Сияние диких роз

Ждущий меня в ночи… Призывающий меня всё в той же темноте… Чей голос звучит только для меня, чьи стихи предназначены лишь мне… Я умер и жду, когда ты вновь создашь меня, единственный смысл всех моих дней…

***

Жизнь и смерть, ведущие друг друга медленно, будто вальс танцуя в темноте; что чернеет моё страстное желание, обладать навеки тем, что предназначено лишь мне…

Покрытый словами лист бумаги неподвижно был зажат пальцами, ногти которых то и дело с каким-то больным трепетом царапали написанные темной шариковой ручкой буквы. Не мигая, глаза жгли своим взглядом строки, пугливо вчитываясь в них.

…публично высмеять всю душу, стереть навеки нежность своих слов, и превратится же в ущелье среди бури, в котором слёзы полыхают россыпью злых снов…

И снова страх сдавил горло, вновь пришлось болезненно сглатывать, уже прикрывая тяжелые веки, пряча под ними воспаленные глаза.

Цветы, что растопили холод льда в округе, и нежность крошечных бутонов роз… И лепестки, что ветром всколыхнулись, навеки вплетены в сад чёрных грёз…

«Я помню, как однажды Акутагава не смог выдержать моего взгляда и в каком-то отчаянии понимая, что убегать было бы слишком глупо, сильно зажмурился и прислонился головой к моей груди, достаточно сильно, чтобы я это почувствовал. И в недоумении я не нашел ничего другого, кроме как погладить его по волосам и в таком положении постоять с ним еще немного. Он был так смущен, что это вгоняло в краску и меня самого, и я не знал, что должен делать…» Не понимать, не понимать, не понимать… Ничего не понимать, мало что осознавать, еще меньше слышать, еще незамысловатей чувствовать. «Я не вижу тебя, совсем не вижу…» И стихи. Множество стихов написанных на кремовой бумаге черной ручкой. И почерк… Такой красивый, витиеватый, чувственно-теплый и одновременно холодный. С этим человеком вряд ли бы что-то получилось, но если постараться… «Мужчина ты или женщина… Я любил много тел, я целовал много губ. Я копил в себе бесстрастную страсть, и продолжал жалеть себя как последний дурак…» Дазай вчитывался в эти письма, смотрел на них и изучал. Да, бумага мягкая, её можно легко порвать, а слова в некоторых местах написаны столь неразборчиво, что он вынужден был сам подставлять рифму, чтобы понять… Читал и вчитывался, смотрел и пытался увидеть. Слова, написанные чужой рукой, не казались ложью, и тот, кому предназначались эти стихи, должен был быть самым счастливым человеком на свете, ведь получи ты подобный подарок… знал бы, что о тебе думают вот так, изливаясь в бесчисленных строках стихов… …я люблю тебя, я люблю тебя, я люблю тебя… Будто мистическое сияние, что стекало с уголков чужих глаз. Ладони и руки, кисти и локти… Ключицы и грудная клетка… сама грудь и мягкий живот… бедра и колени, щиколотки и ступни. Так выглядел человек… человек, который писал все это, держа где-то глубоко внутри себя. Человек, который имеет лицо, бледное от долгого пребывания в плохо освещенной комнате, запертый в кандалах своих чувств. Человек, что писал эти строки, думал о ком-то особенном, о ком-то любимом… Быть любимым таким человеком, что держит твой образ внутри, чьи мысли обращены лишь к тебе одному… «Этот человек принадлежит мне одному…» Сидя на крыше высотной новостройки, Осаму молча терпел холодный дождь и прижимал к груди письма, прикрывая их пальто, распахнув его, и совсем не чувствовал холодный ветер, что болезненно воспринимался его кожей к которой прилипла уже изрядно мокрая рубашка. Он был один, сидел почти на самом краю и читал. Его окружали сотни огней горящего ночью города, и слух улавливал гул машин, свист ветра в ушах, пока еще несильные раскаты грома. Его веки постепенно опускались, в теле чувствовалась тяжесть. Согнув ногу в колене и прижавшись к нему лбом, Осаму размышлял обо всем что видел и слышал за последние сутки. Было над чем думать, но он не хотел. Он все еще не верил и отчаянно цеплялся за призрачные нити надежды, что становились все более невидимыми и неощутимыми. Он будто танцевал пальцами в воздухе, пытаясь ухватится за что-то, но в пустоте, окружающей его, не было ничего. Только тяжелое хриплое дыхание и запах дождя, что будто тонкой пленкой покрывал изнутри его легкие. — Я жалок, правда же? — всматриваясь в соседнюю высотку, Дазай печально улыбнулся. — Я даже забыл себя в этом отчаянии и сейчас чувствую, что едва живой. Я совсем не вижу, я совсем не могу думать… Чувство паники и безысходности загнало его на эту крышу. Очнувшись от тяжелого сна, Осаму схватил пальто и не чувствуя под собой ног сбежал из особняка, не взяв ни оружие, ни телефон. Ночью в городе было опасно, но он, пожалуй, не возражал, даже если бы его пристрелили. Блуждая меж толпой, он лишь сильнее дрожал и цеплялся пальцами за локти, вдавливаясь ногтями в плотную ткань пальто. «Меня кто-то сводит с ума, меня кто-то сводит с ума, меня кто-то сводит с ума. Опять тяжелая голова, что тянет все тело ко дну…» Люди бродили вокруг, иногда задевая его. Он, бывало, дергался от чьего-то прикосновения, останавливался, смотрел куда-то в землю и молчал. Кто-то подошел к нему, подергал за рукав, предложил какой-то бар с девочками на ночь. Он не отвечал. Тогда его, будто играючи, взяли под локти двое молодых парней что, очевидно, были зазывалами, и так же улыбаясь и смеясь начали куда-то тащить. Даже тогда Осаму продолжал молчать. — Вот увидите, — тарахтели они, — наши девочки самые лучшие. Есть, конечно, и мальчики, вы можете выбрать любого. — Скидка на любой алкоголь при выборе спец-обслуживания. — Свободны самые лучшие комнаты, вы и не заметите, как улетите в рай… «Рай? — мысленно повторил Осаму и, скрывая глаза за кончиками прядей, улыбнулся. — Меня и правда пустят в рай? Меня?..» Он начал дергаться. Сначала тихо, а потом истерически расхохотавшись на всю улицу. Близкие прохожие сверлили его удивленными взглядами, пока Дазай, все еще будучи в истерике закрывал лицо ладонями и через слезы выдавливал из себя тяжелый смех. — Да я сожгу ваш рай! Нечего нищим бродягам вроде меня делать в месте, что слит добротой и справедливостью. Я мерзкий падший человек, я своего друга пытался убить! — тут улыбка Осаму начала угасать и он невидящим взглядом цеплялся за трещины в плитах. — Да, конечно же, как я мог забыть… Ведь я, похоже, пытался убить Чую… Ааа, Накахара, мой любимый и единственный Накахара… Он вновь начал бредить, совсем теряя себя. Зазывали, видя, что, скорее всего, подобрали сумасшедшего, попытались было залезть ему в карманы, когда Дазай, лишь почувствовав на себе грубое касание, схватил того за руку, одним движением вывернув её. — Ненормальный! — закричал второй, утаскивая своего товарища. — Убирайся отсюда, сгори в аду. «А где я, по-твоему, жил столько лет?.. — хныча, отчаянно цеплялся за последние капли сознания Осаму, сквозь пальцы смотря на тех двоих. — Я блудный сын, я хочу покинуть свой дом… Он убивает меня…» Мафия, мафия… Её ли теперь винить? Найдя в своем тайнике зеленые линзы, разум Дазая пошатнулся и начал покрываться трещинами, и вместе с этим менялось и его выражение лица. Он будто осел, состарился, потерял все свое душевное равновесие. Чуя говорил о зеленых глазах. В тайнике Дазая лежали зеленые линзы. Сам Дазай успешно потерял голову от этой находки и вывода, что она за собой повлекла. Я пытался убить Чую… Накахару, единственного, к кому он испытывал больше чем ненависть или симпатию. Он чувствовал своего друга, он волновался за него, он был готов за него мстить. Дазай цеплялся за эту привязанность как за единственное, что могло хоть как-то дать ему смысл, пытался запечатать себя в голове Накахары, чтобы именно так пытаться выжить, будучи постоянно в мыслях другого. А теперь… — Даже нет пистолета, чтобы засунуть его дуло себе в рот, — смотря вниз, Осаму прижимал подбородок к колену, — и те письма… Я точно знаю, что ничего подобного не написал бы. А значит… убийцей был не я… Но я мог бы их написать, если бы так сильно любил кого. Неужели я уже охвачен безумной любовью и все еще не знаю об этом?.. Знают лишь стихи… Пытаясь сгрести в кучу разбросанные мысли, Дазай размышлял. Митарай был убит. Вскоре после этого было совершено нападение на Чую. Пока еще беспочвенно было сравнивать эти два случая, но Осаму был уверен — убийца не он. В момент убийства его не могло быть в Токио, а когда напали на Чую, он вовсю развлекался с Акутагавой, если это, конечно же, можно было назвать развлечением. Но и самого Митарая убили лишь потому, что токийская мафия гонялась за неизвестным эспером, которого они выделили как преступника первого класса. Это значило то, что человек, который совершил эти убийства, раньше уже был в розыске, но это почему-то скрывали. Дазай подозревал, что речь идет о эспере с наивысшим уровнем силы, и что его хотят поймать не ради того, чтобы убить. Токийская мафия не могла желать смерти такому сильному противнику. Она хотела использовать его, скорее всего завлечь в свои ряды, точно так же, как они когда-то пытались завлечь самого Дазая… «Чувство такое, будто история повторяется… Вот только кто прячется за маской главного героя?..» Осаму часто ловил себя на мысли, что чувствует что-то еще. Темные чувства кохай пробуждал в нем, но даже несмотря на это, Рюноскэ умудрился Дазая как-то к себе привязать, но даже не пытался использовать это преимущество. Как и сам Дазай, кохай боялся делать какие-либо шаги в сторону Осаму, и тот не мог знать мыслей своего ученика. Но он хотел быть рядом с ним, даже сейчас, находясь на грани безумия. — Убийство в Токио, нападения в Йокогаме. Взрыв в обсерватории, программа слежки, комната с письмами… Кто-то явно хочет знать о нас больше, и этот кто-то почему-то Чую не убивает, и пока еще никак не выдает себя. Я стал вести себя более открыто, но на меня так никто и не покусился. Какая же цель у того, кто через Накахару, а это точно так, пытается подобраться ко мне, зачем им поступать именно так? Они как-то прознали о моей связи с ним и используют её, или же… убивая Чую, пытаются сломать меня, чтобы вынудить атаковать первым. Но я даже не знаю, кто это может быть, разве что… Вспоминая, как за несколько секунд до взрыва он произнес знакомое, но ничего не говорящее ему имя, Дазай неожиданно поймал себя на мысли, что уже слышал его, и что-то с этим именем было знакомо ему. Почему-то в голове всплывали раскидные мосты, холодные воды заливов и черные одежды. Сразу вспомнился Радужный мост в Токио, но Осаму не помнил, побывал ли на нем, и если да, то прыгал ли? Он совсем не помнил финал той поездки, помнил только то, что рассказал ему Чуя. Но чувство тревоги связанное с поездкой в Токио не покидало его, будто он что-то забыл, и вспомнить не может. Мори говорил, что тот инцидент в Токио набирает обороты, и за убийцу Митарая назначена очень серьезная награда, так что логично было предположить, что убийца бежал. И возможно сбежал в Йокогаму. Но, если он один, то зачем тогда подбирается к городской мафии, что ему нужно от организации? — Какой-то бред, — тихо хихикнув, Осаму закрыл глаза. — Я обязательно выясню, кто этот человек, потому что если я его не найду, значит… Я не твой палач, Накахара. Я ублюдок, но только не для тебя… Дождь моросил все сильнее. Спрятав голову в коленях, Дазай медленно закрыл глаза, впитывая в себя звуки грома. Ветер надувал полы пальто все сильнее, письма, зажатые его пальцами, шуршали в сильных порывах. — Ты тоже видишь их… — поднимая лицо навстречу дождю, Дазай, казалось, печально, но улыбался. — Кошмары, от которых просыпаешься ночью… Мои кошмары бывают таковы, что я могу очнуться рядом с трупами, весь в крови. Они похожи на истерзанные мною красные розы, бутоны которых я рвал зубами и ногтями, и я никак не мог вспомнить, зачем же я убил их… Нет, почему не умер вместе с ними… Ты тоже видишь кошмары, верно? Яркая вспышка в черном небе и последовавший за ней звук грома отразились в его глазах. Осаму перевел взгляд вправо, где заканчивалась самая высокая точка закрепленных балок. На самой вершине, подогнув ногу в колене, сидел человек в таком же длинном пальто, край которого развевался тяжелым холодным ветром. Волосы, что обрамляли лицо, отходили в сторону, хотя и были мокрыми, но это не мешало ему мягко улыбаться, не отрывая глаз от сидящего ниже Дазая. Призрак вновь обретал форму и плотность, становился мужчиной, во всей его жалобной и отчаянной красоте. Молодой робкий юноша с печальным пением вместо сердца… «Мафиозный мальчик», одними лишь губами, произнес монстр. — Мафиозный мальчик, — эхом повторил за ним Дазай, почти в бреду не отрывая взгляда. Ему чудилось, будто его собственная тень, сошедшая с блеклых стен, обрела себя, и уже не тенью, а живым человеком преследует его, не давая упасть. Осаму знал. Знал, что пока тень преследует его, он не умрет, не сможет, она будет его спасать. Поэтому и сейчас мутным взглядом ловя свет от разноцветных вывесок на окнах, он лишь мокнул под дождем, пряча лицо, закрывая его побелевшими о холода дрожащими пальцами…

«Бесчисленное множество прекрасного» таким мне видется твой мир. И без надежды, без единого касания, я облачусь в желания, в которых ты погиб…

***

Я подарю тебе цветы надежды, я подарю тебе цветы любви. Я подарю тебе бесчисленное множество прекрасного, я отдам тебе сотни лиц. Пусть немыслимым тебе кажется моё касание, пусть трепетно дрожат угли, мерцают, полыхают, но не угасая, ведут меня к тебе, мой падший принц…

Я помню его глаза… они были черные, как угли. В серые дождливые деньки они сияли словно жемчужины, их цвет переливался перламутром. Изредка он плакал, изредка тихо молился. Но никогда, чтобы искренне сожалеть о своих поступках… Это была моя четырнадцатая осень. Как я заметил, все самые печальные события в моей жизни происходили осенью. Я был… ничтожным маленьким человеком, поступки которого не оправдывали, не вводили в сомнения. Я был из тех, кто пользуется своим положением, кто пользуется своей властью, кого особо некому остановить, даже словом. Мне было все равно. Я блуждал в пустоте. Помню, что в тот день было пасмурно и дождливо. Холодные капли стекали по зеленым, и уже успевшим побагроветь листьям, тяжело падали на землю, впитывались в черную рыхлую почву. Молний не было, звуков грома тоже не слышно. Где-то, в каком-то загнанном районе, куда меня занесло, была плотина, сдерживающая воду. Я стоял сверху, на мосту, упираясь руками в перила, и вид, представший мне, казался еще более унылым, чем ненавистный мне сезон дождей. Лето, которое никогда не должно было заканчиваться, закончилось, попытка остановить время не удалась, и я вновь встретил осень, с еще одной зияющей раной в сердце. Моя грудь была почти нараспашку, ветер вяло колыхал края рубашки, воротник был мокрым от дождя. Теплое полупальто на мне тоже намокло, я чувствовал, как холод все сильнее пробирается под кожу, и поскольку мокрая ткань была в разы тяжелее, то чувство было, будто бы меня облепила вторая, еще более мерзкая, чем моя собственная, кожа. Я немного согнул левую ногу в колене, упираясь носком ботинка в темно-серый асфальт, и приуныл. Вода будет холодной, я могу зацепиться за вступающие балки или напороться на вытянутые ограждения в самом низу. Это больно, я не хочу боли. Достаточно и того, что я ею жил, умирать с этим я не собираюсь. Так не прыгать?.. Тот удивительный день июня с Чуей был восхитителен, я все еще не могу забыть его. Меня совсем не влекло к нему, физически, но я чувствовал совсем другое влечение. Мне хотелось, чтобы он был только моим. Его душа, его чувства, взгляды, что порой омрачаются тьмой. Мне хотелось, чтобы все это было только моим, хотелось тонуть в этом невероятном желании. Он должен был любить только меня… Неужели вот в это я хочу себя превратить? Мне что, недостаточно было моего немыслимого влечения, моего гнева, припадков ярости и смятения в особенно тяжелые минуты… Нет же, мне всего этого было мало, я возжелал утонуть в бесчеловечном эгоизме и поглотить разум человека, к которому даже словом прикасаться не смею! А ведь он такой искренний, такой чистый, честный, до смешного открытый, наивный, хоть и дерзкий, такой ранимый… И это я собираюсь подточить под себя, закрыть в клетку из предрассудков и сломать?! — Какой же ты ничтожно-жалкий, — с отвращением шепчу сам себе и ниже опускаю голову, — такой ужасный, будто больной ублюдок. Да, это так, я ублюдок, но я не хочу быть ублюдком рядом с ним! Только не с ним… Удивительно, но мой голос еще не начал ломаться, и эти смешные детские нотки, что проскакивали в моем произношении, выбесили меня еще больше. Упрямо не желая поднимать глаза, я молча сжимал руками поручни, от злобы лишь сильнее стискивая зубы. «Я совсем не хочу убивать тебя, совсем не хочу калечить… Но неужели ты не видишь, как я мучаюсь от одиночества, как сильно страдаю в этой тьме! Останься со мной, будь только со мной. Сбеги от этого кошмара со мной. Я… я буду верен нашей клятве, я не изменю, не предам, не уйду…» — Ложь! — ударив себя кулаком в грудь, я через слезы взвыл. — Ложь, ложь, ты лжец и жестокий врун! Ты никогда, никогда не любил, ты никогда никого не полюбишь, потому что тебе не дано! Ты жестокий маньячный человек, да ты и не человек вовсе. Ты даже не Осаму… Ты родился лишь одиноким Ё-чаном… Мне стало тяжело дышать. Моё здоровье ухудшалось день за днем. Я так часто болел, что падать без сил в каком-нибудь помещении было для меня нормой, поэтому так часто болела голова. Кто-то из врачей заподозрил у меня анемию, я стал пить больше клюквенного сока. Мне пытались скармливать мясо, но я не любил его, сознательно выбирая лишь рис и рыбу. Их я тоже не любил, я вообще не люблю что-либо есть. Ведь так я не смогу умереть от голода… — Может быть немного хлеба?.. — звучало от меня шепотом среди дождя. — Хоть немного, крохи белого или черного хлеба, чтобы не так сводило желудок… Маленькая чашка воды, чтобы не страдать от жажды… И, о Господи, хотя бы крупицы чувств для моего сердца, пусть хоть утешат меня, пусть утешат… Я больше не могу, у меня изначально не было сил для подобных терзаний… Глаза омрачались скорбью, скорбь облачилась в ложь. А ведь я жил, достаточно жил и продолжал лгать себе, уповая на небеса и высшую сущность. Да, я родился человеком, но был ли я им? Что у меня внутри, что за тяжелый камень на сердце… Ведь в мире столько различных видов боли, должен же я и свою с кем-то делить. Неужели вся моя сущность — это лишь чернеющий в ночи облик беспросветного одиночества… И в этом вся моя жизнь?.. — Достаточно, — взобравшись на перила, я сел сверху. — Пора прощаться. А с кем собственно?.. — подумалось тогда мне, и я закрыл глаза. Мысли покинули меня раньше, чем я бы успел выбросить свое тело из этого мира. Сказать бы что-нибудь ироничное, но язык прилип к небу. Несмотря на то, что меня окружала пелена дождя, я мучился от жажды и не знал, как победить её. Найти воды, что ли?.. — Хах, скоро я вволю упьюсь ею, — впервые улыбнувшись, я посмотрел вниз. — Вон сколько воды, сотням моих воплощений хватит, еще и мало будет. Подергав ногами, я прислушался. Мне кажется, или по моей щеке стекает не дождь, а… слеза?.. — Солнышко, это может быть опасно… Я резко расширил глаза. Мне это ведь не показалось, верно? Быстро обернувшись, я застыл. В пяти шагах от меня стоял подросток, моего роста примерно, и в такой же черной одежде, только вместо полупальта на нем был плащ, чуть изорван у воротника. Он был нараспашку, как и я, но галстук не болтался как петля, а жилет был аккуратно застегнут. Его мягкий успокаивающий голос был направлен в мою сторону, я чувствовал, что обращается он исключительно ко мне. Я удивился, сам даже не понял чему. Смольные пряди волос прилипли к лицу, черные глаза будто блестели в этом сильном ливне. Дождь действительно шел как из ведра, и я только сейчас это заметил. И еще: он немного улыбался. — В это время года легко поскользнутся на ровном месте, а ты вон куда забрался, — продолжил он, держа руки в карманах. — На самый верх залез, но продолжаешь медлить. Случилось чего? Поделиться не хочешь? Его, до сего спокойное выражение лица чуть изменилось, он неторопливо улыбнулся, с неким медленным извращением смотря на меня. Будто змея, что гипнотизирует свою добычу… изучает её, пока она еще жива… — Чего тебе надо? — чуть оскалился я, разозлившись. — Бестактность — не лучшее твое качество. — Кто ты такой, зачем приперся сюда?! Читать мне морали? Сгинь, мне и без того паршиво… В этот раз он широко улыбнулся, и мне показалось, что его глаза заблестели еще больше. Он медленно пересек разделяющее нас пространство и стал прямо напротив меня, пока я немного дрожащими руками сжимал перила. Почему-то теперь мне стало страшно прыгать, особенно когда он был рядом. — Это место, — продолжил юноша, не мигая смотря на меня, — тут много людей так и не смогли научиться летать. Хочешь, придержу тебя, пока ты будешь пытаться это сделать? Он лениво улыбался, склонив голову набок, его черные волосы прилипли ко лбу и скулам. Он вызывал во мне ненависть, я сильнее сжал зубы. — Заткнись! — спрыгнув на него, я навалился и повалил его на землю, и мы с громким шумом упали в лужи. — Заткнись, заткнись, заткнись!!! Я бил его по лицу, я бил его в грудь, но только когда я замахнулся, чтобы дать ему пощечину (потому что до того ему приходило только злостно зажатым кулаком), он в страхе выпучил глаза, будто я собираюсь прижечь его раскаленным железом, и на мое удивление сильно схватил меня за запястья. Я оцепенел. — Если собираешься избить меня — бей без сомнений, но не смей приближаться ко мне с пощечиной, будто я нерадивый сын своего идеального во всем отца! Понял меня, Дазай Осаму! Я буквально застыл, восседаючи на нем. Только что я покрывал его лицо тяжелыми ударами, зная, что ему непременно будет больно, а как только захотел дать пощечину, он остановил меня, посчитав это фактом более унизительным, чем бой кулаками. И тут я всё понял. В детстве однажды мне прилетело от матери за плохое поведение. Она могла отдать меня слугам, чтобы те высекли меня, но злость её была так сильна, что она надавала мне сильных пощечин и, тяжело дыша, покинула комнату. Лежа на темно-коричневом ковре, я плакал, но не потому, что мне было больно, не без этого. Сам факт избиения по лицу ладонями показался мне таким унизительным, ведь половина дома видела это, подглядывая в щели и приоткрытые двери. Мать кричала и била меня, я же мог лишь плакать и держать глаза открытыми. Я видел её гнев. Но даже тогда я не мог полноценно ненавидеть эту женщину, испытывая за её действия такой стыд… — Ты знаешь мое имя? — отпустив его, я медленно сгорбился. Звук дождя резал мне уши, холодный поток ливня будто делал тело тяжелее, хотя я все еще сидел на нем. Но этому товарищу, казалось, было все равно, он лишь отплюнул кровь, отвернувшись в сторону. Его черные волосы, такого же цвета глаза, его лицо… Он был даже бледнее меня, а черты лица все равно красивые. Да, я понял это. Он был красивым. Белая кожа, тонкие бледно-розовые губы, аккуратный нос, прищуренный взгляд. Его рот был приоткрыт, он тяжело дышал. Аккуратная линия брови, выразительные скулы, и эти глаза… Такой же, как я… Это внутреннее сходство показалось мне настолько поразительным, что я забыл, что задумался не о внешности. Это тяжелое дыхание, едва слышный хрип и все еще не повернутый на меня взгляд. Смотрел в сторону, не хотел смотреть на меня. А я хотел поймать его взгляд, хотел услышать от него хоть слово. Мне показалось, что его окружает точно такая же тьма, как и меня… — Рад познакомится с тобой… — не глядя на меня, так же тихо прошептал он. Сильный ливень немного приглушил и без того едва слышный шепот. Так произошла наша первая встреча. Моя встреча с этим человеком. Знай я тогда, что произойдет дальше, то придушил бы его немедля, и на секунду не сомневаясь в руках, что сомкнулись бы на его горле. Лишь мне одному он позволял называть себя Ми-чаном, но это было до того, как и он и я попытались убить друг друга… А впрочем, неважно. Я как-нибудь поведаю об этом позже.

***

Проносящийся на полной скорости поезд будто сотрясал своим движением все вокруг. Стук колес, запах пыли и песка, дважды повторенный звук гудка… и все тот же стук колес. Ту-ту~ту-ту, ту-ту~ту-ту… Дазай слушал. Чуть выгнувшись в пояснице, подставив пылающее лицо навстречу дождю. Слушал, впитывал, запоминал. Закрыв глаза, отдался всем существом лишь одному звуку, будто пытаясь слиться с ним в один поток. Он любил поезда. Даже спрыгнуть под них пытался как-то раз… Зверь, томящийся в клетке ожиданий. Зверь, который призван ждать. Зверь, который мстит, который жалок. Зверь, чье сердце не видало ласк… Жизнь казалась странной и даже мстительной. Ты можешь быть здоровым, ты можешь иметь деньги, тело, что ублажило бы тебя. И в то же время будешь завистливыми глазами смотреть в сторону проходящего мимо тебя бедняка, что обеими ладонями держит руки своих братьев и сестер, когда они выходят в город гулять. Ты стоишь рядом с ними, они смотрят на то же небо, что и ты, и все же… лишь они испытывают счастье, а ты по-прежнему блуждаешь один. Почему… почему же? «Мы ведь рождены с одинаковыми телами, мы живем на одной земле. Так почему я несчастней тебя?..» Думать об этом иногда доставляло боль. Мысли смешивались, загоняя в тупик еще больше, вызывая неприятное волнение и дрожь в коленях. Дазай очень любил поезда… Каждый раз, когда сильный порыв ветра возвещал о его близком приближении, он закрывал глаза, и под закрытыми веками видел, как в глазах проносится темный вихрь, и поток ветра едва ли не сбивает с ног. Поезд двигается, шумит, слышится стук колес. И Дазай не дышит. Задерживает дыхание, мысленно следит за тенью, что проносится перед глазами, но веки по-прежнему опущены. Вот поезд останавливается, люди спешат покинуть его и бродят вокруг. А он ждет. Все ждет, что кто-то окликнет и его, ласково схватит за руку и спросит: «Ты долго ждал? Прости за задержку…» Подобные мечты казались чудом. Любой голос, любая рука, но лишь бы схватила, лишь бы прикоснулась! «С возвращением. Я ждал тебя…» За всю свою жизнь он никогда никому не отвечал именно так, искренне радуясь возвращению того, кого ждал, и кто спешил к нему. С мальчишеской наивностью верил, что жизнь принесет течением времени кого-то, кто будет предназначен лишь ему, кто ждет именно его, кто спешит только к нему одному. Это… будто сон, сказка, затмевающая собой кошмарную реальность. Поезд, что спешит привезти тебе дорогого сердцу человека, или же корабль, что рассекает волны и тоже спешит, потому что ты ждешь, ты ожидаешь, ты сидишь на скамейке вокзала или же стоишь на пристани порта и ждешь. Долго ждешь, всматриваясь в закат, встречая рассвет, и даже не двигаешься. А вдруг сейчас? Вдруг ты лишь на мгновение отвернешься, а тот, кто спешит к тебе, уже виден на горизонте! Простишь ли ты себя за такое? Нет, конечно же нет, ведь он должен увидеть, что его ждут, он должен знать это, чтобы чувствовать себя нужным и желанным… Звук поезда оповещает, что тот отходит. Осаму медленно понимает веки, видя, что на станции уже никого нет. Он оборачивается, ища кого-то глазами, но все разошлись. Простой служащий, с тяжелым дыханием подбежавший к отделяющей линии, похлопал по плечу своего друга, что, очевидно, ждал его. Тот дал небольшой подзатыльник, негромко выругался и отдал ему пакет, что был доверху забит яблоками, а другой, посмеиваясь и неловко извиняясь, приложил ладонь к затылку. Они уходят. Дазай остается один, Дазай лишь смотрит им вслед. А его хоть кто-то ждет?..

***

Воспоминания травили чарующей тоской. Поцелуй, еще один поцелуй… На самом деле всего один, ведь их губы совсем не отрывались друг от друга. Движение, еще одно… Как же мягко, влажно… Пахнет какой-то сладостью, и язык тает в ней, потому что тоже сладкий. У Дазая язык горький, он много курит, а вот другой, что так же чувственно переплетается с ним… Ведь Рюноскэ никогда не даст узнать своему возлюбленному хоть одну свою слабость, хотя, по сути, самую большую и важную уже открыл. Он любит его… Дрожащими пальцами сжимая воротник рубашки и галстук, пока другие руки нацелены на его горло, но не душат, лишь обхватывают, давая почувствовать тепло человеческой кожи. Касание кажется таким важным, что темнеет в глазах. Сейчас они друг для друга важнее внешнего мира. Будто две планеты, два солнца, что парят над землей. Сжигают друг друга, поглощаются, увядают и одновременно воскресают, чтобы продолжить. Солнце такое горячее, такое теплое, если тебя касаются его лучи… Но Рюноскэ знал, что проклят касаться самой сердцевины, сердца Солнца, что так неистово и жестоко бьется, и так пугает, так соблазняет. Солнце… Дазай был для него солнцем, самой большой звездой среди черного неба. Темной звездой, темным принцем, крушением всей его жизни. Делал вид, что ненавидит, в то время как нежно любил. Молчал и старался быть преданным, и все для того, чтобы увидеть эту искру желания, парящую в глазах цвета выдержанного коньяка. Темная, переливающаяся темными лучами радужка и тепло, исходящее изнутри. — Ты моя Джульетта, — прошептал Осаму, и его руки на чужом горле сжались крепче. — Ты моя любовь, моя Джульетта… Если раньше темнело в глазах, то сейчас, среди этой темноты и света, стали распускаться темно-синие цветы, яркие и еще больше ослепляющие. «Я его Джульетта… — думал Рюноскэ, принимая в себя еще больше тепла. — Я его любовь…» Они стояли на пирсе, под их ногами переливалась лазурной волной морская гладь. Вечер был очень теплым. Но их по-прежнему окружала зима. — Как бы сильно ты не плакал, но на таком холоде твои слезы все равно замерзнут. Это не самопожертвование, это даже далеко от любви. Плакать в таком холоде… Господи, это беспросветная глупость! Они встретились совсем случайно, когда Дазай в очередной раз решил проводить взглядом отплывающие корабли. Любил, поэтому и приходил. Поезда всегда разбивали ему сердце, потому что так никого и не привезли, а вот корабли… Они могли забрать его, он мог сбежать. Но не смог ни разу, видя лишь пустую бессмысленность. — Что же мне делать, если они так и льются, и я ничего не могу остановить… Рюноскэ увидел его, когда делал привычный для себя обход территории. Это занимало порядком нескольких часов, но будучи на территории порта он позволял себе расслабиться разумом и не боялся, что кто-то нападет. Блуждал в одиночестве, гулял под руку с ветром и дышал, старался дышать глубоко, равномерно, иногда закрывая глаза. Ждал. Так сильно ждал, что не возвращался домой до глубокой ночи. А вдруг среди подступающей тьмы и холода появится тот, кого он с упоением ожидает. Осаму… Дазай лишь с неким прискорбием смотрит на него, а затем берет его лицо в свои ладони и с каким-то тихим, болезненно сочувствующим голосом, говорит: — Но какими бы горячими они не были, плакать среди темноты, в одиночестве, окруженным лишь паром, выдыхаемым из горячей груди… ты вдыхаешь в себя холод, ты вдыхаешь в себя страдание. — Что же мне, умереть, чтобы не дышать и не страдать?! — Нет. Просто открой глаза, хотя бы открой свои глаза. Даже в самой глубокой темноте есть проблеск света, но чтобы увидеть его, ты должен открыть глаза. Слезы не помогут, если ты остаешься лежать на сыром холодном дне. Открой глаза, закричи от боли, когда попытаешься двигать свое оцепеневшее тело. Кричи, как будто заново рожден! Я услышу этот крик, и я приду на твой зов. Но что же мне делать сейчас, если ты, хоть и плачешь, но продолжаешь молчать, даже не открывая свои глаза… ослепнешь же, Рю, и без того слеп, а ослепнешь еще больше. Если станет легче, смотри только на меня. Если не захочешь — отвернись, но не закрывай глаза, иначе… никто так и не сможет найти тебя, чтобы спасти. Они говорили, смотря друг другу в глаза. Ветер медленно колыхал черные и темные волосы, белые пряди Рюноскэ приподнимались в этих легких порывах, и так как Осаму был слишком близко, то касались его кожи. Акутагава не мог думать. Медленно протянул руку, вплетаясь пальцами в мягкие волосы, чуть сжал и отвел назад. Хотел видеть, как горят его глаза, пока свет дня еще не погас. — Ты ждал меня?.. Привычки Дазая были неизменны. Он то убегал, то появлялся, мог шептать о любви, а мог гнать от себя, воспламеняясь каким-то неясным, но очень сильным гневом, чего Рюноскэ не всегда мог понять. Чуя говорил, что душа и тело Осаму будто сшиты нитями, и когда одно страдает, то другое неизменно тоже, и остановить это не кажется возможным. Если вырвать одно — умрет другое, а без чего-то одного жизнь все равно немыслима. И Дазай выбрал быть калекой, принимая сторону души, впитывая телом все осколки, что сыпались из его сердца. Принимал, кричал, стонал, хоронил себя, зарываясь теплым телом в холодную землю. Накахара и сам вытаскивал его как-то раз, всё прекрасно понимая. Они давно были знакомы, и так получилось, что все те причины (почти все), что выстроили Дазая таким вот человеком, были ему известны. Предательство, скорбь, одиночество… Никакой веры в себя, никакой надежды, неисполнимое желание любви… Вот и всё. Вот столбы, поддерживающие черное небо, что рыдает кровью и черными цветами. Роза — символ любви, а вот черная роза… хоть и величественна, прекрасна, но обречена на одиночество. И по стебельку начали расползаться черные иглы — шипы. И каждый, кто пытался согреть эту розу, неизбежно ранился и от боли убегал, не желая принять её. И от одиночества и скорби черная роза стала мстить, завлекая к себе лишь чтобы ужалить, ранить в самое сердце. Письма, письма, письма… Дазай резко распахнул глаза. Рюноскэ все еще был рядом, млел от чувственного касания и сильного объятия. Почему же ему вдруг вспомнились те странные письма? Может потому, что Осаму позволил думать себе, что написаны они были именно для него? Рука, что писала их… была ли она слабой, или же сильной? Она смогла бы обнять его, или же ударить, задушить или приласкать… Кто знает. — Я люблю вас, — прошептал Рюноскэ, невинно целуя Осаму в губы, оставляя свой маленький след на бледно-розовой коже. «Я не хочу его ранить… — думал Осаму, вспоминая строки стихов. — Не хочу быть тем, кто ранит… Хочу быть, как небо, и орошать землю дождем. Пусть ждут только меня, чтобы я мог прийти, потому что знал бы, что действительно ждут…» Листы, спрятанные в нагрудном кармане, будто горели, словно намереваясь прожечь кожу, добравшись до сердца, но другое тепло, что тоже прижималось к груди, чувствовалось более реальным, более живым и ранимым. «К черту эти стихи! Я хочу быть только с ним…» Из головы исчезли все мысли. Чуя, обсерватория, неизвестное имя, письма в стихах… Всё растворилось, стоило ему вновь углубить поцелуй. Прижимать к себе крепче, целовать еще сильнее, и тепло, что влагой расползалось на губах, что было таким желанным, и могло согреть, могло дать надежду… «Позволь обнимать, позволь целовать, позволь касаться еще ближе, позволь теряться в тебе и с тобой… Я больше не хочу ранить, я не хочу…» — Ты останешься со мной этой ночью?.. Глаза с черной радужкой распахнулись, в них застыло изумление. В них смотрели другие, такие же темные, и выжидали. С нежностью во взгляде, с болью в мыслях. Вся моя боль может стать нежностью в твоих объятиях… — Все мои ночи — ваши. И я хочу… «Чего же ты хочешь, мой сломленный ангел?.. Мои крылья тоже отобрали, но я не стал бы резать твои. А если и стал бы, значит, позволил себе потеряться вновь. Защити… Защити меня, и я буду любить только тебя…» Письма, письма, письма… Они выпадали из карманов, уносились ветром, тонули в море. Теперь две фигуры окружал вихрь из писем, и Дазай даже не дернулся, чтобы их собрать. Пусть ширмой закроют от всего мира, пусть украдкой прошепчут стихи. Сегодня… нет, сейчас только вдвоем, две души и два тела, что от страха одиночества стремятся стать единым... Письма падают, будучи разбросанными по земле. Две пары ног, совсем не замечая, наступают на них, идя вперед, черной тенью исчезая из территории порта. Лишь один раз Дазай бросил через плечо задумчивый взгляд, мысленно благодаря… Кого и за что осталось сокровенной тайной.

…я бесконечно люблю вас, в истинном желании единства; в свете бедности, порочности и крика, в беспросветной и сухой пустыне…