Сияние диких роз

***

«где-то, среди цветов и бури, где тело впитывает капли дождя, разлагается мое собственное безумие, удерживаемое лишь пламенем холодного огня…»

Они только вдвоем. В их тишине слышен лишь шепот, и этот шепот не имеет звуков. Лишь изгибчивое колебание бледно-голубого дыма, что теряется среди синих стен и белого снежного потолка. Темные шторы натягивает холодный ветер, что беспрепятственно проникает внутрь, но их это совсем не заботит. Они в своем мире, где полыхает теплое пламя. — Дазай-сан? Первое и неумолимо мягкое слово, слетевшее с губ Акутагавы. Он смотрит вниз, на маленький домашний планетарий, который бросает на стены их теплого убежища светлые и приятные глазу огоньки. Дазай не отвечает, тоже смотрит. Он крутит пальцами какой-то маленький рычажок, и шар планетария начинает медленно крутится по часовой стрелке, приводя в движение искусственную вселенную. — Что? Стук оконной рамы долетает до его слуха гораздо позже, чем он сумел бы обратить на него внимание. Темное одеяло, подцепленное на какие-то веревки и крюки, прочно держит свое положение, защищая внутренних посетителей от холода, ветра и одиночества. Они только вдвоем. — Тебе удавалось видеть такое прежде? Осаму спрашивает тихо, словно забыл, что сам Рюноскэ хотел ему что-то сказать. С ребяческим восхищением его темные глаза наблюдают за переливающимися звездами и их движением. Безумно красиво. Безумно чудесно. — Вы так красивы. Это тихое признание вынуждает Дазая почти в упор посмотреть на Рюноскэ, что улавливал сияние звезд лишь в глазах Дазая. Акутагава наблюдал, как по лицу Осаму в небрежном ритме блуждают те самые огоньки, своим светом касаются губ, скул, век, кожи на лбу, волос… Это не планетарий отражал звезды, а Дазай, который поглощал в себя всё, что любил. Вот и эту игрушку принес, и даже построил столь смешную палатку, хотя сам Рюноскэ с большим ажиотажем воспринял бы котацу. Ему еще ни разу не удавалось использовать его. Дазай все еще не отвечает. Дазай все еще дышит рядом с ним. Медленно протянутая рука, что мягко сжала пальцами подбородок и приподняла его. Так же медленно опущены веки, но не до конца, лишь бы сгладить тени от света, что все еще россыпью звезд блуждают на их коже. Немного притянуть к себе и прильнуть, позволить себе закрыть глаза, затеряться в этом тягучем шепоте, где слышатся звуки от уже влажного касания на губах и шорох от другой руки, что мягко задела одежду, пытаясь поглаживать и проникнуть внутрь, к горячей коже. Пальцы опускаются к горлу, обхватывают плечо, притягивают еще ближе. Теперь планетарий между ними, и сияет не так ярко. Их тела, что слишком тесно прижимаются друг к другу, закрывают этот свет своей ночью, своей непроглядной тенью. И тени однажды сливаются, рисуя во мраке прекрасные цветы, и розы, цветущие на губах Рюноскэ, источали ту же мягкость, что и живые лепестки. Тихий, слишком натужный выдох, невозможность удержать себя, чтобы не прижаться еще ближе, повернуть голову, позволяя прильнуть к себе под другим углом, чувствовать невесомую хватку на волосах, сжатую на них ладонь… Планетарий убирается резким движением и Осаму вынуждает Рюноскэ подчиниться своим движениям, что уже утягивают его назад, на мягкие подушки, что были раскинуты на полу в качестве тахты. Темно-фиолетовый шелк их ткани сливался с темными, сверкающими в темноте глазами Рюноскэ, что ждал, когда можно будет прикоснуться кожа к коже; ждал, когда можно будет ощупать руками острые лопатки, пройтись подушечками по позвонкам, облизать ключицы, втянуть в себя запах каштановых прядей. Перевернутый на живот, он чувствовал тепло подушек, и мягкий, скользящий на спине язык, что прошелся кончиком вдоль по позвоночнику, и зубы, что довольно ощутимо прикусили бок. Те самые руки, что сначала лишь оглаживали поясницу, теперь подцепили резинку штанов, медленно потянули вниз, обнажив почти все его тело. В этих движениях можно было затеряться, потерять голову, но осознание, что это еще не предел, вскружило напряженные нервы. Как еще это может быть нежно, как еще это может быть сладко? Чарующая близость, мокрые поцелуи, обхваченное ладонью тело, к которому Дазай все же добрался, приподняв его на колени. — Рю… — едва слышно шептал возле самого его уха, — дракон… Акутагава не возражал. С тихими, плохо скрываемыми стонами принимал все движения, подстраивался под Дазая, чувствовал, как тот упирается животом в его спину, давя на него своим весом. Уже более требовательные, жадные поцелуи касаются плеч, смыкаются на шее… Кончик языка скользящий на мочке уха, зубы, прикусывающее её… — Ты так красив, что я забываю о том, что «это» неправильно. Когда горячий язык вопреки всем ожиданиям проник в ушную раковину, он не выдержал и едва успел прикрыть губы ладонью. Он почти закричал… Даже в темноте Рюнсокэ чувствовал то, с каким наслаждением Дазай улыбнулся и, увлекая его в длинный, пахнущий драконьим плодом поцелуй, начал скользить пальцами между бедрами, вызывая дрожь в бледных ногах. «умереть в твоих объятиях было бы наградой, если бы не ужасная, сводящая с ума улыбка демона, вкушающего сердце не любимого, а лишь «очередного», одного из множества, бабочки, влеченной темным пламенем…»

***

Как бы лучше представить твои руки? Как сделать это, чтобы понять всю красоту медленного движения, что лишь направляется к тому, чего действительно желает… Когда пальцы так медленно проводят вдоль позвоночника, вниз и вверх, едва ощутимо. Но чувства говорят совсем иными словами, и тонкий лед превращается в пылающий металл. Мой позвоночник горит от этого тонкого касания. Лежать на животе, выгибаться в пояснице, чувствовать скользящее движение руки, что могла бы и убить. Да… пусть бы и убила, моя шея так близко. Ты уже сжимал её, не так ли? Но никогда, чтобы до конца… Все твои убийственные движения дарят мне совершенно иное, и никто никогда не узнает об этом. Я не позволю, не позволю обнажиться этой тайне… Как бы лучше нарисовать под веками твои ладони, что, оглаживая, скользят по ребрам, немного сминают кожу, пальцами давят под них. И я чувствую, как живот прижимается к моей спине, чувствую, что это тепло плавит мое тело, и совсем другое, что сжигает изнутри. Так скользко проникает, так сильно растягивает, наполняет, возмещает во мне что-то, чего я никогда не имел. Оно словно живое, дышит и растет во мне, приносит мне удовольствие, и я наслаждаюсь, совсем потеряв стыд. Бедра сами двигаются, я не могу контролировать голос, потому что чувствовать это движение внутри себя… так глубоко, так горячо, что темнеет в глазах, непроизвольно хочется раздвинуть ноги шире, так приятно, когда тянутся мышцы… Я никогда такого не испытывал, всё с тобой для меня впервые. А ты… со сколькими ты уже познал подобное и со мной лишь повторяешь, стремясь к ощущениям, что как можно сильнее затмят твой разум…

***

— Хах-хах-хах… Кадык дернулся, приводя в движение горло, хотя сглатывать нечего, даже слюны. Она стекает по чужой шее, потому что рот Дазая постоянно открыт, он кусает загривок, целует, облизывает и невзначай трется то щекой, то носом. Его дыхание такое тяжелое, что, казалось, клубы пара тают в и без того накаленном воздухе. Тягучая влага оседает, стекая каплями пота… — Сожми меня сильнее… Осаму говорит и машинально ныряет руками между бедрами Акутагавы, придерживая за талию, чтобы тот хоть чуть-чуть согнулся в коленях. Они уже некоторое время лежат на полу, лишь простынь, каким-то чудом потянутая за собой, не дает их голой коже соприкасаться с холодным деревом. — Я… я не могу, слишком… Рюноскэ не смог закончить, слова вновь затерялись среди неразборчивых стонов, их невозможно было контролировать. Дазай так сильно качнул бедрами, так резко и глубоко вошел, что Акутагава стиснул зубы, пока слюна скатывалась с уголков губ, капая вниз. Он бы еще вытерпел это, если бы не чувствовал как его постоянно и очень болезненно (уже) кусают за загривок, а чужие пальцы так ловко играют с телом скользя на нем и сжимая, не переставая двигаться внутри. Это был уже второй или даже третий раз, что каким-то непонятным образом они оказались на полу, целуясь глубоко и страстно, с чувством передавая друг другу разбушевавшиеся эмоции, что лились через край, как и белая жидкость, что чуть ниже колен уже можно было не стирать, а сдирать. Тонкая корочка, словно стекающая струйка молока… Они занимались любовью уж так долго, и один никак не мог насытить себя, а другой был слишком пьян от всего этого, чтобы возразить. — Подождите, пожалуйста… дайте… отдышаться, прошу… Дазай не слышал, Дазай не хотел слушать. Тепло чужого тела так манило его, призывало реагировать, что он даже не сопротивлялся, уже не замечая, что совсем забыл о Рюноскэ и просто отдает свою страсть, как может, почти впервые делая это искренне. Трогать этого мальчишку, чувствовать, как напрягаются мышцы его тела, как дрожат бедра, как внутри порой сжимает так, что пятна в глазах расплываются разноцветной радугой, уносящей куда-то вдаль. Осаму было так тяжело думать, что он лишь инстинктивно карабкался выше, точно так же двигаясь собой в чужом теле, прижимая его к полу. Рюноскэ было одновременно очень больно и слишком хорошо, но его член, прижатый к полу из-за слишком сильного давления сверху, болезненно ныл, хотя Дазай как-то умудрялся просовывать туда руку и даже двигать ею. И это добивало окончательно. — Хах, хватит, прошу… Дышать становилось тяжелее, Рюноскэ начинал давиться слюной, из глаз текли слезы, лицо покраснело, губы распухли, чем Дазай особенно пользовался, вынуждая кохая поворачивать шею к нему, и тот не сопротивлялся, лакая чужие губы, будто глотки воздуха и влаги. Затем же опять падал, наваливаясь грудью вперед, и пытался поднять бедра, чтобы хоть немного коснуться себя… Дазай видел и чувствовал происходящее, но не понимал, потому что напрочь отказался думать. Все его тело превратилось в одно большое желание, которое нужно было немедленно удовлетворить. Он сам был сгустком нервов и отчаяния, и иметь возможность забыться в чем-то прекрасном, было для него словно подарок каких-то высших сил. Ему так нравилось ощущение тепла, боль от движений, вид чужого заплаканного лица. И он двигался, вырывая реакции Рюноскэ, впитывая их в себя, и пачкая своей жадностью его изнутри. Он удовлетворял себя, отдавая такое же удовольствие другому, но ему все больше хотелось зайти дальше. Он доминировал над чужим телом, пока похоть доминировала над ним самим, вынуждая быть жадным, вынуждая проявлять ростки нежности в грубой форме. Дазай не целовал, он кусал, он сжимал зубами, он пробовал кожу Рюноскэ на вкус. И тот стонал, наслаждаясь всем, что испытывал, потому что забывал всего себя в этой любви. Она утоляла голод его одиночества. Даже смотреть уже было не страшно, Акутагава больше не просил прощения за свою развратность, потому что стоило Дазаю обхватить его запястья и потянуть на себя, как тот почти сразу же согнулся в коленях, тоже подаваясь назад, чтобы в его тело глубже вошли. Он так неестественно закричал при этом, сразу же кончая, что Осаму кончил вслед за ним, даже не сообразив этого, продолжая медленно двигаться. Остановился только тогда, когда понял, что Рюноскэ лежит без сознания, хотя его бедра продолжали сжиматься, и он пытался свести ноги. Когда Осаму отстранился, с болезненным стоном выйдя из его тела, Акутагава сжался на мокрой от пота простыне, поджав под себя колени, приняв своеобразную позу ребенка в утробе. Дазай смотрел на это и понимал, что ему до ужаса хочется прижать это тело к себе, и, убаюкивая, уснуть вместе с ним.

***

…я теряю свою надежду, мой безобразный облик становится чернее. и выбрать, умереть ли в этих чувствах, или же утопить кого-то, кто слишком близко приблизился к моей груди…

«Мое безобразное уродство, что давно потеряло свой истинный свет; все мои мысли, что источают ужас, скверну, грех… Теряясь в этой крови, теряясь в этой бессмысленной надежде… Кто скажет, что я не пытался, что не хотел найти свою любовь!.. Да, я знал о ней, я чувствовал, что она внутри меня, и все же… Познать её в таком человеке, который лишь взглядом убивает, и так часто калечит себя… Кто ты такой, почему ты такой, как ты стал таким?.. Я хочу знать о тебе всё…» Звуки рояля, звуки клавиш, падающая откуда-то сверху листва… Сон ли это, или же зимняя сказка?.. Осень, отжившая свою погибель, должна с непоколебимым лицом принять удушающую холодную зиму. Но, так ли она холодна и ужасна?.. Нет же, она так прекрасна. Вся боль, что ссыпалась сухими опавшими листьями, найдет свою защиту под твердой коркой льда, или мягким одеялом снега. Он спрячет, он не даст в обиду. Он подарит тебе бесконечный сон в ожидании теплой весны, когда вновь можно будет рождать свою любовь. И будет ли она прекрасна, станут ли расти цветы… это решать лишь сердцу, которое желает принадлежать своей любви. Рюноскэ молчал, чувствуя тепло кожи, тепло поцелуев. Ему казалось, что угасает время, каплями на теле растекается огненный дождь. Все окна в его доме были закрыты, двери не пустят никого в святую обитель… а она такой и была, его квартира, его первый безопасный дом. И он пустил в него то, что было ни чем иным как истинным разрушением. Но страшнее всего, что он пустил его в свою душу и свое сердце, где Дазай занял прочное место, сшиваясь с ним, создавая из двух тел одно, потому что, как и все люди на земле, не хотел чувствовать себя одиноким. Что значило одиночество Осаму? Оно было таким глубоким, что человек, не посвященный в эту темную тайну, просто не мог понять, отчего же Дазай такой, каков он есть сейчас, почему он уже не сможет стать иным. В его жизни, как и в жизни каждой беспокойной души, был страх. Страх потери, страх отчаяния, страх ненависти, страх нескончаемых страданий. Уж лучше полностью сгореть один раз, чем бесконечно воспламеняться одной и той же болью, вновь и вновь убегая от себя и законного наказания за проступки и грехи. А Дазай бежал, теряясь в чувстве собственной никчемности. Не мог верить людям, не мог любить их, потому что они не желали унять его горе, они даже не могли понять его! Он, кто с самого детства надевал маску, стал ею, и это убивало его сильнее всего. Он больше не мог быть искренним, он больше не мог быть собой. Арена, где он плясал, как шут, была залита кровью и слезами, грим на его лице потек черными каплями, краска на губах потрескалась, въедаясь в кожу. Он был арлекином, с грустной, выведенной черной тушью улыбкой, и черные слезы катились с уголков глаз. Белила для лица уже были не нужны: его лицо всегда белело от боли.

Моя душа, мой милый ангел… Ты бесконечно преследуешь меня. В отчаянии, в незримой правде. Моя любовь навеки лишь твоя…

Как сильно он хотел любить… Так сильно, что не ведали об этом даже боги, давно выбросив его из своих мыслей. И он остался один, маленький мальчик, потерянный в темноте. Его жизнь была так печальна, что он начал сходить с ума, выставляя последний щит для своей сломленной души. Его щитом стало безумие, которым он закрывал лицо и грудь. Он должен быть красивым, он должен быть живым. Жизнь не отпускает его так легко, значит и своя собственная месть не должна быть слабой. «Я буду падать, пока есть куда падать. Неважно, если мои ноги больше никогда не ощутят почвы. Я буду идти, пока меня ведет дорога, что прокляла все выбранные мною пути…» Он погружался в ноты, отдавая себя клавишам, отдавая свои чувства им. Закрывал глаза, играл сначала медленно, затем, будто распаляясь, делал это сильнее, сходил с ума, бил по ним, ломал пальцы, прибивая клавиатурным клапаном… И кричал, как только чувствовал прожигающую боль. Сидеть в одиночестве в холодной комнате, где среди звуков лишь плач черно-белых клавиш, словно светлые и темные полосы в его жизни. Осознавать печаль собственного сердца, понимать, что не можешь быть собой как бы сильно не желал, а то, чем ты живешь так уродливо… и сам он уродлив, лицо отвратительное, внутри лишь мусор, свалка для внешнего мира. И он позволял скидывать туда мусор, позволял себе поглощать его, потому что верил, что это пройдет. Ни один человек не был ему единственным, никто, никогда… Всех он боялся, даже Чую, хотя и мнил его тем единственным, что у него было… Но даже в глазах Накахары он видел то, что доводило его до безумия. Презрение. Жалкое, ничтожное, ужасное и отвратительное презрение… О, глаза, что так смотрели на него, и когда он видел этот взгляд… Внутри все сжималось, Осаму переставал дышать, давясь внутренней болью. «Неужели и ты видишь меня сумасшедшим? Только не ты, умоляю…» И Чуя, бывало, его осуждал, иногда в порыве такого сильного гнева, что у Осаму наливались кровью глаза, и он хотел… убить его, лишь бы тот только замолчал. Его пальцы дрожали, плечи вздрагивали, он мгновенно белел, его кожа становилась словно первый снег… В глазах таяла соль, прожигая изнутри… Он чувствовал, что не принадлежит себе, и заперт в клетку этого безумия. Дазай рвал на себе ткани одежды, пытался пробить руками грудную клетку, вытащить оттуда то, что так болезненно ныло, пытался освободить свою душу, прыгая в закат… У него была власть повелевать преступным миром, но не было власти над собственной душой, и, переживая вновь и вновь ужасное беспокойство, доводившее его до отчаяния, он просто падал назад, тяжело соприкасаясь с полом, и стеклянными, словно у куклы, глазами, смотрел то на потолок, то на ночное небо, смотря, где и когда падал… Изо рта клубами выходил пар, его легкие дышали жизнью… пока душа неумолимо гнила. Однажды встретив на одном из своих очередных заданий искалеченного и ужасно озверевшего юношу, Дазай подумал, что это может быть интересно. Увидев Рюноскэ в ту ночь, то, как он отчаянно цеплялся за него испуганным и кровожадным взглядом… Будто дикий волчонок, клыки которого еще не так остры. Осаму впервые испытал что-то, что вынудило его не убивать этого мальчика, а попытаться сказать ему… что он не ничтожество. Дазай не понимал, почему он так и не поступил, но впервые посмотрев Акутагаве в глаза, он понял, что видит такую же чернеющую бездну, как и в его собственном сердце. Одинокую бездну в глубинах всеми оставленного одиночки… Чуе эта затея ни разу не понравилась. Зная всю сущность Дазая (ту, которую мафиози сам же и обнажал) Накахара был уверен, что тот просто убьет мальчишку. Он искренне считал, что Дазай не может любить, он не может пожертвовать всего себя для чьей-то любви, потому что все еще чего-то боится… Но, Чуя знал это, Осаму хотел умереть в чем-то таком, что вырвало бы из него все скованные льдом чувства. За такое Дазай был готов гореть не переставая, отчего и вел столь распутную и безобразную жизнь, чтобы тот, кто найдет его, увидел всю боль и страдания, чтобы увидел всю его потерянность. И Осаму ждал такого человека, почему-то продолжал ждать. Накахара понимал, что его друг обречен на печальную и одинокую судьбу, и ужасно боялся итога возможного будущего, ведь боль Осаму связывала и его, что чувствовал в своей собственной душе ужасное смятение и бессилие от невозможности помочь… Дазай не ведал, что хмурый, искалеченный внутри юноша может что-то в нем пробудить, для него это стало своеобразным откровением. Он еще никогда не встречал кого-то подобного, на кого бы обращал свой пристальный взор. А Рюноскэ был… верен всему, что говорил он, Дазай, и не осуждал его, принимая абсолютно всё. И это очевидное обожание растопило сердце Осаму, он впервые почувствовал, что пустил кого-то в свою душу, в свое сердце, тем самым доказав себе, что оно у него есть. И он поцеловал сжатые в тонкую нить губы, почувствовав желание быть еще ближе, глубже, где кровь разносила вечное тепло… Любить Акутагаву было так естественно для него, хотя он не был ни с одним мужчиной. А этого юношу искренне полюбил, возжелав сделать его своим, пусть даже на мгновения, но испытать себя еще больше, еще сильнее. И видя, с какой искренностью в своих чувствах тот отдается ему, Дазай понял, что отныне он сможет жить, жить для кого-то. Он лишился чувства страха, ведь знал, что его ждут. Только его черные глаза будут высматривать возле пирса, только его одного будут ждать, а увидев, немного зажмурятся, будто не веря, что идет именно он. А когда догадка подтвердится, то губы издадут тихий выдох, и Рюноскэ медленно пойдет ему на встречу, ожидая, когда Дазай начнет говорить. И будет слушать, впитывать в себя каждое слово. Осаму больше не чувствовал себя одиноким…

***

— Эй, ты еще здесь? Слышишь меня? — Разумеется, — голос уставший и немного надломленный. — У меня есть для тебя серьезные новости. Ты рад? — Скорее да чем нет, — почти все тот же отрешенный тон. — Дазай, я, конечно, понимаю, ты жить не хочешь и все такое, но хоть раз в день… нет, это слишком для меня роскошно. Хотя бы раз в неделю ты можешь нормально говорить по телефону? Я многое прошу? — Считай, что у меня один из приступов ПМС. Этот ответ тебя успокоит? — О, возможно, но все же нет. Может мне перезвонить попозже, когда настроение руководителя больше будет располагать к моей персоне? В этом весь Чуя. Хотя сегодня он более пунктуален, обычно от его руганей некуда деться. Шум морских волн перебивался лишь гудками сброшенной трубки. Дазай сидел на каком-то камне, слушая одним ухом эти гудки, а другим улавливая почти полный штиль. Накахара сбросил трубку. Дазай остался слушать гудки. Слезы сами подступили к глазам, хотя причины плакать вроде как не было. Просто обычный вечер, обычный телефонный звонок, обычное сбрасывание, все в характере Накахары. И просто хотелось поплакать, наедине с морскими волнами. Дазай еще некоторое время подержал телефон, не отрывая его от лица, и всем своим существом вслушивался в проклятые гудки. Все как обычно, не о чем переживать. Просто Накахара сбросил, просто… бросил, оставил, покинул, исчезнул, растворился, обидел. Синонимы этого гадкого слова так и лезли, будто нитями вплетаясь между мыслями. Бросил, бросил, бросил… — Просто… так хочется жить в свое удовольствие, — раскинув руки, выдохнул Дазай и упал спиной в песок. Пальто защитило его от влажности холодного песка, но он все равно чувствовал спиной эту зябь. Словно могильный холод. — А ведь недавно я был в раю… Чего только стоят воспоминания проведенной с Акутагавой ночи и осознание, что это далеко не последняя с ним близость в его жизни. Такая милая и уютная квартирка, в которой вещей стало больше чем прежде. Такая темная и чистенькая комната, которую даже днем можно было погрузить в ночь, забив окна фанерой и подоткнуть плотным одеялом все пороги, чтобы не слышать даже намека на лишний звук. Накрыться с головой плотным одеялом, желательно ватным, или набросать на пол не счисленное количество турецких подушек и лежа на них бесцельно смотреть на белый потолок, возможно, перед этим включив планетарий. Просто молчать, и ничего не делать… — Не чувствовать, не видеть, не слышать, — про себя прошептал Дазай, открывая глаза и смотря на небо. Закат был более чистым, чем вчера. Красные, малиновые, бледно-алые и блеклые оранжевые полоски, словно разноцветные линии художественной кисти на бледно-синем холсте. И между этим чудом расположилось солнце, на которое не больно смотреть, потому что это закатное солнце в один из самых спокойных вечеров в его жизни. Когда Дазай с тихим вдохом переместил себя в сидячее положение, первая мысль была о том, чтобы немедленно вернутся в комнату Рюноскэ. Второй мыслью было отрицание первой. Третья велела первым двум заткнуться. — Ох, — Дазай устало обхватил голову руками, чувствуя легкую дрожь на коже, — и что мне сейчас мешает поступить так, как я того хочу? Не припомню, чтобы возвращаясь к своим избранницам, я терпел подобные адские муки. Вспомнив о том, что Рюноскэ далек от слова «избранница», хотя бы потому, что он мужчина, Осаму клацнул зубами, упав обратно в песок и решив, что на сегодня с него хватит раздумий, закрыл глаза. Ему почудилось, что он лежит на холодной твердой льдине, что плавает в необъятном океане, и над его головой пролетают тысячи чаек, и каждая не лишает себя удовольствия покричать на него. Почему-то их голоса на удивление были схожи с самыми обозленными визгами Накахары… Кажется, внутренние стрелки Осаму не успели отмерять и десяти минут, как его кто-то резко пнул ногой в ягодичную мышцу. — Бастард, ты чего здесь валяешься как выброшенная на берег рыбина? Голос звучал размыто, будто издали, и из-за непривычной темноты Дазай не сразу понял кто это. — Мне не стыдно за это, — промямлил он. — Это мне стыдно! — еще более агрессивный ответ. — Я уже привык, что взгляд у тебя как у дохлой рыбины, но никак не ожидал, что найду тебя на берегу залива. Вставай! — Не хочу… «Неужели не найдется хоть одного человека, который бы ночью молча придушил меня во сне подушкой?» Дазай разлепил тяжелые веки, пока глаза улавливали отдаленные яркие огни ночного города. Уже ночь? — Боже, и до того я долго поспал, — он почесал голову и громко чихнул, — сколько сейчас времени? — Десять часов вечера. Ты почему тут валяешься? — Искал смысл жизни. — Прекрати так глупо улыбаться. Посмотри на себя, ты же весь промок от влажного песка, еще и спал на нем. А если бронхит подцепишь или воспаление легких? Так, короче, подъем, и причем сейчас же. Я отвезу тебя домой. — Накахара, не трогай меня, — неожиданно отчаянно взвыл Осаму, поднимаясь и пошатываясь. — Отстань. — Ты что, пьян? — Да не твоё дело, — отмахнулся тот, — и вообще-то трубку бросать невежливо, знаешь ли… — Осаму, — Чуя подошел к нему и как раз вовремя успел подхватить под локоть — Осаму едва ли не повалился назад, как-то неестественно пытаясь зацепится пальцами за воздух, — ты в бреду или как? Мы не разговаривали сегодня. Дазай молча уставился на него, понимая, что очертания его лица расплываются в его глазах. Огни города на удивление начали светить ярче, заглушая этим светом все остальное пространство. — А как же… как ты нашел меня? — вяло проговорил он, чувствуя, как немеют ноги, утаскивая его назад. — Эй, очнись… — Ты как меня нашел, Чуя?! Неожиданно для него самого рыжие волосы, что он держал между пальцами начали темнеть, приобретая какой-то расплывчатый каштановый оттенок, и ясность голубых глаз сменилась темно-зеленой непроглядной тьмой, что вынудила его закричать и, пошатываясь, зацепится ногой за какой-то камень. Он спиной почувствовал, что его прижимают к земле, и забинтованные запястья держат очень, очень горячие ладони. — Ты еще не забыл, как падал с моста? — женский голос звучал на удивление сурово. — Что?.. — А как ты красиво висел в петле в комнате на горячих источниках, и неожиданно дыхание восстановилось? Не помнишь? — Отпусти… — Столь кошмарные воспоминания тревожат душу? «Что происходит? Откуда она знает обо мне такое, никто же не был осведомлен, когда я уехал туда…» — Дазай? — Отпусти! — Осаму сильнее дернулся и почувствовал, как голова начинает тонуть в холодной воде. Вода вышла из берегов, и мокрый песок, словно плывун, начал затягивать его, еще живого, и полного страха тело, что изо всех сил сопротивлялось этой силе. — Отпусти!!! Зеленые глаза смотрели на него с чувством какого-то превосходства, наслаждения, даже вожделение угадывалось в этом полном осознанной тьмы взгляде. — Умирай так медленно, как только сможешь, чтобы чувство боли выжгло из тебя все попытки к бегству. Или начинай жить, сражаясь за свой покой. Мокрый смазанный поцелуй прошелся по его губам, прежде чем он догадался, что в него вдыхают воздух, пока голова уже была втянута зыбучим песком. Но страх столь страшной смерти уступил место другому чувству: тот, кто его целовал, был так же погребен под песком из-за того, что держит его, вдыхая свой воздух в его легкие. Кто-то принял его страдания и пошел вместе с ним на дно…

***

Глубокий крик потряс темную комнату и Акутагава резко вскочил, в страхе смотря на Осаму. — Дазай-сан? Осаму дернулся, широко распахнув глаза, с такой силой сжав кулаки, что ногти глубоко вонзились в кожу. — Где… где ты?.. — в испуге проговорил он. — Где ты… где же ты… — Я здесь, — обхватив его плечи руками, испуганно ответил Рюноскэ, — Дазай-сан, что случилось? Кошмар? Дазай повернул на него испуганный взгляд и замер. Очертания лица Рюноскэ были нормальными, и в слабом освещении уличных фонарей, что бились в окно, он видел и темную радужку, и светлые кончики его волос. Кохай так же замер, лишь подрагивающие на плечах Осаму ладони могли выдать его беспокойство. — Кошмар, — пробормотал Дазай, все еще не мигая, — мне приснился жуткий кошмар, где меня пожирает холодный песок. Он так свирепо затягивал меня, что даже руки, удерживающие меня, не смогли мне помочь. И тот зеленый взгляд исчез вместе с моим… Акутагава молча слушал, внимательно присматриваясь к Дазаю, понимая, что Осаму до жути был напуган своим же сном. — Он был словно реальность… — Но вы проснулись, — пытаясь придать тону хоть намек на мягкость, сказал Рюноскэ, — теперь той иллюзии нет, все хорошо. — Это было слишком страшно, — ответил Дазай, сразу же обнимая Акутагаву за талию. Его руки крепко обхватили худое тело, сжавшись на нем словно кольцами. Он увлек его в свои объятия, переманивая на себя все тепло полуобнаженного кохая, который без возражений позволил это сделать. Акутагава с осторожностью погладил Осаму по голове, пропуская через пальцы мягкие волосы, пока Дазай, все еще держал его в руках, подпирая виском мягкое бедро. Он лежал так очень долго, тяжело дыша и всё пытаясь успокоится. Ноги онемели, он это чувствовал, кончики пальцев дрожали, и он почти бессмысленно поглаживал ими поясницу Рюноскэ, пока усталость не сморила его, и он уснул в таком положении. Акутагава же, видя, что Дазай погрузился в сон, сомкнул ноги, повернув его лицо на себя. Дазай был бледен до ужаса, с подрагивающими губами и тяжело дышал. Рюноскэ чувствовал подступающую ненависть. Осаму не заметил из-за сильного страха, но он сказал гораздо больше, чем следовало. И в этом описании Рюноскэ узнал внешность той самой девушки, с которой Дазай уже имел дело и из-за которой, как думал Рюноскэ, свалился с того моста. — Если я найду её… — тихо прошипел Акутагава, оглаживая Дазаю лицо, — клянусь, я убью её. А эти нестерпимые для меня глаза принесу в качестве презента тому, кто больше всех страдает из-за неё. Если ты, конечно, не плод его воображения… Но и оттуда я выжгу тебя, обещаю. Несколько проезжих мимо дома машин яркими фарами осветили стены, бросая тени от веток на лицо Рюноскэ. Глаза того горели красным огнем, злость в паре с чувством мести подступала к горлу. Все было так хорошо, так спокойно, но даже во сне кошмары Дазая не оставляют его и он страдал. А вместе с ним это чувствовал и Акутагава, пропуская через себя все те ужасы, что мучили Осаму. Он еще долгое время не смыкал глаз, убаюкивая и лаская мягкую кожу на лице мафиози, что-то тихо нашептывая себе под нос и любуясь красивыми чертами лица своего возлюбленного. Ночь постепенно уступала место наступающему рассвету, и только когда первые лучи коснулись белого потолка, Рюноскэ позволил себе лечь правой стороной на кровать, вслушиваясь в размеренное дыхание Осаму.

***

«Почему я такой веселый?.. Почему позволяю людям видеть тень моей улыбки?.. Почему не обхожусь с ними жестоко, поскольку вижу ту правду, с которой остальные мириться не желают… И мои слова… мои слезы… мои ноты… мои надежды… мое отчаянье и… моя любовь к тебе…» Тихо нашептывая себе реалии прошлого, Дазай всматривался в рассвет. Как только Акутагава закрыл глаза, Осаму сразу же открыл свои, легонько убрал руку Рюноскэ и, вставая с футона, накрылся с головой тонким одеялом. Он подошел к окну, немного запотевшему с такой влажной и туманной ночи, и протер стекло. Первые лучи рассветного солнца коснулись его лица. Сперва, он это почувствовал, свет коснулся его забинтованной шеи. Затем же лучи ласково накрыли губы, все так же медленно поднимаясь выше, затрагивая кончик носа, темные мешки под глазами, сосредоточенный взгляд. Радужка поглотила яркое солнце, зрачки сузились, но Осаму даже не думал закрывать глаза или отводить взгляд. Он смотрел, как солнце поднимается над землей, стремясь все быстрее пересечь небесную гладь. Осаму прикоснулся ладонью к стеклу, чувствуя легкую дрожь, и тихо вздохнул. «Не первый раз мне снится подобное, — подумал он, чуть прикрыв веки, — как сложно. Я, наверное, что-то забыл, или чего-то не понимаю… Неужели моя судьба — быть поглощенным тьмой, и этот мальчик… мой бесценный Рюноскэ будет поглощен вместе со мной, быть может, даже мной. И этот человек, с длинными каштановыми прядями… Почему спасает меня? Почему сначала жестоко избивает, вводит в безумие, а затем же отдает мне своё дыхание. Я даже не знаю имени… чтобы позвать… но что мне безумно хочется сделать, так это поцеловать её под внутренней стороной колена…» При этой мысли, он в задумчивости, с легкой полуулыбкой закрыл глаза и, открыв окно, лег спиной на подоконник. Чуть съехав назад, Дазай почувствовал, как его волосы спадают вниз, а кончик одеяла торкает обнаженную кожу на затылке. Там не было бинтов, и Осаму очень любил, когда ему кусали, либо же целовали загривок. «Как прекрасно, — думал он, смотря на перевернутый мир, — если я сейчас упаду, то буду думать, что лечу прямиком в небо. Это лучшее о чем можно думать в момент гибели…» Подавшись назад еще сильнее, и лишь кончиками пальцев цепляясь за край оконной рамы, он блаженно растянул губы в мечтательной улыбке и, выровняв ноги, начал съезжать вниз…

***

правдой ли были мои стихи… правдой ли были мои чувства… правдой ли полыхали мои круги… правдой ли воспламенялся среди бури… были ли мои слова ложью во лжи… был ли я повержен горем… были ли мои чувства слабы… были ли мои надежды ложью… грустное лицо, что мелькало вдали… и тонкие, холодные пальцы… пар из губ белой ниточкой лжи, поднимаясь к небу, свергал даже бури… что мое сердце — истина мечты, что мои мысли сломались во лжи, что мои губы не излагают стихов, что мое сердце — капли и кровь…

(следующая глава будет флэшбэком)