлипывал. У него были темные волосы, как будто каштановые, но миндального оттенка. Мне еще тогда показалось, что этот цвет не совсем подходил к его ярким голубым глазам. Годами позже он признался мне, что такие же волосы были у его брата и поэтому он так злился, что я перекрасил их ему… — Как можно грустить в таком прекрасном саду… — решился сказать я, стоя у него за спиной. Я очень нервничал и некоторое время лишь наблюдал за тем, как он плачет… Накахара пугливо вздернул голову, обвел мокрым взглядом окружающее его пространство и когда поднял голову вверх, то увидел меня, что прятался среди красных роз. Рубиновые лепестки вплетались в мои волосы, и я был уверен, что выглядит это красиво. Должно было быть красиво, я не один раз зарывался лицом в прекрасные лепестки роз на цветущих бутонах… — Ты… тот самый?.. — как бы вопросом начал он. Я, не мигая, лишь приоткрыл губы, намереваясь что-то сказать, но не смог выдавить из себя ни слова. В этой оранжерее под стеклянным куполом были лишь мы одни, и все те же розы окружали нас. Только он, я и рубиновые лепестки… — Я Дазай… У меня пересохло в горле. Прохрипев свое имя, я выпутался из своего убежища и, стукнув по земле своими черными ботинками, стал перед ним. Я как бы возвышался, но чувствовал себя ниже его. Он сидел, и с вздернутой головой смотрел на меня, в мои глаза, всматриваясь в их опасный блеск… Он не ненавидел меня… — У тебя был сильный удар, — медленно процедил он и сглотнул. Я увидел, как дернулось его горло, и как он чаще задышал. Это почему-то меня немного окрылило. Нет, я был счастлив… — Прости меня за эту боль, — улыбнулся я и склонил голову, — я готов принять от тебя отмщение в любой форме. Я даже буду счастлив, если ты ударишь меня посильнее. — Почему? — наивно поинтересовался он и перестал плакать. Я был счастлив видеть его слезы, но еще большую радость испытал лишь завидев, что мои слова немного остудили его печаль. — Знаешь, я, наверное, не смогу объяснить, — обтекаемо ответил я и присел, при этом подойдя к нему ближе. Всего на один шаг, но наши лица стремительно приблизились друг к другу. — Ведь я одинок, так же как и ты. У меня ни семьи, ни родителей, ни братьев или сестер. Меня… я был им не нужен и в итоге оказался здесь. — Ми родители умерли, — не мигая, сказал он, — мой брат сгорел, защищая меня. У меня тоже никого нет, и уже никогда не появится. Внезапно я ощутил, с какой ложью жил раньше. Я так много врал себе, что не заметил, как ему сказал правду. Мои родители… они отказались от меня… — Я Накахара Чуя, — прервал мои мысли юноша и неожиданно его взгляд обрел страх. — Почему ты плачешь?.. Я даже не заметил, как думая о прошлом выпустил свою боль, что как обычно стекала с уголков глаз теплыми слезами. Не мигая, я уставился на него и слезы продолжали капать, смешиваясь с неозвученными вопросами, запахом роз и обликом Накахары Чуи. Он тонул в моих слезах, потому что они были как зеркало, что впитывало его отражение. Он медленно закреплялся на обратной стороне моих век, и это было самым прекрасным, что я мог почувствовать в тот момент. — Эй, Осаму, — Чуя мягко похлопал меня по плечу и положил ладонь на ключицу. — Почему ты выглядишь таким несчастным… Нет, почему ты так несчастен?.. Больше я ничего не мог сделать. Мой голос будто сам прорезался, блокируя все попытки сохранить себя. Моё лицо сморщилось, губы поджались, веки сузились… С невыносимой болью я начал выть и съеживаться еще больше, плача в два раза сильнее… Мне было так больно, что в этом кошмаре я терял самого себя, но как только я был готов вновь скатиться в эту пропасть, как руки Накахары обвились вокруг меня, мешая мне падать вниз. — Осаму, — только и шептал он, пока я, прильнув к его груди, вжался лицом в теплую кожу на шее. Плакать становилось все больнее, но впервые я ощутил, как та же боль будто осыпается из меня, потому что он был рядом, что было для меня невероятной опорой и спасением. Он удерживал меня от падения в пустоту… Чуя без брезгливости гладил мои волосы, прислонялся щекой к моей макушке и я был уверен, что его глаза были закрыты. Он так сильно держал меня, пока я всхлипывал у него на груди, что мне показалось, будто он уже не отпустит меня. В моем сердце нежными чувствами впервые распустилась любовь и открыла мне глаза. Этими самыми глазами я смотрел в самое прекрасное небо, что плескалось в радужке его глаз. Он стал для меня небесным простором, к которому я мог прикоснуться рукой. И я касался, сплетая свои пальцы с его… Стекла в оранжерее будто запотели, с них стекали капельки влаги. Близился вечер, а мы по-прежнему не вставали, цепляясь друг за друга. Чуя уснул, а я лишь дремал, лежа у него на груди. Что это был за звук, что я слышал и чувствовал своим телом… Так звучало его сердце, медленно отдающее свои ритмы. Это была музыка, которую я мог услышать только так, прислонившись собой к нему. Мрак постепенно рассеивался, дышать становилось легче, и весь мир будто стал одной большой розой, в недрах которой я нашел его, прекрасное голубоглазое чудо, что пахло небом и морем. Я подумал, что море так прекрасно потому, что отражает в себе небо, а сами небеса сохраняют свою красоту лишь из-за того, что видели как прекрасно их отражение в морских глубинах. Я не был морем, и я не был небом. Я был ночным туманом, что ласкает море в своих холодных, но искренних объятиях…

***

Оранжерея в его груди ссыпалась миллионами осколков, и тысячами крупиц… Хватило лишь одного дуновения любящих губ, чтобы дать им свободу, и распылится на миллиарды частиц…

Я даже не знал, каково это быть кому-то нужным. Столько мыслей в голове, и никогда чтобы что-то нужное, важное, хотя бы просто приятное, быть может, с ноткой тоскливости, а не с дождем убогого отчаяния. Накахару я очень сильно любил. Он, пожалуй, был единственным, кто находился рядом со мной не ища в этом выгоды или же страха перед неповиновением. Мори слал ко мне разных людей, чтобы взбодрить меня, но все они ненавидели лишь одно упоминание имя Дазая Осаму, и я ненавидел их так же, в отместку за ту боль, что я чувствовал лишь при мысли о их отвращении ко мне. Тьма понемногу рассеивалась, и во мраке своего одиночества я находил теплый, ласкающий меня свет закатного солнца. Им был конечно же он, мой единственный, горячо любимый друг… — Смотри, — идущий рядом со мной Чуя поднял руку, и я с интересом повернул глаза туда, куда она указывала, — видишь? Вишни начинают наливаться соком, скоро мы их испробуем. Я лишь молча улыбнулся его словам. Как раз в этот вечер мы вышли в город, только вдвоем, но Накахара отказался идти в оживленный центр и попросил меня привести его в какое-нибудь тихое место, что могло быть для меня особенным. Не знаю, какие мысли у него возникли в момент, когда он понял, что я привел его на одно из самых больших кладбищ Йокогамы но, так же как и я, он не проронил ни слова, когда мы туда пришли. Я находил это место красивым и очень спокойным. Часто прогуливаясь здесь в одиночестве, я вчитывался в иероглифы на надгробных каменных плитах. Я знал, что тел под этой землей нет, там был захоронен прах, сложенный в урну или какую-нибудь другую утварь. Тела мертвых предавались сожжению, точно старые поленья, и даже щепки не оставались, лишь рассыпчатый серый пепел. Вот и конец твоей жизни, которая останется в воспоминаниях тех, кто знал тебя и продолжит идти дальше… — Эй, чего приуныл? — Накахара несколько больновато ударил меня по плечу, и я хмуро отвернулся. — Надулся, обиделся… Злишься? — Да не обиделся я, — проигнорировал его попытку взяться за руки, я лишь сомкнул свои на груди, — это ты должен злиться за то, что я, тебя живого, привел на кладбище. Злись на меня, Накахара Чуя! — Так, а чего злится-то? — искренне удивился Чуя и нежно посмотрел на полыхающее пурпурными облаками небо. — Здесь хорошо… Нет людей, нет лишних звуков. Лишь шорох ветра да запах лета… Мне интересно читать иероглифы, я даже можно сказать учусь, запоминая их. Имена и цифры… Тут очень спокойно, Осаму, я почти счастлив. Мы двое детей, что просто так гуляют по усеянной мелкими камешками дороге, и просто наслаждаемся видом вечернего неба. Разве это не хорошо? Я не ожидал, что он скажет что-то подобное. Думал, воспримет все в штыки, потому что обычно он очень нервный и в последнее время я стал подшучивать над ним, находя в его озлобленном личике ну просто какое-то больное удовольствие для себя. Он быстро закипал, но так же быстро остывал, его легко было отвлечь и переключить внимание на что-то другое. Вот уже несколько недель мы вместе ходили в школу, и так же вместе возвращались в особняк; иногда нас возили в порт или Коё позволяла нам заходить в её роскошный сад. Иногда мы в нем даже ночевали, умостившись на мягкой траве под ночным небом. Мы лежали, чувствуя легкий холод ночи, и часто держались за руки. Чуя говорил, что мечтает улететь туда, к прекрасным ярким звездам. Я слушал его и лишь горестно вздыхал. Что толку то от мелких точек, что где-то сплетаются в такие же холодные созвездия… Вот солнце было самой приближенной к Земле звездой, и вечером оно было волшебное. Такой как я находил в этом самое очаровательное, что есть в этой жизни. Но все чаще я стал смотреть не на вечернее небо, а в голубые глаза своего друга, и радовался, когда он улыбался мне. Улыбка Чуи все чаще становилась более искренней, не такой натужной, еще более прекрасной и милой. Я стал засматриваться на то, как он растягивает свои тонкие губы в этой очаровательной улыбке… И все же мы были лишь детьми, пока еще детьми. Столь юный возраст и уже настолько сломленные души… Я все еще помнил, что Накахара был несчастен, и что он все еще помнил о брате, которого безумно любил. Я тоже любил единственного дорогого человека мне — отца, но теперь руку мне протягивал лишь Мори и мальчик с миндальными волосами, что пахли весной. Я клялся себе не плакать, а рядом с ним пускал слезы, и они причиняли боли меньше, чем когда я делал это в абсолютном одиночестве… Вспоминая сейчас, как я поджимал под себя колени, отползая в угол, мне становилось смешно и горько одновременно. Что это за глупец стягивающий руки бинтами, скрывая несуществующие шрамы на коже… Нет, шрамы несомненно были, внутри меня, на поверхности моей души, и её я мог лишь запечатать, или же себя убить… Чуя говорил, что у меня пугливые и страшные глаза. Это было правдой, я даже не отрицал. Имея от природы некий дефект, я пережил не одну операцию на глаза и в итоге их оттенок несколько изменился. Они все больше и больше багровели, будто наливаясь кровью. Однажды я попытался носить линзы, но они не совсем подходили мне и я просто плюнул на попытку скрыть себя. А зачем? Некому на меня смотреть, чтобы я мог устыдиться, а сам я в зеркало перестал смотреть. Вот только Чуи я смущался, и прятал глаза за кончиками длинных волос… — Мне кажется, что я счастлив, — медленно протягиваю своим тихим голосом и, опустив веки, вдыхаю размеренный запах приближающейся ночи. — Кажется? — переспросил Накахара, все-таки беря мою руку в свою. — А вот я счастлив. Ты рядом… — Рядом… — будто эхом отзываюсь я, и став под большим деревом вижу каменное ограждение, высокое, манящее взобраться на него. — Давай залезем туда и посмотрим на закат? Хочешь? Накахара скосил на меня взгляд, что говорил Мог бы и не спрашивать и своей способностью быстро взобрался наверх, сразу же обернувшись ко мне и протягивая мне свою ладонь. У меня была сломана рука, и я протянул ему только одну, отчаянно царапая своими ботиночками каменную поверхность. Он тужился, пыхтел, ведь я блокировал его Гравитацию и лишь своими естественными силами он мог помочь мне. Накахара в это время года сильно болел, поэтому этих самых сил у него почти не было. Я не был последним ублюдком, что, зная об этом, все равно протягивает руку, нет. Чуя сам изъявил желание, и откажись я то лишь расстроил бы его, вынудив его чувствовать себя слабаком. Я заметил, что Накахара как-то помешан на том, чтобы быть сильнее, всегда и во всем. Этим он сильно отличался от меня, я вообще был отрешенным и мне, по сути, было все равно. Поэтому и знал, что если упаду, Чуя обязательно поможет мне, всеми силами, что у него есть. Такая странная и одновременно удивительная связь между нами… — Давай же, — ему наконец-то удалось затащить меня и увидеть, как я содрал кожу на коленях. — Мог бы и полегче взбираться, я же все равно бы вытащил. — О, не волнуйся, — поспешил успокоить его я, — мне такое даже в радость, ведь это минимальные раны, что я могу получить… Он несколько горестно посмотрел на меня, а я лишь улыбнулся. Я все чаще стал делать это, но улыбка не была искренней. Просто оставьте меня в покое, и поверьте тому лживому счастью, что я рисую на своем лице. — Болван, — только и пробормотал Чуя, отчего-то краснея. Меня это несколько смутило, и я почему-то тоже заалел. «Может нам перейти туда?» — подумал я, видя раскидные ветви в дальней части ограждения. Взяв его за руку, я повел Накахару по тонкой каменной полоске, и он как-то пугливо смотрел вниз. — Боишься упасть? — чуть засмеявшись, спросил я. — За тебя волнуюсь, — осторожно сказал он, идя позади меня, — ведь со мной ничего не будет, а у тебя сломана рука. И с ноги только недавно сняли гипс. Честно сказать ты пугаешь меня, Осаму. — Правда? — не оборачиваясь, спросил я. Мое лицо резко помрачнело. — И что же пугает тебя, Чуя? Кажется, Накахара что-то понял. Быть может то, что неправильно выдал свою мысль или я что-то не так понял. Я ждал его ответа, немного сжав зубы. Если мне снова скажут, что я лишь нерадивый монстр, я брошусь с этого ограждения головой вниз. Если и Чуя так думает, тогда я… — Просто с самой первой нашей встречи ты напугал меня тем, что в твоих глазах будто ничего не было, лишь ужасная, зияющая чернотой дыра, — сказал Чуя и я остановился. Мы как раз подошли к тому месту, к которому я его вел. — Ты будто всего себя ненавидел, и я почувствовал твою боль. Я плакал по тебе, Осаму, почти сразу же, как ты ушел. Мне показалось, что ты не хотел уходить, и тебя увели через силу. Мне и сейчас очень тяжело это говорить, но так оно и есть. Меня пугает то, что я привяжусь к тебе, и ты вдруг исчезнешь. Что я тогда буду делать?.. Будто находясь в ступоре, я отчаянно сжимал его руку, так и не повернувшись к нему лицом. В груди больно заныло, с глаз хлынули теплые слезы. Весь мир сжался до размера темной жемчужины, что плескалась в голубой радужке глаз Чуи. Я молча молился на этот жемчуг, находя его самым красивым, что есть на этой Земле… Я не помню, что говорил или не говорил. Не помню даже, как Накахара усадил меня, и мы вместе начали смотреть на то, как опускалось вечернее солнце. Знаю лишь, что ощущал самую болезненную печаль, что сжала мое сердце. Впервые в жизни, я чувствовал, меня кто-то полюбил. И я тоже, всей своей душой… — Красиво, — прошептал Накахара и опустил свою голову на моё плечо. Сердце сдавило грудь еще сильнее, и я перестал дышать. — Так красиво, словно впервые вижу такую обычную вещь, как закат. Наверное, видеть его, находясь рядом с тобой в радость мне и моему сердцу. Спасибо, что привел меня сюда, Осаму… Мне нечего было ответить ему. Голос и все слова, что я знал, куда-то исчезли, а на их место пришло нечто иное, более многословное но, к сожалению, очень тихое. Я глубоко вдохнул, приобнимая его и закрыл глаза. Все еще плачу, все еще давит в груди. Мне так больно, Чуя, так больно, ведь сейчас я понимаю, что, как и все ценное в этом мире, этот момент исчезнет, растворится в море слез и воспоминаний, и я буду тосковать по этим счастливым спокойным минутам проведенных с тобой. Мы вернемся в мафию, вновь почувствуем себя ненужными сиротами, станем учиться тому, что погубит нашу душу. Я свою давно уже потерял, но вот твою всеми силами бы сохранил. Мой… — …такой прекрасный юноша, — лишь одними губами произнес я и прислонился щекой к темной макушке. Накахара пах весной и чистым небом, а я… — Прошу, дай мне поспать еще немного, прежде чем ты разбудишь меня… Почему-то эти слова показались мне каким-то секретом, и я молча улыбнулся тому, что услышал. — Хорошо, — нежно погладив миндальные пряди, ответил я, — поспи еще немного. Я разбужу тебя, когда солнце окончательно спрячется за горизонт… Пальцы переплелись, и я в немой молитве устремил свой взгляд в бескрайнюю, отдающую алым огнем пучину, прося о том, чтобы закат так и оставался вечным, а солнце никогда не спряталось за горизонт…

***

…я в капле сакэ искал счастье, а нашел горечь на дне бутылки…

Так прошел год. Наполненный отчаяньем и волнующими мыслями год… Я воспылал нежными чувствами к чему-то настолько неоднозначному и светлому, что иногда пугался собственных мыслей. Мы по-прежнему были вместе, я видел его почти каждый день и всегда очень быстро бежал, когда он звал меня. Мои шаги ускорялись, в груди будто расцветала весна, и чувствовалось это настолько естественно, будто так и должно быть и ничего неправильного или греховного в этом нет. Однако мне так не казалось… Меня напрягал не сам факт подобных чувств, или что Чуя был таким же, как я, нет. Просто… испытывать это было чем-то настолько новым, что слепило глаза. Я не мог дать этому определение, поэтому просто плыл по течению, пытаясь наслаждаться каждой минутой, что мы проводили в относительном спокойствии. Накахара не избегал меня, не шарахался, когда меня очередной раз «накрывало» и, кажется, тоже хотел быть рядом со мной. Он научил меня танцевать вальс… В один из напряженных «рабочих» дней мы сильно вымокли и устали, и было принято решение вместе вернуться в особняк. Я не хотел этого, меня больше манило пойти в манга-кафе и запереться в кабинке, но Чуя сказал, что от меня несет как от свалки и я вынужденно согласился с ним. Хотя, кого это волнует, если у меня есть деньги и я могу купить все, вплоть до молчания или даже любви… В доме была ванная комната, кажется даже несколько, а еще были душевые кабинки на втором этаже. Мне стало как-то неловко, не знаю почему, и я пошел в душ первым, долгое время просто отмокая под горячими струями. Я не помнил себя от какого-то неясного смущения, но в то же время ничего необычного не находил… Дверца рядом со мной открылась, а затем же быстро захлопнулась, и послышался шум открывающегося крана. Ясно, Чуя тоже присоединился ко мне. Когда я оставлял его, он как раз вычесывал из своих волос пыль и грязь, так что эта затея могла продлиться долгих полчаса. Значит и я уже долгое время так и не сдвинулся с места… Пошарив рукой на подставке для мыла, я понял, что там остался лишь крохотный кусочек, размером с мой мизинец. Разглядывая его и так и эдак, я понял, что с этого не намылишь даже руки, а выходить из душа, чтобы отыскать новый кусок в шкафчиках возле зеркал мне не хотелось. Горячая вода меня разморила, и я расслабился, как-то обтекаемо следя за своими движениями. Я же просто намочил тело, одной водой грязь не смыть, но мне нужно это сделать… — Чуя, — едва слышно я, казалось, обратился к пустоте, потому что мне никто не ответил. Да, шум воды немного мешал, но и мой голос был тише шепота. Позвав его еще раз, на этот раз еще тише, я разозлился сам на себя и, открыв свою дверь, сделал шаг и прислонился головой к двери Чуи. «Просто попрошу у него мыла, немного мыла или геля, шампунь, что угодно… я же не взял ничего с собой, болван…» Он, по-видимому, не услышал, как отрылась дверь его кабинки, потому что попросту не обернулся, когда я немного зашел внутрь, мысленно прося прощение за беспокойство. Странно: хоть мы и были одного возраста, но я заметно быстрее ускорялся в росте, а вот Накахара наоборот, будто не спешил расти. Я был уже на целых полголовы выше него самого, и я знал, что это ужасно злило его. У Чуи, как бы он не отрицал, были короткие руки и ноги, и я уже наперед знал, что высоким он не будет. У него было стройное подтянутое тело, он был сложен лучше меня, потому что я неизменно был ужасно худым и мои ребра отвратительно натягивали кожу. Пожалуй, единственной выпирающей костью, которая мне нравилась, были ключицы… Чуя услышал шорох и, дернувшись, обернулся. На его лице застыл некий ужас, я же старался не придавать значения ни чему другому кроме как единственной цели, за которой я сюда пришел. — Ты что делаешь? — чуть понизив голос, но без злобы спросил Накахара. — Вот, — я поднял тот огрызок, что был мылом и потряс его перед глазами Чуи. — Видишь? Можно я одолжу у тебя немного? Мне этим даже не помыться… — Зачем ты вошел сюда? — будто не слыша, продолжил говорить Накахара. Теперь на несколько секунд завис и я. Я только сейчас понял, что, мало того, что вошел без приглашения, так еще и некоторое время просто молча стоял в проходе, пока он мылся. Я не смотрел на него, честное слово, просто изредка бросал взгляды. — А что тебя смущает? — пошел в атаку я. — Чего это ты засмущался? Мы же оба парни, моемся в одной душевой. В школе так же было, что здесь не так? — Да все не так, — стоя ко мне в профиль, ответил Чуя. — Сколько ты уже там стоишь? — Немного, — вжав голову в плечи, отозвался я. — Я просто хочу нормально помыться, сам же звал меня сюда… — Но не к себе же в кабинку! — уже намного громче вскричал Чуя и повернулся ко мне спиной. Я в недоумении замолчал. В школе и во внешнем мире наши отношения были как-то поспокойней. Так получилось что, находясь вместе, мы мало говорили, зато много гуляли и бродили по разным местам. Могли даже вместе кушать, чаще под вечер, потому что утром и после обеда мы не пересекались, а ближе к пяти ходили на внеклассные занятия. Он заметно улучшал свои навыки в японском, я же чем мог всегда помогал, но он редко о чем просил меня. Зато сам, казалось, всегда был готов прийти на помощь. Добрый, такой добрый и светлый Накахара Чуя… Дверь кабинки с громким звуком захлопнулась. Теперь уже я разозлился, хотя и не знал на что. — Знаешь, — сделав к нему шаг, я говорил, но соображал, будто в тумане, — я все чаще начал замечать, что будто отключаюсь от происходящего. Столько мыслей в моей голове, но все равно ответом служит лишь молчание… У меня совсем нет опоры, понимаешь? Нет чего-то, на что бы я мог положиться, поэтому… — Зачем ты здесь? — глухим шепотом повторил Чуя, и я, стоя так близко нему будто свалился в пропасть. Вот значит как… — Я просто пришел, надеясь одолжить у тебя гель или шампунь, — сдавленно отвечаю я и тяну руку к куску мыла, что лежал в мыльнице. — Прости, я знаю, что не должен был нарушать твое уединение и без спроса входить. Рука Чуи перехватила мое запястье прежде, чем я добрался до того злосчастного куска. Он по-прежнему стоял ко мне спиной, и справедливости ради отмечу, что я не нарушал допустимые границы. Хотя одну все же нарушил… — Делая подобное, ты очень смущаешь меня, ты знал это? — еще более сдавленно говорит он, и я тяжело вдыхаю в себя горячий пар. Дышать становилось тяжелее. — Ты не имеешь никакого права так близко подбираться ко мне… — Что ты имеешь в виду? Чуя не отвечал, и я понемногу хмурился. Почему-то сейчас единственным, что я чувствовал, была именно злость, и я никак не мог подавить в себе эту отвратительную эмоцию. Мы стояли обнаженные и окруженные лишь паром, и смущался, кажется, только он один. Почему?.. — Я в последнее время всегда ощущаю на себе твой взгляд и то, что я чувствую, думая об этом, не нравится мне, — он повернул голову, смотря на меня через плечо и, не выдержав, я приоткрыл рот в намерении ухватиться за больший глоток воздуха. Я задыхался. Мне нечего было ответить, но я испугался. Будто все спрятанное во мне было раскрыто и тот, кто знает эту постыдную правду, может лишь одним своим словом убить меня. Насмешка или презрение… я не выдержу и сломаюсь… — Это ведь не значит «держись подальше», верно? — с надеждой спрашиваю я и в удивление себе прислоняюсь ближе, да так близко, что моя влажная грудь смыкается с его мокрой спиной, и теперь под струями теплой воды мы двое, потому что все это время его голова и волосы были под душем. Они же у него всегда волнистые, а потяжелев от воды распрямились и как будто стали длиннее, дотягиваясь темными кончиками до самых лопаток. В тот момент мне очень хотелось увидеть, как короткие прядки прилипли к его лицу, или как он хмурится, почувствовав меня. Я внезапно испытал приступ паники, прилив какого-то страха и буквально онемел, не отпуская его от себя и сильнее сомкнув в своих объятиях. Я не хотел верить в лживость этого момента, но ждал тех самых слов, что разрушат его и поставят мне окончательный приговор. Не прогоняй меня, не прогоняй… Ты не можешь представить себе, насколько и как сильно я одинок… Мне хотелось столько всего сказать, но все слова будто исчезли, а мысли растворились в потоках горячей воды. Чуя молчал, я тоже, и кажется этого хотели мы оба. Я хотел многое сказать, хотел рассказать, но словами я лишь еще больше унижу себя, а голос уверенно произносить этого никогда не будет. Но еще никогда мне не было так тепло. Через спину я чувствовал, как бьется его сердце… Быстро, так быстро и громко колотилось, уверен и мое тоже, и что он это почувствовал. — От этого очень страшно, Осаму… — едва не плача, взвыл Чуя. Неужели он… Да, я не мог поверить тому, что случилось дальше. Накахара, сжав кулаки у своей груди, заплакал и сгорбился, на что я как-то инстинктивно поддержал его, не отпуская и не давая упасть. Он плакал, он плакал… — Почему же?.. — Потому что тяжело, — не дав мне договорить, быстро выпалил Накахара. — Мне нельзя, я не могу… Я так любил своего брата, последнего человека, что был мне семьей, а теперь находясь в этом жутком месте, среди этой мафии и ужасной правды я не могу позволить себе… только не с тобой… Ты важен для меня, но любить тебя я очень боюсь… И дело не в тебе, и не во мне. Дело в том ужасном кошмаре, что обрушиться, если кто-то из нас умрет… Но, Осаму, и льдом я тоже быть не могу, моё сердце еще слишком живое, и так сильно страдает… помоги мне… Происходящее далее будто навеки покрылось во мне какой-то тайной. Помню, что он обернулся; помню, что обнял меня и стал плакать у меня груди… Я никогда не считал себя достаточно сильным против всего мира, но на то, чтобы утешить Накахару, хныкающего у меня груди, просто не было сил. Своим страданием он делал больно и мне, и я чувствовал это давление даже сильнее, потому что жил за нас двоих. Я понимал, что все самое прекрасное во мне живет в нем, потому что Чуя не такой… Это я уже давно умер, а он еще цепляется за жизнь. Что ж, не под дождем и не в порывах ветра, но мы все же познали объятия друг друга. Я был счастлив…

Мы были одиноки… ужасно одиноки, от чего наше сияние угасало, и тлеющие угольки в сердце остывали… Мы были брошены, мы стали никому не нужны, и в итоге… просто нашли друг друга… чтобы жить…

***

— Ну, это конечно здорово, — Чуя сделал повторный глоток и спросил: — А что это? — Это? — я так же сделал повторный глоток и умилился от сладкого привкуса во рту. — Это рисовое вино со сладкой виноградной добавкой. Оно выдерживается на каких-то листьях, домашний рецепт в общем… Я старался говорить уклончиво, но он слишком внимательно смотрел на меня. — Да что ты пялишься?! — в сердцах воскликнул я. — Подумаешь, угостил тебя алкоголем… Считай, что это детская розовая вода с красителем, или виноградный лимонад… — Виноградный лимонад, угу… На спирте?! — А что? — глотнув еще немного, я наконец-то ощутил приятное тепло, что расползалось по пищеводу и тонуло где-то в области солнечного сплетения. — Все хорошо, оно безвредно, и даже полезно. — Знаешь, во Франции детям разрешается употреблять вино во время обеда, потому что там привыкли вкушать его вместе с едой, в особенности с белым сыром или сладостями. Но вот то, что как раз таки ты пьешь, это меня несколько тревожит. — Пью? — удивившись, ставлю чашку обратно на стол. — Я лишь балуюсь, это не опасно. — Кончай уже свою дурь, — нахмурился Накахара и отобрал у меня токкури. Я еще раз удивился, зачем мне было переливать вино в кувшинчик для сакэ… Чуя знал о том, что я понемногу начинал пить. Мой возраст еще не был удовлетворительным для такой забавы, но несколько раз попробовав это пойло в кабинете Мори, я… втянулся. Плоские керамические чашки, из которых я пригубил сакэ, были мне отвратительны, их форма напоминала тарелку, и я все никак не мог отделаться от чувства, что словно собака я хлебаю помои из плоской миски. Но мне хватило лишь двух чашек, чтобы улететь в мир грез. Пока босс копался в своих бумагах, я мирно спал на диване в его кабинете, а когда проснулся, то понял, что давно уже не погружался в такой крепкий и одновременно больной сон. Он угостил меня сакэ потому, что я присутствовал на переговорах в его кабинете, и он предложил меня угостить, на что я согласился, потому что испытывал скуку и уныние. Затем, имея дружбу с несколькими членами мафии, что исполняли роль зачистки, я просил их покупать мне эту выпивку, немного, просто чтобы выпивать чашку сакэ перед сном, чтобы лучше спать. Почти с девяти лет я мучился страшной бессонницей: как бы рано я не ложился, пусть даже в семь вечера, а до четырех утра глаз мне было не сомкнуть… Сначала я использовал его как снотворное, затем же принимал будто успокоительное. В столь коротком промежутке времени я уже перестал видеть границы того, когда мне нужно было принимать его как «лекарство», а когда я пил, чтобы убежать от себя самого. Завалится пьяным спать — не проблема, с сакэ было очень легко уснуть или избавится от навязчивых мыслей. Грубо говоря, я «подсел на иглу» и сознательно пытался не замечать этого. — Больше не пей, — настоятельно поучал Чуя, выискивая в моей комнате очередную «заначку». — Не буду, — фальшиво улыбался я, когда он все-таки нашел мой тайник в корнях комнатной пальмы, что росла в большом черном горшке. Маленький ублюдок… Я молча наблюдал за ним, пока он стоял ко мне спиной и рылся в ящике моего стола. На тот момент мы жили не в особняке, а в небольшой двухкомнатной квартире и делили её между собой. Чуя занял почти весь второй этаж, я же обосновался на первом. (Он забрал второй, потому что там был балкон, а однажды увидев, как я опасно переваливаюсь через перила закричал так, что я в страхе едва ли реально не свалился с них, хотя идеи прыгать как таковой не было. Да, я просто завис на них, болтая высоко вздернутыми ногами, но ведь это не должно было так сильно напугать его, верно?) Почесывая пальцами щеку, я еще раз задумался, почему Чуя так нервно реагирует на мои подобные выходки. Ведь если я добровольно слезаю с балкона, это должно говорить, что жить мне как бы хочется, но голубые глаза Накахары полыхали особенно ярко, когда я делал что-то такое. Признаться, мне даже начало нравится, когда он поколачивал меня… — И давай завязывай уже сбегать ко мне в комнату каждый раз, когда тебя начинает накрывать… — Ты о чем? — искренне удивился я, переключая на него внимание. — Подумаешь, несколько раз оккупировал твой Уголок депрессии, не стена — подвинешься. — Но в том-то и дело, что я хочу его обратно! — А ты заставь меня, — широко улыбнувшись, я взял курс в сторону лестницы, намереваясь на всех парах взлететь вверх, но видимо сегодня птица удачи решила с особым упоением нагадить мне на голову. Чуя потребовалось всего секунда — и огромный шкаф с книгами, который уже был в этой квартире, когда мы заселились, мгновенно закрыл мне проход. Эта его чертовая сила гравитации, будь она неладна! — Кончай уже, Осаму, — победоносно нахохлившись, Накахара впился в меня жадным взглядом. — Знаешь же, что если я захочу, ты здесь будешь и похоронен, так что лучше не сопротивляйся и добровольно обоснуйся на своей половине квартиры. — «Добровольно?» Серьезное заявление… Как можно говорить о доброй воле, когда ты вынуждаешь меня, Чуя! — Но ты не можешь постоянно прибегать ко мне ночью и отбирать одеяло на моей же кровати! Но тебе и этого не хватает, потому что утром я просыпаюсь на полу, а ты, раскинувшись морской царевной, лежишь на спине и довольно храпишь на всю округу, явно восторгаясь своей победой. — Я? Храплю? Это спазмы в моем животике, Накахара. — Ничего себе спазмы! Меня даже беруши не спасают от твоего хрюкающего животика. Ну что я мог ответить на это? Что мне до сих пор снятся кошмары, а рядом с Чуей они волшебным образом перестают меня тревожить и мне даже не приходится обращаться за помощью к сакэ? Как можно отбирать у меня мой источник покоя и удовлетворения, а потом сетовать, что я, оставшись трезвым и запуганным, видите ли смею его тревожить! Да, я ползу за утешением к тому, кто забирает у меня бутылку… — Кстати, — вынув зеленый пузырек со слабительным, Накахара начал слишком пристально всматриваться в прозрачную жижу, — Мори-сан пожаловался мне на то, что я мешаю тебе работать. — Работать? — он все еще всматривался в пузырек, очевидно пытаясь предположить не яд ли там находится. — Он сказал, что ты так занят флиртом со мной, что совсем забыл о своих обязанностях. Я очень, очень неудачно и не вовремя захотел чихнуть, потому что был готов на быстрой скорости это сделать, но как только услышал сказанное Чуей буквально переломился пополам, и вместо того, чтобы чихнуть, вдохнул в себя все обратно и, упав на спину, согнулся и начал задыхаться. — Что-что он сказал? — на высокой ноте спросил я, давясь воздухом. — Какой еще флирт?! С тобой? У него крыша поехала или логика уплыла по касательной… — Осаму… — Что за черт?! — еще больше вскипел я, комкая в руках диванную подушку. — Он не доверяет мне или моему профессионализму? За какие грехи в меня было брошено столь черное подозрение, и… Стоп! Это даже не подозрение, он напрямую это сказал, и я уверен, даже бровью не повел. — Ну, в принципе, говоря это он даже от отчетов не отвлекся… — Вот! Вот оно! Даже не отвлекся. Прекрасно, Элис его дери. Сам вот уже почти двадцать лет ухлестывает за маленькими девочками, а меня обвиняет… А-а в чем собственно обвиняет этот мерзопакостный сухарь такого безгрешного и совестного человека, как я! Ох, нет, кажется, я понял… Это было предупреждение со стороны того, кто может сделать мою жизнь настолько кошмарной, что даже дышать будет тяжко. За что мне все это… Я просто не мог поверить, что он это сделал… Да как Мори вообще мог сказать подобное при Чуе?.. Хотя я даже не мог предположить, что босс так пристально наблюдает за мной, или же я слишком расслабился… После того случая в душе мы об этом не говорили, и Накахара даже разрешил мне спать с ним на одной кровати, всего на одну ночь, но я конечно приложил все усилия, чтобы эта ночь растянулась на несколько недель. Хи-хи, думая об этом не могу сдержать грязную ухмылочку, чтобы вновь не вспомнить те прекрасные мгновения, что я пережил, когда он изгонял меня с места своего ночлега, причитая и крича о том, какая я безнравственная сволочь. Временами он переходил на французский, и я умилялся каждый раз, когда он материл меня на этом языке. Если так подумать, кого еще, если не меня? Спустя еще неделю кропотной и нудной учебы в школе, а так же наших обычных тренировок, что Чуя обычно проводил с Коё, а я вместо того, чтобы идти к Мори, просто общался с убийцами мафии, проводя в их компании долгие часы, нам был выдан один выходной и разрешение провести его в свое удовольствие. Подразумевая удовольствие я сразу подумал о том, чтобы молча завалится спать на весь день, а ночью выйти в город, к кому-нибудь из ребят охраны, чтобы они угостили меня выпивкой. Но счастливая улыбка Чуи, когда он узнал о выходном, несколько остудила мой пыл и подогрела желание узнать, что скажет он. А еще как раз в тот день у меня был день рождение, но, увы и ах, Накахара не знал об этом, а я нарочно не говорил, сам не знаю почему… «Все, что было в моей жизни, лишь грязные, граничащие с безумием потери, что я, как личность, пережил, но как душа давно умер в море разврата…» Эти слова не мои, но принадлежат они человеку явно близкому к моему понимаю. Быть может жизнь если и клубок нитей, то явно в лапах злой и бесстыдной кошки, что своими длинными ногтями выдирает человеческие сердца. Моё сердце было под замком, но зияющая рана в груди не давала дышать и спокойно спать. Очнусь ли я от этого кошмара, закрою ли глаза, чтобы увидеть настоящие сны или быть может… настоящую жизнь… Меня волновало только то, что я испытывал очень сильный страх перед будущим. Смотря на себя в зеркало, я понимал, что постепенно меняюсь, моё тело растет, а чувства будто нагреваются, одновременно притупляясь. Ведь когда в одно и то же место постоянно бьют, оно теряет свою чувствительность, чтобы спасти от постоянно терзающей боли. Но я все еще чувствовал, потому что никак не мог похоронить ту крупицу одинокой надежды на то, что обрету в себе силы понять и осознать… Быть может, я верил в это, потому что искал любовь?.. Накахара, не ведающий о моих мысленных терзаниях сидел возле меня, с интересом наблюдая за пейзажем через стекло. Мы ехали в машине, в одно дивное место. Это было поле ярко-желтых подсолнухов, будто тысячи солнц выросли цветами и раскинулись вдоль широких полей… — Красиво, — восхищенно протянул Накахара, когда мы наконец выбрались из машины, и приставленная к нам охрана осталась возле неё. Мы могли свободно выйти в это поле и немного побродить по нему. — Ты это видишь, Осаму? Так чудесно еще не было никогда… Он так часто звал меня по имени, что я привык к этому настолько, что перестал отзываться на брошенное мне «Дазай». Чуя был единственным, кто знал о фальшивости моего имени, даже Мори не ведал о единственной тайне, что я отчаянно берег. Я ненавидел своё имя и все то, что было до того момента, как я стал Осаму. Только Чуе я поведал о своем секрете и тихо попросил его беречь. Мне казалось, что если я доверю его сердцу свою тайну, и буду знать, что он её бережет, это даст мне новый призыв к жизни и то, что в ней есть нечто важное. Этим важным был Накахара, душа которого хранит обо мне столько воспоминаний… Но если честно мне все еще было страшно; я несказанно боялся того, чем могу стать. Мы оба пока еще были детьми, но время шло, и все чаще я приходил к понимаю того, что его течение не даст мне выжить. Я потеряю свою невинность, потеряю ребяческую юность и в итоге лишусь самого дорогого — своей надежды. Чем я стану, если потеряю свою веру, и как сильно это отразится на других, особенно на том, кто стал для меня почти целым миром… — Зачем ты разбил зеркала в своей комнате? — словно вдалеке прозвучал голос Накахары, и я вяло повернул к нему свое лицо. — Зеркала? — Да, зеркала. Вернее лишь одно, то единственное, что висело в твоей комнате, — он остановился и внимательно посмотрел на меня. — Почему ты это сделал? С некой задумчивостью я смотрел в его глаза, чувствуя, как к горлу подступает неприятная дрожь. — Просто потому, что не хотел смотреть на себя. Я слишком страшненький, вот почему. Так мне еще говорили в семье… — Но это было давно… — Не так давно как ты думаешь, — улыбнулся я и положил руку ему на плечо, — в любом случае мне неприятно рассматривать себя, и делать это я хочу как можно реже. Это тебя расстраивает? — Мне просто был интересен твой ответ, за свои поступки отвечаешь ты сам, — тихо пробормотал Накахара и, усевшись прямо на голую землю, бросил задумчивый взгляд на стебли высоких подсолнухов. Мне его ответ показался неубедительным, он явно долго обдумывал этот вопрос и терзался разного рода домыслами. Добрый, такой добрый и заботливый Чуя… Когда же ты станешь жить хоть чуточку для себя, а не для других… Он был таким милым и трепетным юношей, что мне казалось странным, почему он так рвется заниматься боями. Накахара был очень нежным, очень ранимым, но скрывал все эти чувства и боролся с собой, в то время как я под самым гадким углом обнажал все свои грязные эмоции, но не всегда перед ним. Хоть мы и были вместе, но воспитание получали разное. Чуя больше двигал свое тело, я же — разум, и это была колоссальная разница между тем, что ждало нас в будущем. Я очень страшился его, гнал эти порочные мысли и мечтал, чтобы мы навсегда оставались детьми. Ведь у нас было так мало детства, и еще стремительней оно покидает нас. Как только мы перейдем порог шестнадцатилетия, отступать будет уже некуда. Мы станем полноправными членами Мафии, и одному богу известно к чему это приведет. Я не хотел, чтобы Чуя терял что-то сокровенное в себе, похожее на ту веру, что все еще хранил я сам, но остановить поток времени… Это было возможно лишь при условии, что мы оба умрем, здесь и сейчас. Я так хотел получить свою маленькую, но такую желанную смерть… — Эй, ты чего? — Накахара с изумлением повернул на меня взгляд, пошатнувшись назад. — Зачем ты расстегнул свой воротник?! Я и правда начал возится с пуговицами своей рубашки, но его это почему-то смутило. — Решил сыграть в героя, — ответил я, широко улыбнувшись, и мне наконец удалось справиться с пуговицами. — Ну нет у меня развевающегося плаща, придется помочь себе подручными средствами. — Чего?.. — Да жарко мне стало, — беззлобно рыкнул я и, повернувшись, улегся головой ему на бедра. — Блин, как же твердо, хочу мягкую подушку или кожаный диван. — Мечтать не вредно, — ухмыльнулся Накахара, и прикрыв веки начал гладить меня по голове. — Хороший сегодня денек, не так ли? Я был с ним согласен. Мы лежали в тени высоких подсолнухов, и было так тихо, что лишь шум ветра да пролетающие изредка птицы нарушали эту сокровенную тишину. Солнце светило высоко, но не было так жарко, как ожидалось, хотя я значительно потел, и моя рубашка уже успела намокнуть. Но запаха вроде не было, так что я не нервничал… — А ты уже делал это?.. — не открывая глаза, спросил я. — «Это»? — удивился Чуя и убрал несколько прядей с моего лица. — Ты о чем, Осаму? — Ну, поцелуи там, или держатся за руки с симпатичной милашкой… что-то из этого… Несмотря на мое ожидание, Чуя нисколько не покраснел и даже не смутился. Напротив, его взгляд стал серьезным, очень сконцентрированным, а глаза загорелись серьезным блеском. — Нет, — тихо ответил он, и что-то в этом мне показалось забавным. — Не делал, да и делать не собираюсь. — Почему? — Потому что такие вещи принадлежат очень близким друг другу людям. — Почему? — А сам не догадываешься? — Нет. А должен? — Должен, Осаму, — уже чуть громче отозвался Накахара. — Это сокровенное, это очень тайное. Если ты делаешь это с кем угодно, оно перестает быть тайной и становится оглаской. А что приятного в том, что на виду у всех? Я думаю, что если ты воспылал чувствами к кому-то, касаться это должно только вас двоих… Эх, и причем тут целый мир, что злобным взглядом рыщет по влюбленным сердцам… Двое возлюбленных создают свой мир, единственный и желанный. Там нет людей, там даже нет бога. Все что там есть — это любовь, и только она служит небом, землей, цветами и музыкой, даже воздухом или пением птиц. Она всё то прекрасное, ради чего ты готов раствориться в этом потоке и выпустив все пузырьки никогда не всплывать. Потому что она обнимет тебя своими теплыми руками, прижмет к своей теплой любящей груди и никогда не отпустит. И ты будешь знать, что ты единственный, кому она дарит свои объятия… Чуя говорил и говорил, а я не мог унять сладкий трепет, что словно вересковый мед расплылся у меня в груди. Так красиво звучали его слова, и таким правдивым был тон… Будто стоишь на краю обрыва, и он призывает тебя, будто в порывах ветра раствориться вся печаль, а тело упадет не на камни, а в мягкий туман, где не будет боли, и не будет несчастья. Лишь прекрасная пелена молочного тумана на твоих глазах… — Чуя… Мои руки, все мое тело подалось не мимолетному порыву, а давно осознанному желанию привлечь его к себе ближе, и прикоснутся к нему самому. Рука, пальцы которой научились сжимать пистолет, накрыла собой нежную щеку с россыпью очаровательных веснушек, цвет которых терялся в ставшем пурпурным лице, в которое я не переставая всматривался. Эти веснушки… больше всего их было в области носа, и они мило перекидывались на щечки. Они были очаровательные… Мне не составило большого труда опустить свою руку ниже, а вместе с тем прикоснутся губами к выпирающей ключице, и оставить на ней своей первый нежный поцелуй. А затем… Лицо, которое я прятал от зеркала, сейчас отражалось в небесно-голубых глазах, потемневшая радужка которых словно завлекала меня, топила мой собственный взгляд. И не выбраться, не выплыть из этих темных берегов, они завлекли меня… Дыхание прерывалось, я боялся дышать, боялся даже мигнуть, боялся, чтобы мое сердце не издало слишком громкого удара, так было тихо… Обе ладони вновь накрыли его лицо, я видел, что его очень пугали мои действия, но так же видел, что он не собирался прерывать меня. И я поцеловал… поцеловал эти мягкие, сладкие словно спелые ягоды губы, что были первым прекрасным, что мне удалось испробовать в этом мире. Такая сладость, даже страшно, и мурашки по коже… Закрыв глаза, я прижался сильнее, чуть распахнул свои, и мягко обхватил нижнюю губу Чуи своими губами. Было в этом что-то тайное, то, о чем и говорил Накахара, и я вовлекся в это таинство, будто открывая для себя запрет, на который наложена печать проклятия… Мои веки медленно распахнулись, я вновь встретился взглядом с голубыми глазами, что были влажными и блестели от подступающих слез. Я не знал, смогу ли я заплакать в такой момент, но медленно отстранившись я лишь смотрел с невероятной скорбью, будто и правда вот-вот умру… — Это таинство, — едва слышно прошептал я, пока Чуя, все еще не мигая, смотрел на меня, — я бы не сделал этого ни с кем другим… только с тобой. Я воспылал к тебе очень нежными чувствами, что принесли мне радость и невероятную печаль. Ты примешь их, Накахара Чуя?.. Он не отвечал, но я не нервничал. Я знал, что если его ответ убьет меня, то бренное тело с каштановыми прядями сегодня же будет сброшено в море. Я сам пойду к скалам, чтобы прыгнуть в зияющую черноту… — А ты… — начал Чуя и я с надеждой продолжал смотреть. — А ты бы принял мои? Подняв голову, я не хотел верить тому, что услышал. Я не был готов к такому ответу, именно к такому. Я ожидал быть отвергнутым и сломленным еще больше… — Принимаю, — со слезами на глазах прошептал я, и мои губы дрожали, хоть я и улыбался. — Мысли о том, что я дорог твоему сердцу, помогут мне жить. Может я и буду жить лишь ради знания того, что это правда…

***

Они не были страстными, любовными… они не были тем, чем это могло быть. Это не была любовь разрушающая, это была любовь нежная, и очень сильная дружба… Так думал Чуя, и был прав даже тогда, когда Осаму поцеловал его. Он хорошо понимал всё то, что этот хмурый, временами очень озлобленный на весь мир юноша несет в себе. Это была пропасть. Она так четко просвечивалась в его словах, в его поступках, даже в его мыслях… Чуя видел это и не решался поведать о своих чувствах, что так же терзали его, потому что Осаму не внушал доверия, и ему трудно было открыться… Но со временем отношения между ними стали настолько доверительными, что говорить подобные вещи было в радость, потому что друг друга они могли искренне выслушать, наперед зная, что их будут слушать и не осмеют. Накахара был поражен поцелуем, что ему подарил Осаму, потому что знал, что друг у друга это первый… И последующие слова, и нежные признания… Но это не было «той» самой любовью. Сломленные жизнью сироты, они льнули навстречу тому свету, что мог их согреть. И Накахара держал руку Осаму, и уверенно протягивал свою. А потом… Свершилось то, чего так боялся Дазай. С течением времени, с еще большими лишениями он постепенно терял всего себя в этом черном омуте зла. Первые задания, первые подставы, невиновные, кровь убитых на его руках… И Осаму сломался, покрывшись трещинами, из которых текла черная, будто ночь кровь, и травила все вокруг, мешая залечить зияющие раны… Наследный принц мафии становился именно тем, чего от него желали видеть, и Дазай больше не разбивал зеркала. Он плакал, стоял перед ними на коленях и царапал гладкую поверхность, все кого-то призывая, теряясь в утешительных объятиях Чуи. Но и к нему больше не мог приходить. Стыдился самого себя, начал причинять боль, стал убегать и прятаться… Чуя еще пытался «выжить», несказанную поддержку ему в этом давала Коё, а вот у Дазая был Мори и это была худшая пытка из всех. Дазай больше не был просто одиноким, он стал полноценно один, окруженный лишь завистью, злобой и полыхающим в огне городом-убийцей и его жителями, такими же убийцами, как и он сам. И Накахара больше не мог помочь, его любви было недостаточно, чтобы Осаму сумел вновь собрать себя. Он больше ни во что не верил и невидящим взглядом лишь признавал Чую, но не видел его, не так как раньше. Больше он не приходил плакать, больше не было двухкомнатной квартиры и прогулок в городе после занятий… Ничего не было, только ужасающая правда и время, которое лишь убивало, а не залечивало раны. Новые события открывали их и наносили новые, будто рисуя на теле тонким лезвием прикрепленному к кисти. Дазай бросал свое рисование, переходил к музыке и ноты его были ужасающие, темные, как черные звезды, что сверкали в его глазах. Вот поэтому все стало таким и, не меняясь, приближало лишь к одному. Вот почему Дазай так стремился умереть. Он хотел сделать это в тот единственный момент, что принесет ему ощущение счастья или любви, чтобы запечатлеть его в вечности, когда избавив себя от жизни, он больше не будет страдать и ни о чем не станет жалеть…

Я в своем одиночестве познал тебя, в своем бесконечном сером лете. Где воздух был наполнен запахом дождя, и мыслями, что сокрушались небом… В цветах, где юность бабочкой паря, впервые нежностью открыла мне мгновения, я знал, что лишь любя заполучу тебя, и в робости своей познал всю ценность… Сомкнусь, с тобой и не дыша, придвинусь ближе, и закрою свои очи, в твоих касаниях всегда жила весна, в моих же полыхали ночи… Безмерный, бесконечный, только мой, разделишь ты со мной души мгновения… Когда однажды лишь услышишь шепот мой, и я скажу, что только твой, навечно…

(дню рождению Дадзая Осаму посвящается)