Сияние диких роз

…из твоих слёз рождаются розы, что распускаются в моем сердце… ты знал об этом?..

***

Чувства, что приносят мне непримиримую тоску… и печаль, что так же сильно разъедает меня. Блуждаю ли я в одиночестве по городу, или пытаюсь уснуть под звездным небом… О, каскад пылающих звезд, звучит прекрасно, не так ли? Эти звезды в чернеющем темно-синем небе будто служат напоминанием о чем-то. Они красивы, с этим согласится каждый, но не значит ли это, что их истинная сущность — отражение чего-то еще более прекрасного. Не понимаешь? Я тоже не всегда себя понимаю, потому что не знаю, кто я… Иногда глаза горят каштановым цветом, а иногда в них плескается кровь и мне страшно смотреться в зеркало. Что за чудовище появится в отражении, ведь я не такой. Ну не такой, не такой же, пожалуйста… Видеть себя и испытывать зависть к лицу, такому красивому, хоть оно и мое. А за маской из кожи кроется тьма, и я ничего не могу с этим сделать. Совсем ничего… Мне нравится слушать, как ты дышишь. Этот тягучий вдох и медленный выдох. Ты хрипишь во сне, ты знал об этом? Особенно остро это слышится уже перед самим кашлем. Иногда ты задыхаешься им, и мне хочется подать тебе платок или салфетку, чтобы кровь не стекала по ладоням. Ты даже не поймешь этого, пока не почувствуешь вкуса крови во рту. Скажи… не хочешь ли ты почувствовать и мою кровь, позволив мне прижать свои окровавленные руки к твоим губам, чтобы немного успокоить огонь, что рвется из твоих легких… Я безумно страдаю, когда вижу тебя таким… Иногда мне кажется, что я схожу с ума. Дождь, что накрывает мое лицо, и жадно открытый рот, пытающийся поглотить в себя эти капли. Жарко, невыносимо жарко, жжет и печет, но от холода. Я стою как дурак посреди улицы, на мне лишь тонкий плащ, сдуру надет на такую дождливую погоду, и дождь просачивается в меня, я становлюсь с ним единым. Это приятно, это доставляет боль. Может быть единым с кем-то и значит выдержать невыносимую боль? Я могу утонуть в запахе дождя, и ни одна сила в мире не заставит меня выплыть, даже мои прокуренные легкие, что будут требовать глоток воздуха. Дождь — мой воздух, вот и дыши им, подчиняйся моему желанию быть любимым дождем! Мне не нужен удушающий смрад города, который вдыхают тысячи. Я хочу дышать лишь дождем… Бывает, что я вижу тебя, когда плачу. Колени сами собой подкашиваться, я смотрю на мир через прорези разжатых пальцев, что вдавливаю в свое лицо. Ты смотришь, и ты выглядишь опечаленным. Почему, почему же ты грустишь? Ведь страдаю я, а не ты, тебе не нужно смотреть на меня… такого меня. Лучше бойся, лучше презирай, лучше пытайся убить. Так мне будет легче, поверь, так я брошу мысли влюбиться в тебя и идти рядом с тобой. Лучше пытайся бежать впереди меня, ведь тогда меня стразу покинет желание догнать тебя. Или же наоборот, волочись где-то позади, чтобы я не оборачиваясь и не видя тебя, продолжал идти. Я знаю, эти шаги бессмысленны, но если я буду двигаться, то хотя бы дойду к своей предполагаемой участи. Мне больно видеть, с какой тоской ты смотришь на меня. Дождь и завывание ветра льстят мне, они отражают серость моих разбитых и утраченных надежд, но я не могу перестать плакать. Слезы так сильно вытекают из меня, их так много, что глазам и сердцу становится больно, они впитывают в себя страдания моей души. Я ничего не могу с этим сделать, я задыхаюсь под гнетом собственных чувств. Они такие… ранимые, хоть я и твержу, что они темные. Но тогда почему мне так больно, я же должен быть холодным, бесчувственным, жестоким, бессердечным. Нет, нет, у меня есть сердце, должно быть… Ты даешь мне понять, что сердце у меня все же есть… Широкими, но медленными шагами ты подходишь ко мне, среди падающего ливня и тоже падаешь на колени, уже поднимая голову, чтобы смотреть на меня. Прижимаешься щекой к моему бедру, сжимаешь пальцы на прилипшей ко мне ткани брюк и продолжаешь так сидеть. Моя спина согнута, я горблюсь и тоже смотрю на тебя. Зачем ты это делаешь, зачем тебе я?! Мне ничего не нужно, я не выношу одиночества и хочу покончить с собой, вот все то, чего я так страстно желаю… Нет же, я желаю иного… Отчего-то медленно опускаюсь на колени рядом с тобой и смотрю на тебя. Долго смотрю, как твое бледное от холода и дождя лицо измучено страданиями, ты явно не спал, уже долго не спал, и тебе тоже больно. Тебе приятно видеть мои слезы, или же тебе было бы приятней увидеть мою смерть? Быть убитым тобой было бы так прекрасно, я бы мог запечатлеть в вечности то, с каким желанием ты всаживаешь в меня пулю. И я бы смотрел… смотрел настолько долго, пока бы темная шаль не накрыла глаза, и я бы перестал дышать. Но я так хочу… так сильно хочу дышать в твой рот, чувствовать жаркое, словно в печке, тепло, и жаться к этому теплу, к этой коже, что подарит мне его. Пыхти этим теплом как раскаленная печка, это будет так прекрасно! Я смогу иссушить свои слёзы, и мне будет не так больно… Мои руки покоятся под твоими ладонями, я держу твое лицо, чувствую мягкость чуть покрасневших щек подушечками пальцев. И ты жмешься щекой к моей ладони, немного трешься и целуешь руку, что держит тебя. Зачем же, ведь я такой монстр… Неужели ты видишь во мне что-то особенное, чего я не вижу в себе… Мне интересно знать, что отражается в твоих глазах, когда ты смотришь на меня, когда я смотрю на тебя… Я вижу черные цветы среди пламени огня, но они не возгораются, а пылают, поглощая огонь. И я тоже хочу поглотиться, хочу стать черным цветком или же бабочкой, что сможет свободно садиться на него. Дай же мне крылья, я больше не хочу быть пустотой… Продолжая плакать, все равно тянусь к тебе, я безумно хочу поцеловать… поцеловать твои губы, ведь они пахнут дождем, и вкус у них словно у слёз. Солёные, влажные, горячие… Мною забыт целый мир, когда я целую эти губы, я невольно закрываю глаза. Под веками нет ни единого пятнышка света, да и зачем? Я чувствую твои губы, они вместе с моими горят. Я могу обнять тебя, прижать к своей груди, поверить, что она способна согреть, способна подарить тепло. Ты теплый, и меня невыносимо влечет к тебе… Я хочу дышать дождем, что впитали твои губы, и чувствовать вкус слёз. Мы вместе плакали, и я уже не различаю, чьи слезы вкушаю… Я хочу бесконечное количество соли… Соленая кожа, соленый нектар на губах, соленые губы, соленый живот и еще ниже… Все тело покрыто этой соленой влагой и в какой-то момент она становится сладостью, что растекается внутри меня… в животе, глубоко, но я чувствую это и перестаю дышать. Так хорошо, и сил совсем нет. Тепло окутывает, успокаивает, согревает… Вытащить изнутри свое сердце и отдать его тебе, возложить на алтарь твоих чувств. Это моя жертва… тебе… за то, что осмелился любить меня. Ведь меня любить страшно, не правда ли? Поверь, Рю, я бы бежал от такой любви…

***

Так сильно полюбить, чтобы продырявить себе дыру в сердце. Когда в груди все сжимается, в венах растекается холод, и несясь по артериям к сердцу превращается в пламя, будто в груди ты носишь не орган, а бушующий вулкан, отдельный организм всего твоего мира. И вдруг, в эту идеальную, сосредоточенную на выживании машину попадает совершенно незнакомый тебе винтик, вплетается в привычную систему вещей и меняет собой все. Вся эта прочная на первый взгляд конструкция начинает работать по-другому, словно не мыслит здраво и ты это чувствуешь. Кровь больше не охлаждается, она кипящим ядом несется по телу, не согревает, а жжет, лижет языками пламени кожу, вызывая на её поверхности дрожь. Это непривычное состояние вещей так пугает, что глазами ищешь причину такого ужасного последствия и когда натыкаешься на неё, когда сталкиваешься с чем-то, из-за чего чувствуешь ненависть или желание, просто начинаешь мстить. С жадностью, с презрением к себе за собственную слабость. Чьи руки бросили этот винтик?.. Пламя растекается глубоко в сердце… Да, оно живое, кипучее, ужасное, ненасытное, проклятое. Мир без него подобен ледяной тьме, а с ним… будто жидкий кусок расплавленной плоти. Плоть влечет, тело влечет, запах мяса и крови вызывает приток слюны к сухим губам и слезы льются от этого жара. Тело такое теплое, такое вкусное, его хочется лизать, кусать, вцепится в него зубами, медленно жевать, чувствуя ускоренное сердцебиение. И неважно, будут ли руки дрожать, будут ли ноги подкашиваться. Приблизится своей обнаженной плотью к другой, прикоснутся, вплестись собой в это тело, пытаясь стать единым. Я больше не могу нести эту боль в одиночку… И что делать? Скажи же, скажи мне, что делать?! Убивать себя, изнывать в ожидании, плакать сутками напролет… В каком бы углублении себя не прятать, в каком темном доме бы не закрываться, а от себя не уйдешь. Даже убив себя. Мысль все равно продолжит существовать, пока не зацепиться за очередной кусок новорожденной плоти… Язык, что жадно тянется вверх. Широкая влажная дорожка, скользящая по груди, но в момент, когда язык коснулся шеи и потянулся выше, он лишь кончиком коснулся подбородка, чтобы сомкнуть на нем губы, целуя и посасывая. Запах кожи, запах волос, соль и пот… Я не хочу, чтобы кто-то другой произносил моё имя… Темные мысли влекут за собой темный шепот, и Дазай сам влечется им, не сопротивляясь, даже не дергаясь в сторону тонкого писка на самом дне души. Я не должен, я не должен, я не должен… Но соблазн слишком велик. Слишком он силен, слишком игрив, слишком страстен. Руки в бинтах, что окольцовывают бледные запястья, прижимая их над головой. Глаза, горящие цветом темного вина и губы, искусанные до крови, боль которых немного приводит в чувство. Такая бледная, такая белая кожа… Этот юноша с удивительной чернотой в глазах так желанен, так привлекателен. Дазай знал, что эту свою сторону он показывает только ему, потому что сейчас Рюноскэ дрожал, взгляд хорошо выдавал испуг. Он выжидал следующего движения, ждал его и будто бы молил о пощаде. «Не делай мне больно…» Такой беспомощный… Внешняя сторона ладоней, покрытая царапинами и рубцами, оглаживает грудную клетку, Дазай склоняется над ней, вдыхая запах кожи, будто цветы, и целует солнечное сплетение, целует живот, целует с закрытыми глазами, очень сильно зажмурившись, будто от боли. Но он испытывал приятную боль, словно все еще не верил, что все это сейчас принадлежит ему. Кожа на животе, что он целует, натягивается, Рюноскэ выгибается, боясь сделать вдох. Тут же одна рука протискивается под поясницу, подушечки указательного и среднего пальцев гладят ямочку, тянутся к выступающим косточкам позвоночника… Другая рука гладит бедро, а губы все еще влажно ведут свои движения вниз. — Мне так стыдно, мне так стыдно, мне так стыдно… — в полубезумном шепоте разносится голос Рюноскэ, а сам с последних сил сдерживает себя, потому что что-то непонятное творится с его сердцем. Оно так сильно бьется, и с этим ничего невозможно сделать. Ему хотелось, чтобы Осаму одним ударом руки проник к нему в грудь и, сжав сердце, вынудил его не причинять столько боли, потому что жар поглощал теперь и его разум тоже. Ему было стыдно за то, что поцелуи опустились так низко, за то, что другие глаза могли увидеть то, как сильно Акутагава его желал. Это хотелось спрятать, на это нельзя было смотреть, это было слишком грязно, это хотелось закрыть руками, сжать ноги и скрючившись в углу не сметь двигаться. — Не надо, — тихим, немного ободряющим голосом, проговорил Осаму, — ты так красив, ты знаешь об этом?.. Почему ему так нравилось это тело, что в нем было такого? За этой бледной кожей, с отчетливыми голубыми венами, пряталось то, что так сильно завлекало Дазая. Его завлекала сама сущность Акутагавы, что проявлялась в движениях, во взгляде, слове, дыхании… Все то, что Акутагава прятал, Дазай видел, и ему хотелось быть к этому ближе. Настолько близко, насколько бы он смог достать. Поэтому и шептал о том, какое красивое тело обнимает, какую красивую кожу целует, как она приятно пахнет, даже о том, как смешно Рюноскэ пытается свести ноги, хотя и сам (скорее всего не замечая этого) тянется бедрами вперед, потому что его тело этого хочет. Давай же, еще чуть-чуть, и я заставлю тебя полностью потерять себя… Поэтому, все еще оставаясь в рубашке и брюках, Дазай смущал его, потому что слои одежды еще хоть как-то могли защищать. А когда ты полностью обнажен, то и прятаться некуда, нечем укрыться, некуда деть глаза. Остается только закрыть их, и с опущенными веками чувствовать, как на поверхности разливается неописуемое тепло. Словно беспокойные волны на поверхности воды, а ты смотришь и чувствуешь это, находясь с другой стороны, внутри, под водой. Влечение Акутагавы было похоже на эти беспокойные волны, и он не хотел унимать так рьяно рвущееся внутри него пламя. Оно должно было найти выход через эти скользящие прикосновения, должно было найти выход через другое тело… Когда горячий язык всего одним движением прошелся по естеству, Рюноскэ широко распахнул глаза, задыхаясь немым криком. Ему показалась, будто к нему прижали раскаленную пластину металла, что издевательски извивалась и ранила его. Но стоило ему тяжело выдохнуть и чуть расслабится, как те же самые движения принесли ему волну удовлетворения, тепла. Что-то очень теплое согревало его, ласкало, бережно касалось. Слезы выступили сами собой, и приоткрыв веки, Рюноскэ словно одурманенный, невидящим взглядом смотрел в потолок. В одно мгновение тело лишило его всех сил и все что ему оставалось делать, это принимать то, что ему сейчас дарили. Осаму взял его другой рукой под коленом и положил его ногу себе на плечо, в то время как другая рука все так же двигалась на пояснице. Чем сильнее он брал, тем беспокойней двигался Акутагава, выгибаясь в пояснице и издавая звуки больше похожие на хрип чем на стон. Они получались сами собой, когда он пытался втянуть ртом воздух, потому что ему было трудно дышать, и он начал задыхаться. Тебе хорошо?.. Что распахнув, что закрыв глаза, он видел одну и ту же картину: россыпь темно-синих мерцающих точек, что воспламенялись на черном холсте. Губы, что двигались на нем, стали вести себя агрессивней, все больше сжиматься, его брали глубоко и сильно, при этом сжимая, стараясь как можно быстрее приблизить финал. Ладонь, что ободряющее гладила его бедро, сильно жгла кожу, такая она была горячая. Рюноскэ боялся посмотреть вниз, боялся столкнуться взглядом. Он даже начал сомневаться, не снится ли ему это… Хочу еще, хочу еще, хочу еще… Пот крупными каплями стекал с его лица, прядки прилипли ко лбу, вискам, скулам, Рюноскэ раздраженно водил по пунцовой коже пальцами, сгорая от стыда и возбуждения. Он был уже близко, но его не хотели отпускать и он так сильно занервничал, потому что Осаму не разжимал губы, не отстранялся, хотя уже должен был почувствовать, что скоро случится то, за что юноша пристыдился бы еще больше. — Осаму, нет! Болезненно выгнув спину, он закричал, цепляя руками подушку, и обе ладони подхватили его под поясницу, на что Рюноскэ машинально скрестил ноги на шее Осаму. Он продолжал прерывисто кричать, пока не перешел на стон, а затем на тяжелый хрип, пока не потерял силы и не разомкнул ноги. В этот момент, руки, что поддерживали его спину, резко отстранились и быстро приблизившийся к его лицу Дазай сжал пальцами его подбородок, вынуждая повернуть голову на себя, и сильно прижался к его губам своими, выпуская в него то, что отдал ему Рюноскэ. Этот поцелуй, что должен был казаться грязным, был настолько влажным и мокрым, а сознание Акутагавы настолько рассеянным, что он жадно начал глотать, слизывая языком то, что могло остаться на губах Осаму. Он жадно прильнул к нему, с каким-то тихим неясным рыком сплетая с ним язык, делая влажные круги, слушая громкое хлюпанье и чувствуя, как по подбородку стекают тонкие дорожки и щекочут шею. — Мы с тобой так близки еще не были, — прошептал Дазай, чуть отстраняясь к его шее, — мы с тобой едины… Рюноскэ, слыша его слова, не понимал их значение, он реагировал только на тон и он ему безумно нравился. Настолько нравился, что сейчас, блуждая рассеянным взглядом по краям распахнутой рубашки, он молитвенно прижался губами к ямочке между ключицами Осаму, и тоже начал целовать его, облизывать кожу на груди, на животе, пока Дазай сидел на коленях. Его руки потянулись к брюкам, начали тормошить ремень, цеплять змейку, лихорадочно пытаясь опустить их. Дазай не возражал. Он с благоговением смотрел на это через щели опущенных век и тяжело дышал, вкушая каждое движение, что чувствовал от рук Акутагавы. Тот не стал медлить, закрыл глаза и сжал его тело губами, чувствуя твердость и жар. Ни капли стыда, ни капли раскаяния. Он вел себя желаниями своего тела, и оно приказывало ему перенять на себя возбуждение этого мужчины. И Рюноскэ подчинился. Он не умел этого делать, но Осаму как будто и не замечал этих неловких движений, лишь тяжело дышал, сжимая веки и с каждым разом горбясь, опуская голову все ниже. Он сжал ладонь на волосах Акутагавы, а другой непроизвольно начал царапать ему спину, пытаясь сжать бледную кожу. На каком-то моменте он сделал это слишком сильно, Рюноскэ, не распахивая губы, замычал, и этот мурлыкающий звук дрожью прошелся по всему его естеству. Это его окончательно сломило. Резко прижавшись щекой к его лопатке, Осаму сдавлено застонал, широко открыв рот, и кончил, прижимаясь грудью к правому плечу Рюноскэ. Он уже двумя руками хватался за кожу на его спине, изрядно её исцарапав, скорее интуитивно почувствовав, как его кохай дважды сглотнул прежде чем разжать дрожащие губы. Пытаясь сфокусировать свой размытый взгляд, Дазай двумя ладоням обхватил лицо Рюноскэ, поднимая на себя. Обнаженный юноша, находясь под эйфорией, скрестил с ним взгляд, видя, что Дазай не мигая смотрит на него и плачет, хрипло дыша. — Я вас люблю, — все больше оседая, прошептал Рюноскэ, — люблю, люблю, люблю… Он чувствовал себя одурманенным чем-то, в воздухе витал горячий пар и глубокие запахи чего-то тяжелого, словно масло цветов. А глаза цвета темного вина плакали прозрачной росой, пока губы зацеловывали обмякшее тело… …дни и часы, проведенные с тобой минуты, пламя, воспламеняющееся на моей коже, сахар, тающий на губах. Ты все еще дышишь между моими стонами; ты всё еще видишь крошечные трещинки льда. И сердце, наполнено скорбью, что тает мечтами в словах…

***

…если мы не будем зализывать друг другу раны, то не сможем двигаться дальше. ты понимаешь, почему я не могу без тебя?..

— Я хочу от тебя ребенка. «Почему-то эта фраза очень волнует меня…» — Я думаю, что это то, ради чего я готов ждать. «Чего же именно я жду?..» — Мне кажется, это позволит нам быть счастливыми. «Кому же я сказал эти слова… Совсем не помню того, кому произносил их…» — Хотя бы одно мгновение в этой долгой жизни я хочу испытать… со счастливыми слезами из-за ребенка, что держу на своих руках. «Почему я не могу этого забыть?..» Тайна слов омрачалась скорбью разбитого сердца, и женщины, которую трудно повстречать. Что такое женщина? Любовь? Нет, она никогда не была любовью. Усладой?.. Возможно, но лишь короткими туманными ночами, в теплой кровати и среди хриплых сдавленных стонов. «Я хочу женщину, потому что только её тело может дать мне то, чего я действительно страстно желаю. Моя милая прекрасная луна, я хочу ребенка, хочу родное дитя. Хочу слышать его смех и слезы, хочу видеть его маленькое, дрожащее от малейшего холода тельце, хочу чувствовать его теплое дыхание, хочу ощущать запах. Хочу гладить по голове, хочу ощупывать этот слабый пушок тонких волосиков, что когда-то будут длинными черными локонами, хочу видеть цвет глаз и слышать звук голоса. Хочу, хочу, хочу…» — Она может дать дитя, она может дать дитя… Она может родить мне спасение, в котором я запечатаю частичку своей души, самую крохотную из тех, что мне удалось не обесчестить, что еще не изуродована. Я спасу себя через ребенка, потому что только его в целом мире я буду искренне любить, и он будет единственным, кому эту самую любовь я отдам без сожалений, даже если в самом конце он разобьет мне сердце. «Ведь в отличие от меня, он будет единственным, кто сможет идти дальше, потому что я… больше не могу дышать…» Очнись, Дазай-сан… Будто по какому-то неясному щелчку в голове, Осаму открыл глаза. Чей это был голос, что это за шёпот? Не могу желать, не могу желать, не могу желать… «Я чувствую, — думал Дазай, целуя теплую грудь, — я чувствую, как бьется живое сердце. Почему ты позволяешь мне это делать с тобой?» В итоге я все равно убью его… А Рюноскэ будто хотел быть убитым, ведь ни одно живое существо, ведомое инстинктами, не позволит себе так глупо умереть. Но тот, кто ослеплен любовью, кто томится душой в её глубоких и тяжелых сетях, может погибнуть, потому что любовь — не инстинкт выживания, не вечный голод, не удушающая жажда, и даже не болезнь. Она не тело, которое стремится выживать. Она накатывает волнами, будто бушующее черное море, отражающее в себе лишь глубокую ночь. Это она ведет движения тела, что должно быть принесено в жертву этим чувствам, природа которых неведома разуму человека. Мы просто не можем представить, что такое на самом деле любовь. Мы можем лишь пасть в бесконечной погоне за ответами, смертельно изрезавшись на этом пути. …ведь роза прекрасней всего, когда её срывают в самом расцвете юной красоты. А в чем тогда прелесть руки, что хватается за шипы и раниться ими ради прекрасного цветка… — Я хочу любить тебя, как любят розы… Я хочу срывать тебя и раниться о беспощадные шипы… «Моя жертва на крови, твоя же — на увядающих лепестках. Но они будут опадать лишь в мои ладони…» — Почему же тебя так больно любить?.. — Почему? — Да, почему? Неужели нельзя иначе? — Нельзя. Иначе в этом совсем не будет смысла. — Какой же смысл ты ищешь? — …я просто всю жизнь искал тебя. …Когда ты отдаешь кому-то свою боль, чувство такое, словно что-то тяжелое покидает твое тело, но вместо пустой холодной земли, в которую обычно сбрасывают грязь, оно растекается по чьей-то теплой коже, что прикасается к твоей, даря тепло и такую желанную ласку. Стыд сдавливает горло, страх сжимает виски. Оно вытекает из тебя, впитывается в чужую плоть, и ты целуешь эти раны, что расцветают на ком-то другом, потому что кто, если не ты… Кто еще сможет так сильно ценить ту увядшую душу, если не ты… Но нечего отдать взамен, ни золота, ни драгоценностей, ни ласковых слов, что хриплым шепотом еще рвутся с иссушенного жаждой горла. Можно только прижаться покрепче, так крепко, словно это видение исчезнет, и целовать, целовать, целовать. Искусанные руки, разбитые костяшки… Зализывать свои раны на другом теле и понимать, что вот оно, любовное исцеление.

…только один человек, и я держу его в своих объятиях…

— Я в самом деле трепещу, все тело дрожит… Мне больно. Мне так больно, что разрывается сердце. И я больше не могу… мне слишком больно… — Ну, так позвольте спасти вас. Я же здесь, рядом с вами… и я тоже дрожу…

«мои слезы смешались с твоими, и мое сердце тоже стало твоим»

— Помоги мне, помоги… Глубже, глубже. Туда, где сдерживают цепями, где тьма расползается черным небом, где тихо и пусто, где громкая тишина, где нечем дышать. «Только я буду любить тебя всегда…» Дазай распахнул глаза. Ему показалось, будто в его голове прозвучал до ужаса знакомый голос, женский голос, и все помутилось еще сильнее. «Только я, только я, только я…» — Рю… — в неком отчаянии прошептал он, пытаясь прояснить свой взгляд. Он опустил глаза вниз, где под тяжелым дыханием распахивались сухие губы, уже некоторое время лишенные даже слабого поцелуя. Поцелуй… — Прикоснитесь ко мне, — так же тихо прошептал Акутагава, чуть прогибаясь в спине. — Пожалуйста, Дазай-сан… — Знаешь, — улыбнулся Дазай, — будь ты девушкой, я мог бы тебя похитить. Я купил бы самую мягкую веревку и шелковую ленту, чтобы закрыть тебе глаза. Глупо же, верно? Звучит словно любовная трагедия из второсортного романа… Рюноскэ не ответил. Это было странно: мягкий, словно кошачий взгляд Осаму совсем отличался от того испуганного взгляда, что он бросал ранее. Теперь он выглядел умиротворенным, будто немного задумчивым, словно мысль, прояснившаяся в голове, вернула ему равновесие и он медленно остановился. — Вы больше не хотите продолжать? — ладони Рюноскэ накрыли его лицо, почти неощутимо коснувшись кожи. — Хочу ли? Какой глупый вопрос… Я в ином не был бы настолько живым, понимаешь? Нет, Акутагава его очень редко и не всегда четко понимал. Осаму был таким странным, таким потерянным, временами мог нести вздорный бред, что шокировал и пугал одновременно. Он был единственным, казалось, во всем мире, кто позволял себе быть настолько ущербным собой. Он был разрушен, но пытался выживать, как мог, соответствуя той печальной судьбе, что вела его самыми темными задворками человеческой среды…

Кричат во тьме глухие голоса, призывают стыдливо… Мои ли это слова, мое ли это диво?..

— Это были письма, — шепотом. — Что за письма? — Они не мои… — Не ваши?.. Рюноскэ чуть продвинулся вперед, целуя грубые рубцы на шее Осаму. Эта нежная ласка, казалось, вынудила исполнителя задрожать, но вместе с тем медленно таять, вынужденно закрыв глаза и подставляясь сильнее, прося еще. Дазай начал выстанывать имя Рюноскэ, пряча это действие в своих мыслях, а на деле же лишь тяжело выдохнул, приоткрыв губы. — Я нашел их там, где, как мне казалось, должны были быть ответы. Но в той комнате… в ней был лишь я, и тот, кто неизменно от моего существования страдает. И эти письма… Скажи, я мог бы написать такое и, забыв об этом, спрятать любовные письма? — Любовные письма? — Да. — А кому бы вы их написали, Дазай-сан? Осаму на мгновение распахнул глаза. Слова Рюноскэ почти мгновенно вынудили его соображать, в то время как он желал исчезнуть от окружающих его мыслей. Действительно… если бы он мог, то кому бы написал те прекрасные, источающие любовь письма? Дазай сохранил достаточно и много раз перечитывал их, давясь каждым словом. Они были прекрасны. Одно из писем было написано знакомыми ему буквами, но смысла он не понял, поскольку плохо знал этот язык. Эти буквы всплывали в его памяти снова и снова, пока он одурманенный бесчисленными поцелуями, что касались самого больного для него места — шеи — не выговорил их, переведя лишь несколько знакомых ему слов на японский: — Мой ангел… Акутагава задрожал, услышав этот тихий шепот, и не имея силы препятствовать внезапно охватившему его порыву, дернулся вперед, находя чужие губы своими. Те были влажными, солеными, мягкими… Они ответили на его поцелуй, вовлекли его в тот, что был глубже, что был более горячим и бесстыдным. Этот был тот поцелуй, когда языки ласкали друг друга, кружились, словно в танце и возбуждали, возбуждали столь дико и свирепо, что темнело в глазах. Никто никогда не целовал Рюноскэ так, как это делал Дазай. К нему прикасались с чувством, с некой нетерпеливостью, с желанием дойти до конца. Акутагаву это пугало. Он все еще боялся, что недостаточно хорош, что слишком неопытен. Он не хотел безучастно принимать в себя эти движения, хотя тело само подставлялось под них, причем так искусно, что тот же Дазай бывало удивлялся такой жадности своего кохая. Но так ли далеко Акутагава убежал от того, кто и сам был жаден? Рюноскэ лишь отражал его суть, не подыгрывая, а полностью увлекаясь той чувственностью, на которую был способен только Осаму… только с ним, как хотел думать Рюноскэ. — Дазай-сан… — Что? Акутагава не смог больше вымолвить и слова. Дазай был так близко, жался к его груди, кусал бледную кожу на ней, лизал и втягивал чувствительные места, при этом сжимая зубы. Иногда он делал это больно, будто хотел испытать на вкус раскрасневшуюся от подобных укусов кожу. — Я уже говорил тебе, что только так… на твоем теле вырастут розы, и я буду желать его еще больше. Но, тем не менее, пока я причиняю тебе эти раны, я хочу, чтобы ты зализывал мои. Если я раню тебя, знай, прошу тебя, знай, что я и сам ранен, и мне всегда больно, всегда… Дазай развел его ноги, прижимая к своим бедрам, и сам придвинулся близко, так, что они очень сильно соприкасались друг с другом, чувствуя возбуждение партнера. Рюноскэ даже распахнул глаза от удивления, когда почувствовал, как сильно возбужден Дазай. Эта твердость так сильно удивила его, что поначалу он даже испугался, ведь это всегда… всегда было больно, когда он начинал любить его… своим телом… — Да… Дазай-сан, я могу… могу просить вас? — О чем? Осаму непонимающе поднял на него немного расфокусированный взгляд. Он все еще был одет, и ткань его одежды неприятно соприкасалась с обнаженной и влажной кожей Рюноскэ. — Я боюсь, понимаете? Боюсь, что вы… что мне будет слишком больно, я не хочу… — Больно? — удивился Осаму, и его лицо приняло странное выражение. — Почему ты умалчивал об этом раньше, когда мы только… Рюноскэ замолчал и откинулся назад. Он вновь почувствовал, что все испортил. Он не мог признаться Осаму в том, что безоговорочно подчинялся, потому что им руководил страх. Молодой мафиози боялся, что исполнителю что-то может не понравиться, особенно неповиновение или жалоба, и он просто уйдет. С таким позором Акутагава не стал бы жить, он лучше бы умер, чем позволил такому случиться. Но он не мог знать, как сильно Осаму пекся над ним, как очень не хотел сделать больно и старался не быть жадным, чтобы не причинить эту боль. Но она все равно была, Рюноскэ её боялся и теперь Дазай это видел. Но уже он не мог знать, что в этот раз кохай бесстыдно лжет. Он страшился не боли, от рук Дазая, он её даже любил. Он ужасался того, как чувствуя этого юношу в себе, буквально вылетает из тела, сильно кричит и извивается, показывая всю свою бесстыдность. Он боялся признаться, что испытывает вожделение, когда чувствует растекающееся внутри него тепло и как часто ему хотелось вылизать и искусать все тело, что дарит ему такое горячее тепло. Мальчишка был жаден, и его ноги бесстыдно раздвигались навстречу. Но он никогда в этом не признается, даже себе. — Все будет хорошо, — мягко улыбнувшись, Дазай погладил кохая по лицу, — просто закрой глаза и думай только о том, как сильно ты хочешь сделать все эти вещи со мной… только со мной… Он добавил это уже немного тише, нотка угрозы или даже ревности послышалась в его голосе, но он быстро умолк, не позволив этой мысли слишком глубоко засесть в его голове. «Только со мной, только со мной, только со мной…» Акутагава закрыл глаза. Его сейчас волновало совершенно другое. Он внезапно услышал немного сдавленный чавкающий звук и тихий приглушенный выдох. Приоткрыв правый глаз, Рюноскэ увидел, что Дазай облизывает свои пальцы, медленно перекатывая их языком. Заметив, что кохай смотрит на него, он улыбнулся и сам закрыл другой ладонью ему глаза, шепча что-то ободряющее ему на ухо. — Мочки ушей покраснели… — Простите… — Но это так очаровательно… Влажные пальцы прикоснулись к животу, ведя подушечками скользкую дорогу вниз. — Знаешь, у тебя там совсем как у мальчишки, почти совсем нет волосиков… — Дазай-сан! Акутагава возмущенно шикнул, сказанное Осаму его сильно смутило, он покраснел и разнервничался еще больше. Осаму стояло больших трудов, чтобы сдержать беззлобный смех, в ответ на который он просто поцеловал Рюноскэ, сразу же сплетая их языки. «Его нужно отвлечь, — думал он, покружив пальцами на скользком от смазки члене и опустившись ими в самый низ, — иначе мы так и будем испытывать неловкость…» Ему уже и самому не терпелось, в штанах было болезненно тесно, Осаму охватывал жар и дрожь, брали верх обостренные донельзя инстинкты. Не хотелось думать, не хотелось соображать. Хотелось раствориться в этом возбуждении, хотелось двигаться навстречу ему. Но сейчас он только и делал, что проникал внутрь пальцами, по-прежнему целуя кохая, по-прежнему закрывая ему глаза. В своих собственных так потемнело, когда Рюноскэ начал постанывать, что Дазай уже хотел убрать руку, чтобы помочь себе, когда неожиданно вполне твердым движением ладонь Рюноскэ накрыла его пах и чуть сжала. — Осаму, я… хочу… Ком в горле стал невыносимо тяжелым, Дазай сдавленно сглотнул, голова показалась на удивление легкой. — Иди сюда, — вытащив пальцы, он двумя руками обнял Рюноскэ за талию и поднял на себя. — Помоги мне с одеждой. Расслабленное податливое тело с необычайной быстротой подчинилось ему. Кохай помог снять рубашку, чуть замешкавшись с рукавами, затем же рваными движениями расстегнулась пуговица брюк, начало спускаться нижнее белье… Осаму часто не любил полностью снимать одежду, особенно низ, но сейчас… Сейчас очень хотелось прильнуть к чему-то теплому, чему-то, что могло это тепло отдать. Хотелось утонуть в чьей-то коже, нырнуть в неё, будто в бесконечное темное море, в наступлении полуночи… — Давай же… — ему было очень тяжело говорить, мысли совсем спутались, язык будто не слушался, не желая отдавать слов. — Помоги мне… Рюноскэ, сидя на его бедрах, тяжело повернул голову, не открывая глаза, и рукой пытался нащупать то, что упиралось ему в бедро. Оно было очень твердым и, как показалось кохаю, самым вожделенным в этот момент. — Дазай-сан… Осаму ничего не ответил. Он зарычал и сдавленно застонал, когда почувствовал, что может войти в его тело, нужно лишь чтобы Рюноскэ сам насадился на него, тем более, что тот сам подставил член к своей заднице и теперь лишь бесстыдно терся о него, немного медля и дразня. — Рюноскэ… прекрати играть со мной… Сильный грудной стон потряс его уши, когда Рюноскэ насадился на него, войдя наполовину. Дазай хрипло выдохнул, прижавшись лицом к его шее, и закусил кожу, причиняя боль. Но Рюноскэ был рад. Эта боль отвлекала от другой, что была острее, растягивая его, но в то же время дарила непонятные ощущения, скользящие там, где это давление отдавалось напряжением в его собственном теле. — Ты мог бы… сильнее… — сдавленным голосом начал просить Дазай, переходя на мольбы. — Пожалуйста, я… очень хочу тебя, всего тебя… быстрее… Акутагава сделал над собой усилие, и под еще один, уже более громкий крик, полностью насадился, замерев, когда почувствовал в себе всю полноту другого тела. Это было так больно и так желанно, что нужда в этом перечеркивала всякие мысли о той ужасной острой боли, что в одночасье пронзила всего его тело, проделав путь от позвоночника и впившись иглой куда-то глубоко в мозг. Он чувствовал, что что-то вздрагивает в нем, дрожит, что самого Дазая начинает сильно трясти, будто схватили судороги. — Почему… — все тем же умоляющим голосом, шептал Осаму. — Почему ты такой замечательный, Рюноскэ? Акутагава не успел опомниться, как несмотря на все тот же громкий вскрик его повалил назад, на спину, и в этом положении Дазай вжался в него еще сильнее, двинувшись вперед, чувствуя скольжение, что позволяет ему отвести бедра назад и вновь двинутся вперед, вновь и вновь, пока он прятал свои губы в ямочке между ключицами, безжалостно кусая там кожу и тяжело дыша в шею. — Нет, прошу вас… не так… не так сильно… Осаму… Дазай не слушал. Он почти полностью потерял себя, он отказался воспринимать что-либо, кроме этого скользящего движения, что выбивало из него все мысли, все его существо. Вновь обхватив Рюноскэ за талию, он поднял его бедра, до лиловых пятен сжав пальцами задницу, и принял такое положение, при котором он постепенно нависал над ним, пока не начал поддерживать его руками под коленями, тем самым поднимая его. — Нет, мне так стыдно! — закричал Акутагава, пряча в ладонях лицо. — Пожалуйста, остановитесь… Он и сам сходил с ума, угол проникновения был очень глубоким, он уже успел забыть о боли, место ей уступило чувство какого-то наполнения, какой-то твердости, что затрагивала внутри что-то, что сладостью разливалось в животе, что дразнило член и вынуждало его изливаться липкой смазкой, и она капала на живот… — Закинь мне ноги на плечи… Акутагава не понял, но почти машинально выполнил то, что от него хотели. Он уже был так высоко, что его задница упиралась Осаму в живот, и позвоночник начинал болеть, а ноги постепенно немели. Он уже терял ощущение действительно и понимал только то, что вот-вот упадет, и никто не станет удерживать его. — Осаму, Осаму, Осаму… Осаму! Тяжелый грудной рык вырвался из его горла, невероятным животным криком отбившись от стен. Рюноскэ развел руки и сильнее откинул голову, широко распахивая глаза, при этом не видя ничего, кроме мерцающей яркими темно-синими точками темноты, что утащила его на самое дно, выпотрошив изнутри… Он почувствовал, как внутри стало так жарко, что плавились глаза, а язык безвольно высунулся изо рта, и он начал мычать что-то нечленораздельное, в последний раз чувствуя те самые скользящие движения, что до этой черты его довели. Он не мог дышать, пытаясь ртом сделать вдох и начал задыхаться, хрипло выстанывая чужое имя. Тот, кому это имя принадлежало, склонился над ним, увидев покрасневшее донельзя лицо и, сжав пальцами область вокруг рта, вынудил его распахнуть губы. Дазай начал вдыхать в него саму жизнь, потому что сам Акутагава почувствовал, что реальность постепенно становится очевидней, и тяжелое тело Дазая, накрывшее его, перестало так сильно дрожать, и внутри больше ничего не болело. Из него вытащили что-то, что-то начало вытекать, онемевшие мышцы совсем не слушались. В какой-то момент показалось, что внутри что-то снова двигается и лишь мгновения спустя он понял, что Осаму расширяет его, позволяя тому, что вытекает, делать это сильнее и быстрее. Рюноскэ так и не понял, зачем он это делает. «Этот мужчина любит меня, этот мужчина любит меня… Смогу ли я так же любить его?..» Прикрыв тяжелые веки, Рюноскэ, все еще не мигая, смотрел куда-то в потолок, нежась под все еще покрывающими его поцелуями. Дазай примостился на его плече, целуя и кусая скулы, изредка опускаясь ниже, полизывая шею… — Я вас люблю, — последнее, что прошептал Акутагава, прежде чем отдаться сну, последнему, что завлекало его на тревожное дно таких спокойных, в объятиях Осаму, сновидений.

…сколько помню это время, не было ни дня, ни мгновения, когда бы я тебя не любил…

***

...что за тело, запутавшись в сетях, постанывает на дне черной бездны, и слезы, черным шелком прикасаясь к губам, будто золото, темнеющие ветви. притягивает сладко, не спеша, и бабочек всех завлекает шепот, и оторвать бы крылышки, хоть не спеша, и пальчиками поиграть с любовью. стремись ко мне, моя заблудшая душа, увянешь ты в моих оковах, я буду нежно убивать тебя, твои глаза, ты будешь чувствовать, как в небе угасают звезды. и стану я единственным сиянием в твоих мечтах, ты жаждешь моей нежности, моих оков, и розы, что распустятся, окутают уста, и твое сердце, умирая, будет частью моего огня...

(стих от лица Дазая)