Сияние диких роз

«Мне немыслимо предугадать ни твои грехи, ни терзающую тебя жажду мести… Очнись уже от этого кошмарного сна и открой свои глаза, впиваясь жадным взглядом в настоящую реальность, изнутри твоего разбитого сердца…»

***

Глаза… наполненное немыслимой чернотой сердце. Взгляд, прожигающий собой пустоту… Неясные мерцания в каком-то забытом богом месте, или же это и есть ад, шёпотом в тишину… — Остановись, прошу, хватит… — Ты же не праведник какой-то, чтобы так искренне молить о прощении. Или ты призываешь к пощаде? Недолгая пауза сопровождалась стекающими откуда-то сверху холодными капельками, что разбиваясь о землю, создавали умиротворяющий шум падающей воды. — Тогда пощады… Прошу пощады! — Не кричи так, это раздражает… Где-то снаружи вовсю разыгралась буря, и шум ветра доходил даже к нижним этажам, пробиваясь через вентиляцию, завывая между проходными путями. В небольшом, но широком подземном помещении, лениво перекинув ногу на ногу, в кожаном кресле сидел человек, со скукой наблюдая за мужчиной, лежащим на полу. Тот очень сильно дрожал и боялся поднимать глаза. — Что, даже не посмотришь на меня? — Вашими стараниями я уже покойник, поэтому… — «Ничего не скажу, лучше отрежьте язык»? Так ты собирался закончить? — Я не… — Ты все же не первый, кого мне приходится пытать, или, лучше сказать, допрашивать? Точно! Отрезанными пальцами дело не ограничится, в ход могут пойти раскаленные щипцы и толстые иглы, чтобы засунуть их под твои очаровательные ноготки. Дальше мы можем поиграть в Средневековье, и я покажу тебе как при помощи небольшой квадратной решетки без дна, крысы и горящих углей, насыпанных сверху, можно заставить маленькую мышку прорыть себе путь через твои внутренние органы и вынудить её толкаться к позвоночнику. О, совсем из головы вылетело, ты к этому времени будешь еще жив, я позабочусь об этом, и тебе выпадет шанс почувствовать все прелести древних пыток на себе лично. Мужчина на мгновение замер, впитывая в себя вышесказанное, и все же вынудил себя поднять глаза. Человека восседающего в старом потрепанном кожаном кресле он знал, потому что уже несколько недель выполнял данное им поручение. Но сейчас он видел лишь слабые очертания его фигуры, ведь единственная в комнате лампа, стоящая на полу рядом с ним, осветляла лишь часть его фигуры, а точнее лишь половину тела. — Ну, так что? — звук чуть сдавленного хлопка сопроводил тихий вопрос и мужчина понял, что тот развернул в своих руках декоративный веер из черного шелка. Эмблемой служил выведенный на ткани золотой дракон. — Милый мой фотограф, так что будем делать? — Любишь искусные вещички? — Это? — веер начали неторопливо вертеть в руках. — Мои «волчата» вытащили его из твоей машины, когда проводили обыск. Но сейчас не об этом… Фотограф с ужасом проводил взглядом новое движение своего заказчика, что, встав с кресла, чуть ближе подошел к нему. Черные брюки, такой же черный пиджак, донельзя худые руки с бледно-голубыми венами, что натягивали такую же бледную кожу. И тонкие пальцы намеренно грубо прошлись по его лицу. Черная повязка на глазу неоспоримо делала его ужасней. — Из-за тебя, животное — уже сменив тон, продолжал тот, — мою комнату открыли, даже точнее сказать, что вскрыли, словно консервную банку, обнажив все то, что было внутри. Ты хотя бы можешь представить себе, каких трудов мне стоило удерживать эту тайну от посторонних глаз, а теперь мои письма в руках рыжего ублюдка и твари, что с улыбкой вырезает людские сердца. Сколько усилий было приложено, чтобы через одного добраться до второго и не выдать себя до сих пор… — Я же помог тебе тогда в больнице! — с вызовом выкрикнул фотограф прямо в лицо застывшей от неожиданности тени. — Если бы не я, то тобой никогда не была бы узнана правда о местоположении Накахары Чуи… — Шутишь что ли? — тень сменила гнев на милость, обнажив улыбку. — Мне это было известно, потому что моими стараниями он и попал туда. А теперь… Теперь мне будет не так просто вводить его в заблуждение, и ты об этом знаешь. Кто я по-твоему, а? Фотограф завис, все еще размыто видя лицо, хотя раньше не знал, как выглядит этот человек. На протяжении двух последних недель его задачей было лишь узнавать и делать фотоотчет всех передвижений одного из мафиозных подчиненных, который был для этого человека почему-то очень важным. Этого фотографа звали Артур Верлински, и когда-то он тоже был одним из пешек Портовой Мафии, но дезертировал, тайно покинув организацию. — Мы тебе заплатили, — грустно продолжал заказчик, — мы тебе поверили, а как ты нам отплатил? Предал, слив моё местоположение тому ублюдку, который, лишь получив эту информацию, сразу же бросился по моему следу. И ему почти удалось найти меня, черт подери, и чтобы сильнее меня спровоцировать он все же залез в ту комнату, чего делать не стоило. Мне не так жалко саму комнату, как те письма, что теперь в его руках… Что ж, похоже, он так или иначе захочет найти меня любой ценой. Устроим встречу выпускников, что ли?.. Но ты этого уже не увидишь… Опять глубокая тишина, опять лишь звуки падающих капель и завывание ветра в вентиляционной решетке. Неожиданно фотограф улыбнулся. — Тебе известно выражение, что от своих персонажей больше страдает не читатель, а сам автор? — К чему ты клонишь? — склонив голову набок, тень брезгливо сузила веки. — Просто я знаю, почему ты здесь, — Артур пошевелил языком во рту, чувствуя, как шатаются два передних зуба. Его до этого сильно побили. — Как и он, тот юноша, тебе известно о некой Книге, способной превратить грезы любого человека в истинную реальность, стоит лишь перу коснуться бумажной плоти… Книга и правда существует, она живая и реальная, но чтобы найти её нужно… Неожиданно Артур начал задыхаться. Ладонь, с размаха ударившая его по щеке резко опустилась к шее, сжимая кадык. — Откуда тебе известно о книге? — прошипел тот, не отрывая взгляд. — Откуда такому ничтожеству как ты может быть об этом известно! — Да потому что запечатать её мог лишь тот, кто однажды уже воспользовался ею, и скорее всего в обратном времени. То есть, это был тот, кто совершил в прошлом серьезную ошибку, что стояла ему или близким к нему людей жизни. Он не мог переписать события, поскольку не успел, а значит внес лишь одну строку, которая начала эту историю заново, но по-другому, будто в отразив в зазеркалье. Ты же не думаешь, крыска, что я отдал свою жизнь лишь проявке фотографий? — Замолчи, ты ничего не понимаешь! — уже две руки сжали горло, крепче не давая дышать. «Эти волосы, — думал мужчина, разглядывая чуть волнистые пряди, — цвета эбенового дерева, и пахнут так же…» — А ты не тот, за кого себя выдаешь… — прохрипел Артур, синея лицом. — Ты можешь изменить свой голос, лицо, выдать себя за другого, но глаза, в которых будто ядом плескается зеленым цветом похоть… Он тоже похотлив, грешен, жесток, лишен милосердия и интереса даже к самой печальной смерти… Но все же в душе он еще ребенок, а ты… На удивления Артура пальцы теперь лишь слабо сжимали его горло. Руки, удерживающие его, дрожали, и тихие всхлипы вырывались из чужого рта. Но стояло мужчине отдышаться, как вместо всхлипов он услышал тихое хихиканье, которое в секунду переросло в громкий, почти дикий неуравновешенный смех. — А кто же я тогда по-твоему, если не он? — оглаживая его лицо руками, тонкие губы растянулись в широкой улыбке. — Что мои глаза, моя кожа, мой взгляд и даже моя одежда… Он такой же, как и я, но я далеко не он. Не загони этот ублюдок меня в угол, не пришлось бы страховаться через Накахару Чую, и сводить его с ума… Но, похоже, теперь дело дрянь, и у меня нет другого выхода кроме как раскрыть себя, или же… В действительности горящие будто зеленым изумрудом глаза метнулись в сторону все еще лежащего на спине мужчины на котором восседало его одно тело. Вновь спрятанное в тени лицо улыбнулось, вновь бледная рука потянулась к чужой шее, но время разговоров давно прошло… — Знаешь ли ты, почему так сильно будет страдать тот недорослик, манипулирующий гравитационным полем? Потому что великий, о, великолепный Дазай Осаму сделал то, что безумно хотел от него скрыть. Исполнитель начал охоту за собственной смертью, собственно найдя её в моем лице, и теперь вынужден платить тем, что его сознание разваливается на куски, ха-ха-ха-ха. Как ты думаешь, что в реальности важнее: скрыть свои истинные мотивы от Накахары или же… наконец-то умереть вместе с тем, кого он называл своей первой и единственной любовью во всей жизни… О, хочешь расскажу тебе, как умирал Митарай? — тихий шепот у уха раздался особенно зловеще когда острые зубы пока еще слабо прикусили мочку. — Хочешь покажу, как моя способность сводит людей с ума, возвращая самые жестокие воспоминания из прошлого, тем самым разрывая мозг несчастной жертвы… Подобно скорлупе грецкого ореха твой череп начнет покрываться трещинами, а с глаз потекут кровавые слезы. А все потому, что вы, люди, чересчур наивны, полагая, что совершив зло и победив, об этом никто не узнает. Но судьба не забудет, и сегодня я стану твоим ангелом смерти, Артур… Шёпот, шёпот, шёпот… Бесчисленное количество шёпота, что не унимался даже тогда, когда тело мужчины извивалось и дергалось, будто змея с отрубленной головой, а другое тело, вжимающее его в пол, лишь сильнее прижималось, вдавливалось в другую плоть и даже крики жертвы не были так устрашающими как этот чертов шёпот. В темноте, среди завывания ветра в вентиляционной решетке, среди звуков падающих капель и шороха встревоженных в отверстиях стен мышей… Все что видел Артур, было лишь тьмой, и среди этой тьмы над его телом возвышалась тень, что была чернее любой ночи, поэтому её очертания и были видны в этой кромешной тьме. Тень имела лишь глаза, полыхающие зеленым пламенем, и будто вставив соломинку в грудь она напрямую высасывала душу и дергающееся плоть была ей не страшна. Но что испугало эту тень, так это внезапно ярко вспыхнувшее в голове Артура воспоминание, в котором он, подходя со спины к какому-то мальчику, услужливо протянул ему руку, чтобы поздороваться. Мальчик обернулся, оценивая мужчину загнанным взглядом, и протянул дрожащую ладонь. «Watashi wa Osamu Dazai…»

***

Шестью часами ранее. Центральный парк Йокогамы — Как бы тебе это помягче пояснить… — Скажи уже как есть. — Я вроде как стесняюсь… — Что-что? Стесняешься? Ты до шестнадцати лет сверкал передо мной своим голым перебинтованным телом, потому что это, как ты выразился, помогало тебе избавиться от стыда и депрессии. А то, что я каждый раз после такого зрелища промывал себе глаза отбеливателем, тебя, конечно же, никак не обходило. — Ну Чуя, — как мог, отбивался Осаму, — мы же с тобой напарники, партнеры! — Не смей использовать слово «партнеры» в таком контексте, извращенец! — как обычно переходя на высокую ноту, заверещал Накахара. — Сгинь уже с моей жизни и перестань третировать меня, бандажист! — Я же люблю тебя… — В аду я видал твою любовь и тебя вместе с ней. Ненавижу тебя! Накахара не выдержал и все-таки сжал ладонь на своем телефоне, от чего тот треснул, а кнопки начали падать на землю. В который раз обреченно вздохнув, Чуя присел на колени, ища среди обломков свою сим-карту и еще раз, для поддержания тонуса, проклял Дазая и устремил свой взгляд куда-то вперед. С самого утра это никчемное существо вот уже на протяжении нескольких часов грубо домогалось его внимания, совершая свои психологические атаки на несчастный мозг повелителя Гравитации. Чуя даже как-то не понял, как сумел продержаться с ним на связи целых три часа, и даже забыл, когда именно успел одеться, не отрываясь от телефона, и выйти в город. Он знал, что Дазай с большой вероятностью бродит вприпрыжку где-то рядом, поэтому уже спокойно ждал какого-нибудь неожиданного вопля и появления из-за угла. Сегодня как раз было очень солнечно, почти что слепило глаза, и вскоре должен был пойти снег. Чуя успел пожалеть, что не взял с собой свой бамбуковый зонтик, чтобы защитится от падающих снежинок… — Ой, прощу прощения… На секунду задумавшись, он почувствовал, как врезался во что-то, и это что-то издало очень тихий вскрик. Увидев возле своих ног выроненную сумочку, Чуя поднял глаза, наблюдая удивленный, немного испуганный взгляд молодой девушки, что от неожиданности отошла на шаг назад. Сумочка так и осталась лежать между ними. — Это вы извините, — немного грустно выдохнул Накахара, опускаясь на колени. Его размышления были прерваны, он не успел до конца закончить свою мысль, поэтому чувствовал себя неприятно уязвимым. — Я не заметил вас, вот и… — Нет-нет, — воспротивилась девушка, отрицательно покачав головой, — это я так увлеклась пейзажем, что не видела ничего вокруг. — Вы не ушиблись? Её голос был очень взволнованным, и Чуя несколько внимательней присмотрелся с ней. Черные волосы, темного оттенка глаза, немного бледная, покрасневшая в области щек кожа… Милый румянец. — Еще раз прошу про-ще-ни-я… — делая ошеломительную паузу на последнем слове, и Чуя и девушка несколько замедлились, когда их пальцы случайно затронули друг друга, пытаясь поднять сумочку. — Извините… — Да ничего, — уже чуть нахохлившись, Чуя инстинктивно распрямил плечи, — о, так вы художница? — А? — подняв взгляд, девушка покраснела еще больше, когда часть её рисунков, что выпали из рук, уже были перехвачены пальцами Накахары. — Боже, что вы, нет же!.. Просто иногда прихожу сюда рисовать, это лишь чертежи. То, что действительно может называться рисунками, спрятано у меня дома, и они намного лучше! Выглядело так, будто она оправдывается за неудачные эскизы, хотя сам Чуя, нисколько не разбирающийся в этом искусстве, находил их миленькими. На первом листе были изображены цветы персика и лепестки имели странную причудливую форму. — Так это приглашение? — миролюбиво улыбнулся Накахара, проявляя больший интерес к их беседе. — Скажем, на чашку чая, за просмотром того, над чем ваши пальчики трудились с большим упорством. Просто удивительно насколько быстро её лицо стало до невозможности пунцовым и даже губы покраснели, хотя были тонкими, как ниточки. Так же искренне улыбнувшись в ответ, она, не отводя взгляда, начала приподниматься, держась за сумочку. Чуя тоже не собирался отпускать её… — Хэй, держись-ка от него подальше. Несколько грубый удар носком ботинка выбил сумочку из их ладоней, и она отлетела вперед, погружаясь в мягкий снег. Глаза Чуи расширились, и он резко дернулся вправо… — Только не ты… — почти что взвыл он, прикрывая руками лицо, при этом вздернув голову. — Господи, за что?.. Дазай несколько агрессивно посматривал на все еще воющего Накахару, пока тот не знал, куда деть глаза от стыда. — Эм, вы его друг? — смущенно пробормотала девушка, прижимая к груди листы с рисунками. Её узкие глазки-щелочки, казалось, пытались расшириться, но ей это плохо удавалось, поскольку она была совсем без косметики и выглядела до безобразия простодушно. Осаму скосил недобрый взгляд и на неё, при этом сузив глаза. Девушка невольно попятилась назад. — Чуя… — серьезно начал он и присел рядом. — Где же ты был, негодничек? Свою парфюмерию дома у меня забыл, а самого и след простыл. Я скучал. Ну, а ты, — Дазай сощурился в сторону девушки, — чего это так пристально на него смотришь? Не для тебя его крыжовник спел, это моя стрела гнездится в его болоте. Излучая неподдельное веселье, Дазай улыбался широко, при этом растягивая бледные губы. Он несколько раз похлопал Чую по плечу, собственнически приобняв его за талию и даже дунул на его волосы, от чего Чуя нервно дернулся. — Ты что несешь? — нервно заикаясь, Накахара наблюдал рядом с собой ухмыляющуюся рожу, пока до него наконец не дошло. — Я не гей, он просто прикалывается! Прокричав это уже девушке, Чуя подполз ближе к ней и взял за руки. — Ой, извини, — отпустив её ладони, Чуя поднялся, выискивая среди снега сумочку, пока Дазай подливал масла в огонь: — Эх, вовремя успел, чуть друга не потерял. Мошенничек, не обязательно так выцеживать из меня ревность, я и к обычному бревну тебя приревновать смогу… — Закрой свою пасть, — зло зашипел Накахара, отдавая сумочку девушке и отводя её в сторону. — Слушай, я впервые вижу этого типа, и даже не представляю, кто он такой. — А-ага… — …Ты же слышала о том полубезумном студенте, что бродит по паркам? Наверное, это он и есть, потому что я его не знаю, слышишь? — Д-да… — Я не отказываюсь от своих слов, поэтому если ты все еще… ну, заинтересована во мне хоть немного, то вот, — передавая ей небольшой клочок бумаги, Чуя в который раз убедился, что стоит к Дазаю спиной и хорошо может слышать, не приближается ли он. — Я этого парня не знаю, но если хочешь, могу убить его за испорченный… — он хотел сказать «момент», но решил что это будет грубо. — За испорченную сумочку вообщем. Можешь спокойно отсюда выходить, он за тобой не пойдет, я позабочусь об этом. Он насколько смог выкроил на своем лице что-то вроде улыбки, хотя ногти больно впивались в кожу, так сильно он сжимал кулаки. Он был без перчаток, и не переставая прятал руки за спиной. — Пока-пока, — Дазай счастливо помахал ей рукой и улегся в мягкий снег. — Ну вот, и на минуту нельзя оставить тебя без присмотра. Чуя, ты бы подсел на диету, что ли… Ты же только из больницы, ослаблен и беззащитен, тебе нужен покой, а не участие в ночных гонках. Или ты решил финишировать раньше, чем твоя девушка стартанет? Не станет ли это черным пятном в твоем списке побед? Кстати, я ведь все так же удерживаю первое место в этом списке? — Тварь, иди сюда! — действительно задав быстрый старт, Чуя в секунду оказался рядом с ним, но Осаму, предвидев и это, выбросил в лицо Накахары добрую порцию снега и, подорвавшись, начал бежать к большому дереву, намереваясь залезть на него. — Спускайся давай… — Не хочу, — держась ногами и руками за толстую ветку, Дазай вздернул подбородок, — я вообще-то на тебя обижен, пень бесчувственный. Даже в парке ты умудрился наложить свою жадную лапу на несчастное создание, что могло согласиться сделать это и со мной. Ну чем я хуже тебя, ведь я выше, красивей, благородней… У меня, в конце концов, есть порода! — Твоя порода сейчас будет визжать как сучка, когда я стану заталкивать тебе в задницу раскаленную кочергу, — сверкая глазами словно хищная кошка, Накахара предупредительно стукнул дерево ногой, от чего оно нехило так пошатнулось. — Хотя, зная тебя, такая затея скорее всего ничего кроме удовольствия тебе не принесет. — Вот тут ты прав, друг мой, — уже немного сиплым голосом, ответил Дазай, — так что давай заканчивать наши игры. Вон у тебя вена на лбу вздулась, боюсь, как бы не взорвалась. Нет, кровь на снегу это прекрасно, но ведь ты же еще болеешь, а мою кровь в качестве донорской все так же отказываешься принимать, а ведь нам обоим в свое время делали переливание… — Ни одна причина в мире не вынудит меня смешать мою кровь с твоей. — Может, тогда смешаем кое-что другое? — озорно улыбнулся Осаму и сразу же вцепился в дерево еще крепче. Похоже, больше Накахара шутить был не намерен… Через четверть часа нескончаемой матерной брани и все тех же угроз жестокого избиения, Дазай все же слез с дерева, перед этим взяв с Накахары слово, что этот его подвиг не закончится летальным исходом. Чуя же в свою очередь пообещал, что так и будет, но вынудил Осаму поклянутся, что тот не подойдет к нему ближе чем на километр, когда сам Накахара будет не один. Дазай, к слову, был против, даже слишком, на высокой ноте заявив о каких-то правах на личную собственность и еще раз упомянул о любви. Чуя на это заявление лишь молча пробил в дереве еще одно отверстие, от чего то жалобно заскрипело… — Боже… — держась на приличном (пока еще) расстоянии, Дазай вслушивался в монотонное бормотание Чуи. — Как и у собак, весна у тебя начинается по велению сердца. Ты, кстати, определился, что у тебя конкретно — течка или гон? — Не понял?.. — Осаму стал ближе, на что Накахара лишь беззлобно скривился. — Дазай, давай только без комедий. Все в организации знают, что ты тот еще извращенец, и если тебе вдруг взбредет в голову перекинуться на голубой фронт, никто не будет удивлен. Поэтому и спрашиваю, чтобы знать твою «позицию» в период спаривания. — Ну, я вроде не гей, — приложив палец к губам, задумчиво ответил Осаму, выбрав направление взгляда в небо. — Вроде? — с отвращением переспросил Чуя и поджал губы. — Вроде… — А что? Неужели в тебе это вызывает такой сильный интерес? — Сдался ты мне, нищий бродяга, вечно как снег на голову свалишься. — А вот это было обидно, — издав тихий смешок, Дазай умело замаскировал его под легкий кашель, прижав пальцы к губам. — С нашей последней встречи я набрал аж целых 1547 граммов. — Ну и причем тут это? — Ты же назвал меня нищим, верно? А те плохо питаются, а я как видишь кушаю и толстею. Скоро на ручки меня совсем не сможешь поднять, зато твое крошечное тельце уместится в моих больших сальных ладонях. — Да ты никогда не будешь толстяком! — возмутился Чуя. — Начнем хотя бы с того, что они добрые, не портят жизнь соседям по комнате и часто угощают сладостями детей. — Насилуют их… — про себя пробормотал Дазай, отводя взгляд. — Но мы и так давно не живем вместе, даже в разных комнатах… — Вот только не нужно произносить это так печально, уже тошнит от твоего притворства, всегда бесишь подобным тоном… — Я веду с тобой разговор на равных, хотя мне всегда приходится наклоняться, чтобы ты услышал меня, иначе вечно будешь переспрашивать. Я прав? Дазай знал, что Чуя это хорошо услышал, поэтому испытал просто немыслимое удовольствие, когда тот медленно обернулся, до ужаса сузив глаза, и еще сильнее поджал губы. Но прежде чем Накахара успел открыть рот, Осаму с улыбкой склонил голову и смело улыбнулся, почти искренне. — Что-о? — не ожидая, что заикнется, Чуя продолжил смотреть на все ту же улыбку, с которой Дазай встречал очередной поток ругательств. — Чего это ты так на меня смотришь? Небось, просить о чем вздумал? — Может и вздумал, можно сказать, что даже осмелился. — Что бы там ни было, мой ответ ты знаешь. — Это значит нет? — Это значит абсолютное нет, — эхом отозвался Накахара и продолжил: — Радуйся, мать твою! Только сейчас до меня дошло, что ты в очередной раз обломил мне свидание, а ведь она была художницей и могла развлечь меня своими рисунками. — Ну, должен же кто-то заботиться о твоей девственности. Да и кто, если не я… — добавил Осаму и вдруг его как будто передернуло. — Стоп! Ведь я тоже художник, и тоже могу развлечь тебя разными картинками, а еще чаем! Можем устроить чаепитие! — Знаю я твой чай, — огрызнулся Чуя, — кипяток без сахара и заварки. — Ну прости, — переминаясь с ноги на ногу, Дазай состроил жалобное выражение лица. — В тот раз и правда ничего из нужного под рукой не было, я ведь тогда только переехал в ту комнату. — Это та самая комната, в которой ты прожил три года и все еще считаешь, что недавно в неё переехал? — Ага, — лучась радостью, Дазай присел на колени и вобрал в ладони сухой снег. С такого и снежного шарика не слепишь, не то чтобы что-нибудь побольше… — Я же не просто так тебя выследил. Есть разговор. — Знаешь, с твоей последней выходки, пять минут назад, в моей голове буквально в секунду заиграла пятая симфония Бетховена, так что давай ты обойдешься короткой речью, не дожидаясь печального финала. — Печального финала? — наивно спросил Осаму, наклонив голову. — Я имею ввиду, весьма изощренное убийство одного нерадивого исполнителя, Дазай. Я, быть может, даже тебя изнасилую, поскольку высвободить свой пыл традиционным путем, с девушкой, ты, Осаму, мне помешал, — Чуя обернулся на него и криво улыбнулся, — будешь моей игрушкой на этот вечер. Дазай сначала моргнул, затем приоткрыл рот и на его лице заиграли самые разные эмоции. — Да хоть всю жизнь, друг мой! — на громкой ноте выдал он, опираясь на плечо Накахары. — Ты с двенадцати лет знаешь, что мое пряное тело распахнется для тебя в любое время. Пусть же разверзнуться для тебя врата моей огненной плоти! — Знаешь, с таки настроем еще не совсем понятно, кто кого будет насиловать. — О, может тебя минетом подбодрить? Слышал, что это жуть как расслабляет. — Пфф, хвастаешься? — Нет, что ты, — отрицательно замахав руками, Осаму наивно сощурил глаза. — Я же сама невинность. Кстати, — мафиози слишком очевидно похлопал себя по карманам пальто, будто бы зрительно подготавливая к своей реплике, — мне нужно пятьдесят тысяч иен. Одолжишь? — Нет, — бесстрастно ответил Накахара, все еще смотря вперед. — Но это важно! — громко воскликнул Осаму. — Я хочу купить статуэтку-талисман какого-то там китайского божка, что приносит удачу в любви. — А что тебе нужно для эмиграции в Китай? Я готов подписать любые бумаги. Пока он говорил, Дазай все-таки слепил снежный шарик и бросил его в Чую. — Уф, какой жестокий, это тебя не красит, — ответил Осаму, видя, как шарик застыл в воздухе в миллиметре от головы Накахары. Тот обернулся, высокомерно дернув бровью. — А ты явно недооцениваешь своих противников, — ответил Накахара, за три секунды скрутив из лежащего в его ногах снега самую большую часть снеговика, и направил в сторону взвизгнувшего Дазая. Уклониться тот не успел, и был успешно погребен под остатками снега. — Осаму? Чуя беспокойно подбежал к нему, когда не услышал никакого ответа. Вся голова Дазая была скрыта под снегом, и он начал нервно разрывать его, высвобождая пленника. А тот на свою удачу даже не пытался выбраться и тяжело задышал, когда Чуя освободил его, тяжело выпуская изо рта клубы пара. Он выглядел счастливым и весело улыбался, когда Накахара начал легко хлопать его по бледным щекам. — Я такую снежинку видел в полете, — начал он, возбужденно всматриваясь в лицо мафиози, — такая красивая, крохотная, как самая маленькая пушинка, только остренькая, холодная… И она растаяла, стояло лишь ей коснуться моего лица. Обидно. — Да какое мне дело до какой-то там снежинки, — покачав головой, Накахара начал стряхивать с головы Осаму снег. — Знаешь, поле твоего интереса на удивление узкое, ты совсем не замечаешь невидимых составных этого мира. Посмотри на небо, Чуя. Видишь, как потемнели облака и стали лиловыми тучи? Скоро будет снежная буря, но вмещать она в себя будет сотни или даже миллионы снежинок, что при сильном ветре будут резать лицо и ранить кожу. Губы посинеют, глаза воспалятся от слёз… Хорошо должно быть будет, люблю гулять в такую погоду. — Ты раздражаешь меня все больше, Осаму… Дазай что до этого времени всматривался в грозовые тучи, даже не повернул взгляд. — Да. А иногда я танцую балет вместе со своими привидениями… — Ты и сам не далеко отошел от этого смердящего сумрака… — Что поделаешь, моя душа и без того разлагается, а сердце порой нестерпимо болит. Я ведь все еще не нашел то, что принесло бы мне покой. — Зачем же тогда штурмуешь старушку-смерть столь частыми визитами, вместо того чтобы поискать себя в другом человеке. Где-то в еще сохранившийся листве зашумел ветер и будто по команде вплелся в волосы этих двоих. Чуть влажные от тающего на них снега волосы Осаму при порыве закрыли ему лицо. — В человеке? Это мне кажется невозможным. Я столько сил приложил, чтобы самому им стать, но понял, что человек — это не я, и в таком амплуа собой я никогда не стану. Я чувствую в себе много нерастраченного гнева, что давит и душит меня. Хочется уничтожить что-то, хочется что-то убить, придушить и застрелится самому. А это, знаешь ли, проблемно. Чтобы испытать отчаяние такой силы нужно полюбить особенную душу и, убив со всем сожалением, покончить с собой. Почему с сожалением? Потому что нет ничего ужасней, чем когда ты разрушишь что-то настолько ценное и дорогое своими грязными запятнанными в грехе руками. Мне ненавистна та кожа, по которой он стекает вязкой черной жижей и пачкает еще чистых телом и душой. Поэтому среди них всех прежде всего я хотел бы покончить с собой, потому что и сам такой же, ведь все еще не нашел ни объяснения, ни выхода своей смутной печали… — Я думал, только я один подобным болею… — Болеешь? — улыбка в паре с удивлением изменила его лицо. — О нет, друг мой, с головой тут не дружу только я, а ты всегда был прекрасен, и я готов приложить немало усилий, чтобы увести тебя с этой темной дорожки, потому что как-никак люблю тебя и все в тебе, даже если оно разрушает или уничтожает. Ведь это же ты, черт возьми! Что я буду делать, если из моей жизни исчезнет единственный лучик света, что разбавляет собой кромешную тьму моего непроглядного одиночества… Жаль лишь, что прежде чем этот луч дойдет до дна, где лежит мое тело, он успеет потерять свое сияние и станет лишь серой дымкой, но и на неё я возложу все свои надежды, что столь малы, что можно было бы уместить их все в одну маленькую детскую ладошку… Дазай зажмурился и на тяжелом выдохе распахнул глаза. — Я уже не знаю, во что верить, Чуя, — нервно или даже скорее отчаянно проговорил он, — совсем не знаю, ничего не ведаю и больше не ищу. Нет ничего, понимаешь? Ни мира вокруг, ни жизней внутри, ни людей в моем сердце. Пусто вот здесь, — хлопает себя по груди, — пусто, понимаешь? Тогда какого черта я подталкиваю себя к еще больше пустоте, что поглощает другую и делает мне только больнее… Будто и пытаюсь справиться, будто все еще надеюсь, а на деле… — Осаму, — Чуя немного склонился над ним, проводя обнаженными пальцами по бледному лицу. — Не говори ничего, не говори! — закрыв глаза руками, Дазай задышал еще более тяжко. — Хватит, даже звуков слышать не хочу. Я слишком устал от этого, я устал от всего. У меня на груди ущелье слез с горящим пламенем внутри. Я хочу изменить это, я живу лишь ради этого, но мне уже восемнадцать, а время будто для меня застыло… как и движения твоих рук на моем лице… Накахара вздрогнул, и Дазай медленно убрал ладони от лица. Он лежал на спине, пока Чуя полулежал рядом с ним, с левой стороны, и простодушно гладил друга по щекам, иногда кладя руку на лоб, чтобы хоть немного согреть. Откровенно говоря, он слишком близко приблизился к нему, из-за чего веки Дазая не двигались и он не мигал, будто ожидая чего-то… — Злишься? — вымолвил Осаму, чувствуя, как голова утопает в снегу. Немного холодно… — С чего бы? — выдохнул Накахара, и, закрыв глаза, тоже лег на спину. — Было бы на что, ты часто откровенничаешь со мной, я уже привык. — Привык… — эхом отозвался Дазай и тоже направил взгляд в небо. По-прежнему темное, все больше сгущается тьма. — Ты мне нужен, Накахара… Если с тобой что случится, я этого не переживу. Лишь ты один не даешь мне умереть, и я хочу, чтобы ты знал об этом. Чуя чуть покосился на все еще смотрящего в небо Осаму, и со вздохом закрыл глаза. — Я знаю, — пытаясь отвечать спокойно, он понял, что его до жути пугают такие слова Дазая. — Что-то случилось?.. Он понимал, что просто так его напарник не заведет подобных разговоров, потому что такие слова говорят, когда прощаются или же имеют опасения, что что-то случится. За Дазая, Накахара готов был пройти огонь и воду, не стыдясь своей дружбы с ним, хотя однажды Коё просила его разорвать эту связь, что пагубно сказывается на её ученике. Чуя тогда ужасно разозлился и несколько недель не разговаривал со своей наставницей, придя к Дазаю домой и молча оставшись у него на несколько дней. Тот ничего не спрашивал, они даже не говорили, молча проводя досуг наедине со своими мыслями. Смотря на молодого, уже иссушенного печальными событиями Осаму, Чуя задавался вопросом, что поставила ему Коё. «Ты действительно все еще хочешь быть с ним? Он себя не щадит, тебя он никогда не пожалеет…» Это не было правдой, сам себе говорил Чуя, и каждый раз смотря на Дазая убеждался в этом. То, как он обжигал пальцы, ни разу не налив чай так, чтобы не пролить горячую воду, или как он пытался заняться стиркой, но в итоге лишь похоронил ванну в море пены, потому что высыпал слишком много порошка в стиральную машинку и в итоге она сломалась. Или когда пытался сварить рис в рисоварке и в итоге чуть не поджег дом… Неумелости Дазая были так прекрасны, потому что в этом и был он сам, такой себе нерадивый неумеха, неприспособленный к обычной жизни, не способный позаботится даже о себе. А видя Чую улыбался, да так широко, что порой у него болели губы. Приходил к нему плакать, когда еще не стыдился делать это при ком-то, и показывал ему свои ноты, иногда играя мелодии на пианино в музыкальной школе, куда они оба ходили, чтобы Осаму мог поиграть, потому что в особняке не было рояля, позже Дазай его туда купил… В таком черном мире, где ты был ребенком с предрешенной судьбой, важно было иметь рядом того, кто хоть немного скрашивает это одиночество, вынуждая тебя испытывать более светлые чувства, чтобы развеять этот смердящий мрак. Но Дазай действительно был один, и понемногу его сердце каменело, от чего он страдал больше всего. А уйти не мог, по неведомым Накахаре причинам… — Я тебя позвал не для того, чтобы поплакать на твоей груди, — с улыбкой проговорил Осаму когда погодя перевернулся на бок и привстал на локоть, подпирая ладонью лицо. Подушечки пальцев при этом мягко касались щеки. — Ты и не рыдал, — беспечно заметил Чуя, но глаза открывать не спешил. — Я не тороплюсь с выводами, ты же знаешь. Если есть что сказать, ты всегда можешь поведать мне о чем-то, я выслушаю, как и всегда… — Однако как ты беспечен в своей доброте, Чуя, — улыбнулся Осаму, немного щурясь. — Будто каждому готов распахнуть своё сердце… Знаешь, они не заслуживают тебя. — Кто? — Люди, — ответил Дазай и добавил: — Вернее те, кого ты подпустишь к себе слишком близко. — Ты понимаешь, что завел странный разговор? — махнув рукой, чтобы тот притормозил, Накахара начал подниматься. Ему стало холодно. — Очень не люблю, когда ты так делаешь, завязывай уже. — Неужели волнуешься? — Ты еще поулыбайся мне тут, фетишист-бандажист, — фыркнул Чуя, стряхивая с обуви прилипший снег. — Какого черта ты завел меня в этот треклятый сугроб, я замерз! — Ну, мы можем выпить горячего шоколада, если хочешь… — немного потерянно заговорил Дазай. — Ты вроде раньше не жаловался, когда мы так валялись в снегу. Ведь часами могли же! — Это было шесть лет назад! — Да хоть двадцать, если повезет, — отмахнулся Осаму, и так же поднялся, — или ты думаешь, что наши общие дни для меня пустой звук?! Он казался чем-то недовольным, в одну минуту лишившись всего своего хорошего настроения. Нахмурившись и надувшись, Дазай молча пошел вперед, и Чуя с несколько секунд думал следовать ли за ним. Осаму был таким человеком, что никогда точно не скажешь, когда он притворяется, а когда действительно лжет. Просто, чем веселее он казался, тем хуже было ему самому, в том смысле, что в душе, как говорится, пляшут бури, а на лицо вновь надета маска шута. Чем больше ерничал Дазай, тем больше он скрывал, и именно это Чую всегда очень злило. Но сейчас он видел, что его друга действительно что-то тревожит, причем настолько, что тот дал волю своему гневу и ушел в одиночестве. Накахара не чувствовал вины за это, но даже вопреки этому воспротивился своему желанию не идти за ним. Он почему-то очень не хотел слышать то, что хотел, но никак не мог сказать ему Осаму, хоть и не знал, о чем может пойти речь…