Сияние диких роз

— Цветение вишен так прекрасно, верно, Ё-чан? «Никто никогда не произносил это имя так, как ему бы этого хотелось…» — О чем вы говорите, матушка? Цветение прекрасней всего лишь тогда, когда ветер срывает уже созревшие лепестки, гоняя их среди потоков воздуха и сбрасывая на усеянную молодой травой землю. Когда они умирают, цветы вишни, в воздухе витает запах меда и сладкой пыльцы, под закрытыми веками воскресает нежно-розовый оттенок облаков, сжигаемых восходящим солнцем. — Ёдзо, — женщина умолкает, с некой тревогой глядя на него сверху вниз, — странные вещи ты говоришь. Почему ты вдруг заговорил о смерти? Цветение вишен — это рождение всего. Любви в первую очередь. Весна прекрасна. «Для тех, кто живет, — молча подумал мальчик, опустив тяжелые веки, — ведь вы, матушка, меня никогда не любили…» Стоя посреди большого сада, почти в самом его центре, Оба, попеременно поднимая и опуская тяжелые веки, пытался всмотреться в высокую, но уже старую сакуру, что неизменно каждую весну рождала в своих ветвях прекрасные цветы. И это казалось мальчику странным, ведь все смеялись от счастья, когда на тонких ветвях распускались молодые бутоны. Но никто не плакал, когда они увядали или когда сильный порыв ветра срывал уже ослабевшие, в местах высохшие лепестки. Праздник жизни заканчивался слишком быстро, и малыш Ё-чан с большим нетерпением ждал, когда увидит налитые кровью вишни, которые ему срывали бы молодые девушки из прислуги в доме. Купаться в запахе плодов было приятней, их можно было поглотить. Он ел их, воображая, что поглощает любовь самого дерева, что подарило ему эти плоды и его бледные губы мазались в кровавом соке, стекая с уголков и капая с подбородка. «Сакура, как девушка, — думал мальчик, — когда её вкушают впервые, тоже идет кровь. Но лишь тогда, когда она позволила тебе быть единственным для неё, единственным во всем, даже в вашем самом первом поцелуе…» Поэтому с сильным трепетом всегда прикасался губами к молодым вишням, аккуратно вбирал в рот, игрался с ними языком, перекатывая их во рту. А затем же кусал, иногда натыкаясь зубами на косточку, и вот тогда, после того как он чувствовал вкус красного сока на своем языке, неимоверная жадность поглощала его и он брал руками все больше плодов, позволяя соку стекать с как будто окровавленных губ. «Оба-чан, Оба-чан…»

«Дазай-сан, Дазай…»

«Ёдзо, Ё-чан, Ёдзо…»

— Не трогайте меня… «Осаму, Осаму, Осаму…» — Пожалуйста, не произноси этого… «Дазай, Дазай, Дазай…» — Перестань... «Ха-ха-ха, мертвый Оба-чан, мертвый! Тот, кто Дазай, убил малыша Ёдзо. Да здравствует вставший на его место Осаму! Осаму, Осаму, Осаму!!!» — Хватит! — громко закричав, мафиози схватил одетого в черное человека за воротник и прижал к стене. — Как ты смеешь… как ты смеешь… — Дазай-сан, — дрожащими губами вновь обратившись к нему, один из людей его охраны трусливо смотрел на него. — Вы стояли неподвижно, сильно побледнели, и мне показалось, что вы вот-вот упадете. Простите меня, я не хотел вас пугать. С широко распахнутыми глазами Осаму застыл. Его пальцы, до побеления вцепившись в воротник, еще не успели ослабнуть, пока до него доходила суть происходящего. Вот он, находящийся в порту, время близилось к часу дня. Рядом с ним семь человек, все из его охраны. Тяжело задышав, исполнитель медленно начал отпускать его, устремляя свой взгляд куда-то вниз. — Вы плохо себя чувствуете? — учтиво спросил другой, с осторожностью вставая рядом. — Может лучше вызвать врача? Осаму не отвечал, все еще не мигая, смотря куда-то в землю. Ему слишком давило в груди, отчего-то сильно помутился взгляд. «Я устал, — думал Дазай, прижимая костяшки пальцев к губам, — так устал от всего этого. Сегодня… нет, возможно, завтра все решится и я… завладею этим призраком, я убью его. Хочу ли я его убить… Мне так тяжко от этих мыслей…» Он боялся, и с каким-то отчаянием верил, что шагает в пропасть. Вот она, с чернеющим бесконечным дном. Завлекающий его туда призрак был живым человеком, он должен был быть человеком, не иначе… — Подавай машину, — хриплым голосом произнес он, — и оповести «его» о моем прибытии. «Я должен… должен победить…»

***

…и падая, они растворяются во мне, огни бессмертного города, что расплываются за моей спиной; и падая, я отдаю себя тьме, глумящейся надо мной, и такой же одинокой; и падая, я растворяюсь в себе, теряясь мгновениями прожитых дней; и падая, я растворяюсь в тебе, глаза, что лишь скорбно провожают меня, потерявшегося в этом дне…

Вход в ненавистное ему место никогда и ни за что не изменился бы. Двери, коридор, холл, лифт, закрытый от простых смертных верхний этаж, самый последний в этом высоком дворце из холодного камня. В зауженном коридоре, что вел к красной двери, пахло какой-то пряностью, или, быть может, замшей или кожей. Ковер под ногами приглушал звуки шагов, и эта тишина, что давила на уши… Двери лифта распахнулись, Дазай мрачным взглядом оценил знакомую ему обстановку. — Добро пожаловать, исполнитель организации Дазай-сан. Его приветствовали, держа оружие наготове. Свое он сдал еще на входе в этот лифт. Никто не мог подняться к боссу даже с маленьким кинжалом, спрятанным в рукаве одежды. Хотя, вряд ли он им бы помог. Босс был не из тех, кого так просто можно было убить, даже ранить. И Дазай знал об этом, с отвращением делая те самые десять шагов к ненавистной ему двери. Еще двое людей, встретившие его возле неё, бросили на него тупой безэмоциональный взгляд. — Прошу, входи, Дазай-кун, — послышалось из-за двери, и только сейчас Дазай заметил, что она была чуть приоткрыта. Он увидел свет, струящийся через тонкую щель. Угрюмо надавив на неё руками, Осаму вошел в комнату, преждевременно задержав дыхание. Он всегда так делал, потому что это помогало ему успокоиться, хотя сейчас настроение было гаже некуда. Он с полным безразличием ступил в кабинет, пока двери за ним не закрылись. Мори Огай был не один. — Как дела? — не смотря в его сторону, босс с упоением наблюдал за движением ярко красного карандаша, что под давлением маленькой руки, сжимавшей его, портил очень важные документы. Осаму на мгновение прищурил взгляд и наконец-то выдохнул. Маленькая девочка, сидевшая на коленях Мори, была его любимицей и неизменной участницей большей половины того, что делал её так называемый опекун. Она была с ним везде, даже на кровавых побоищах, по привычке жуя сладости и после очередного шоу требуя новую куклу, коих в её комнате было бесчисленное множество. Дазай всегда с плохо скрытым отвращением наблюдал за этим ребенком, что пустыми, бездушными, словно у фарфоровой куклы, глазами, смотрела на все эти кровавые игры. А сейчас, держа в маленькой, почти крохотной ладошке красный карандаш, она исписывала кривой хираганой особо важные документы, даже не слезливо выпрошенные у Мори, а просто получив их по первому требованию. — Элиза-чан, — с выступившей влагой на глазах, заныл босс, — зачем ты делаешь это? — Потому что мне так хочется, — не отвлекаясь от своего уродливого письма, ответила Элис. — Но это были бумаги на поставку очень важного оружия, и эту сделку мне очень помог получить Чуя… Ну, девочка, давай ты будешь рисовать только на красивой цветной бумаге, что я купил тебе вместе с тем красным платьем, которое ты все отказываешься носить… Лишь произнеся имя Накахары, Мори лениво стрельнул глазами в сторону Дазая, что с еще большей яростью так же ответил ему. Словно хитрая лиса, Огай обнажил в слабой, но довольно-таки издевательской улыбке губы, зная, что девчонка бесит Осаму больше всего и, по сути, он её прямо-таки терпеть не может. Но внимательный взгляд доктора привлекло некое изменение в обычной манере поведения Дазая. Тот выглядел устало, почти не обнажая клыки. — Моя малышка, давай прервемся, — Мори с улыбкой поднялся, и Элис упала с его колен. — Эй, старик, ты что делаешь? — начала возмущаться она, забив при падении локоть. — Не видишь, я теперь ранена, и все из-за тебя! Мори, не обращая внимание, просто щелкнул пальцами, и двое хорошо одетых женщин, что очевидно исполняли роль прислуги, так же молча увели её, предлагая сладости и всячески завлекая её покинуть кабинет через потайную дверь в левом углу комнаты. Как только она закрылась, всё помещение облачилось в опасную тишину. — Я ждал тебя, — уже нацепив свою обыденную маску лживого безразличия, Мори подошел к столу. — Ты так разозлился, потому что я произнес имя Накахары? Дазай не ответил, продолжая молча смотреть на него. Исполнитель повернул голову к окну, пустым взглядом оценивая открытый ему вид и, дернув плечами, скинул с себя пальто, и оно с глухим звуком упало на красный ковер. — Я устал, Мори, — сделав несколько шагов, он остановился в трех метрах от босса, — эти события лишили меня всякого покоя и сил. Огай с интересом смотрел на него, чуть приподнимая брови. Этот человек, что стал исполнителем в столь молодом возрасте, был ему одновременно и интересен, и в какой-то степени отвратителен. Это он, тот, кто вырезал вражескую группировку, подставил бесчисленное множество людей, что пытались свергнуть власть Огая. Он, который ненавидел предыдущего босса и испытывал еще большее неуважение к новому, но в итоге все равно помогающий ему. Он, который лишь задумав месть, приводил её в исполнение самыми изощренными способами, обнажая всю ту жестокость, что клокотала в истерзанной переживаниями груди. Он, который был не способен на любовь и делал все для гибели других… Мори хорошо знал эту его сторону, потому что такова была игра их жизней. Они оба принадлежали организации, оба боролись на кровавой шахматной доске и хорошо знали, что правила игры неизменны. Либо убиваешь ты, либо убивают тебя. Мори, вопреки всей жестокости мира, не расстался со своей человечностью, а вот бездыханную душу Дазая такая бесчувственность людей, похоже, убила окончательно. Он потерял свою человечность и теперь влачился между обязательствами и ложью, которой еще пытался спасти свой разум. Поэтому, когда босс всматривался в молодое, но уже изрядно побледневшее лицо Осаму, то всегда спрашивал себя об одном и том же: «Сколько же пройдет лет, прежде чем ты окончательно погубишь себя…» Не то чтобы ему не было жалко исполнителя, нет. Он даже питал к нему некие искривленные отцовские чувства, давая безграничные деньги и власть, а так же свободу передвижения и развязанные руки. Он позволял ему делать всё, что тот захочет, взамен требуя абсолютной подчиненности и покорности в вопросах приказов, которые Дазай, к слову, принимал на себя не как бремя, а как обычную задачу, что он должен был решить и выполнить. Условия нового безумства его не волновали. На каждое задание он шел так, словно оно стало бы для него последним. Может быть поэтому, выкладываясь на полную, он с блестяще все выполнял и маялся лишь от скуки и посредственности новых сражений? Но улыбка Дазая никогда не была искренней, больше нет. Даже самый близкий друг, что исполнял в их дуэте роль партнера, не мог видеть её. — Я устал, Мори, — безразлично повторил Дазай и прикрыл глаза, — устал от себя и от этого… проигрыша. Когда Осаму замолчал, Огай невольно улыбнулся. Редко когда исполнитель использовал слово «проигрыш», чаще всего заменяя его на «задержку» или «неизвестность». Эти слова могли касаться только того, что было выполнено не в скором времени, а такого на счету Дазая почти никогда не бывало. — Мы с тобой хорошо знаем, что одна проигранная битва не имеет значения. Наша цель — выиграть войну. — Войну? — с легким, но грустным удивлением, переспросил Дазай. — Ты еще не понял, Мори-сан… никакой войны нет, мы вплелись в невозможное… — Сложно сказать, — задумчиво приложив пальцы к подбородку, Мори сел в одно из кресел. — Как поживает Чуя? Эта обстановка не слишком давит на него? — Вы же знаете, что он пережил! — уже с более угрожающими нотками в голосе, Дазай резко сделал шаг вперед. — Как смеете говорить об этом так легко? — Помолчи, Дазай-кун, — сузив веки, Мори поднес скрещенные пальцы к губам, — не мне ли знать, что сейчас происходит. Ты ведь чуть не потерял его на том складе, верно? И если бы не чип слежения, несогласованно внедренный в его тело, то возможно никто бы не успел его спасти. Разумеется, кроме того, что было рядом с ним в тот момент. Дазай осекся, нервно дернув уголками губ. Его сердце начинало бешено колотиться, стояло лишь припомнить о ситуации с базой хакеров. — Это вы отправили его туда, — зашипел Осаму, — вы, и только это ваше решение я еще пытался оспорить. Вы ведь знали о том, кто может там находится. Нет… что оно уже находилось там, верно? Игры с Токийской мафией уже принесли свои плоды, да? Вспомнив о том, как он отчаянно пытался стать заменой Накахаре в том задании, Дазай испытал ненависть, потому что многие принятые решения в тех ситуациях были согласованы только между ним и Мори. Огай улыбнулся, закрыв глаза. — Я внедрился в эту вашу игру только потому, что и сам попался, когда согласился приехать в Токио. Знал ли я тогда, что меня ждет? Нет! — Осаму, успокойся… — Если бы… — с грозным видом Дазай подошел к креслу, став позади него, и, наклонившись почти к самому уху Мори, одними губами шептал свои слова: — Если бы мне не пришлось вскрыть их базу данных, найдя архивные записи о странном эспере, что они пытались поймать, мне бы не прочистили мозги, из-за чего я все еще не могу вспомнить лицо и имя того, кто скинул меня в токийский залив, а затем же, будто смеясь, спас, притащив обратно в гостиницу. Если бы я был не так убит этими мыслями, я бы никогда не позволил вам отправить Чую изымать долги, наперед зная, что внутри уже находилась крыса, которая лишь учуяв опасность, обязательно бы стала защищаться! Ведь это была не простая крыса, я прав? Это был тот самый эспер на которого объявил охоту весь Токийский преступный мир, и чтобы поверить в это, вы отправили своего лучшего агента ради того, чтобы убедится, что сила этого существа, а иначе его и не назовешь, действительно велика. И Накахара чуть не умер, чего я вам никогда не прощу… Мори стоило больших усилий не издать звуки смеха, которые уже вырывались из его горла. Когда Дазай начинал угрожать, это выглядело так великолепно, что у видавшего виды доктора проявлялись совсем не те реакции, что следовало бы ожидать. Он восхищался Дазаем и его методами допроса, поэтому приходил в острое эмоциональное возбуждение, когда в редкие минуты их споров, Осаму медленно выходил из себя. Это было похоже на то, как лев, ходя туда-сюда вокруг раненной добычи, может начать облизывать её, дабы успокоить чувство приближающейся смерти. Дазай был похож на молодого льва, что только входил во вкус этой преступной жизни… — Но ведь мы еще не уверены, — Огай задрожал, внешне этого не показывая, — одно дело, что те токийские идиоты перешли дорогу всем кому можно, и настроили против себя тех одарённых, которые и шутки ради могли прикончить как Митарая, так и остальных пешек. Но вот совсем другое дело, когда ни одна камера не засекла эспера, что, охотясь на Чую, все время оставлял его живым, исполнив вот уже две удачные атаки. Такое чувство, будто он играется с ним, дразнит нас всех. Ничего не напоминает, Дазай-кун? «Тебя, например…» На последних словах он не сдержал свой голос и все же позволил себе нотки насмешки. Лишь услышав это, Дазай будто окаменел. — А из-за чего, по-вашему, я перестал спать ночами?! — уже обойдя кресло и став перед боссом, он едва ли не хрипел. — Именно после моей поездки в Токио вся эта хрень начала преследовать нас, и почему-то выходило так, что страдал неизменно именно тот человек, что был дорог мне! Я бы собственными руками придушил эту тварь, перед тем изрядно изнасиловав его тело и разум, Мори! Но что я могу сделать с осознанием того, что мне некого ловить, что это может быть призрак! Если эта правда действительна, и я в самом деле потерял разум, то нечего скрывать тот факт, что все нападения на Чую совершал именно я!!! Дазай тяжело задышал, упав на колени, и прижал руку к груди. Сердце болело, и это было не хорошо… — Я люблю его, — закрывая ладонями влажные глаза, Осаму склонил голову, — и от мысли, что со мной происходит всё это безумие… мне не было бы так тяжело, если бы в воронку этих событий не был бы вовлечен Накахара, только не он. Я… я лучше свое сердце вырву, Мори, чем хоть пальцем трону прядь его волос… Огай с неким состраданием слушал всю эту речь, но в отличие от Дазая ни одной мыслью не терялся в догадках. Его спокойный вид и ровный голос были тому подтверждением. Казалось, он был единственным среди них двоих, кто понимал истину. Начнем с того, что за несколько месяцев до всех этих происшествий, босс уже был осведомлен о том, что преступный мир Токио столкнулся с чем-то таким, что было похуже самого страшного кошмара. Их людей начали вырезать один за другим, ситуация становилась плачевной. Исполнители боссов начинали предавать своих вассалов, тайная информация стекалась повсюду, никто не мог понять природу этой утечки, ведь всех предателей вскоре находили либо уже мертвыми, либо самоликвидировавшимися. Они совершали самоубийство, перед тем изрядно покалечив себя, и большинство тел выглядело так, словно они рвали себя на куски, будто пытались сбежать от чего-то, что рвало их изнутри, это было похоже на безумие, никто не понимал, что происходит. А потом… неожиданно поступила информация об обнаруженной личности, что, как подозревали боссы, была ответственна за это. И это был не японец, чужак, слонявшийся по задворкам недремлющего Токио. Весь этот кошмар хорошо скрывали, не позволяя информации распространиться, но когда случаи резни достигли Киото и Йокогамы, у верхушки не было другого выбора, кроме как осветить эти события среди других организаций, прося поддержки и участия во всей кампании. И Мори, впервые за долгое время предвкушая что-то более интересное, чем обычные «повседневные» дела, решился отправить на возможный контакт Дазая, тогда еще не зная, что Осаму волей-неволей уже столкнулся с чем-то подобным в Йокогаме, сам же еще тогда не зная обстоятельств всех дел. И только тогда, когда в Токио, куда он уезжал вместе с Чуей, с ним случился странный, во всех смыслах, случай, Мори понял, что с этого момента любые действия будут совершатся лишь в пользу его организации, какой бы не была цена возможных поражений. Ведь это был эспер, что уже всем было понятно, и упустить возможность «познакомиться» с тем, кто в одиночку (возможно) совершал все эти «благие» дела было бы крайне возмутительно… Огаю не давала покоя одна фотография, которую он ранее показывал Дазаю. Папка с документами и фото, что он вскрыл перед ним не так давно, ввела исполнителя в такую панику, что тот потерял сознание, сразу же начав бредить. И тогда Мори все понял. Будучи доктором, он понимал, что даже в случае потери памяти, человек, вновь встретившись лицом к лицу с тем, что было причиной самого большого страха, внутренне никогда не забудет об этом. Те же жертвы изнасилования, понеся урон от зверства мужчин и потеряв всякие воспоминания об этом (сказывается защитный механизм мозга, при котором наиболее опасные воспоминания просто блокируются сознанием, дабы сохранить целостность своего хозяина) все равно будут испытывать страх, находясь рядом с противоположным полом. Мозг, принимая все эти сигналы, все прекрасно будет осознавать, но не позволит просочиться этой информации в сознание, дабы помешать вспомнить причину этого страха. И когда Дазай увидел одно из фото он испытал приступ паники, потому что его мозг просочил в сознание часть тех ощущений, что он испытал при встрече, как понимал Мори, с одним конкретным человеком. Разум Осаму был надломлен, и кто-то приложил к этому руки. Если зачинщиком всего этого безумия и был Дазай, то искать стоило именно того человека, что возымел на него это пагубное влияние. Нужно было искать идентичного силе исполнителя эспера, что сумел не только напасть на мафиози, но и обойти обнуление, применив свою собственную способность, а значит… Дазай, по своей великой удаче, вошел в поразительный контакт именно с тем человеком, кого ищет весь преступный мир Токио… Но даже Мори сомневался в правильности именно этой догадки, его беспокоила только фотография и паника группировок в Токио. Там до сих пор прослеживалась цепь нападений, а здесь же, в Йокогаме… открыто нападали только на Чую, к тому же сам Дазай признавал, что не уверен в себе, а зная последнего и всю его сущность, Огай понимал, что инцидентом с «Токийским монстром», как в документах всю эту ситуацию стали называть, он пытается оправдать Дазая, который и не признает, и не отрицает свою вину. Токийский монстр… Это дело не выходило за пределы его кабинета, так как числилось под грифом совершенной секретности. Ситуация положила свое начало несколько месяцев назад, и долгое время скрывалась от общего совета руководителей и их исполнителей. Но после того, как на зачистку стали посылать опытных эсперов и никто из них не вернулся живым, советом было принято решение о повторной волне охоты, и в этот раз участником всей этой бойни должна была стать Йокогама, и Мори, добровольно решив поучаствовать в этой игре, под предлогом совета отправил в Токио Дазая и Чую. Там они должны были объединить свои силы с другим исполнителем, Митараем, а после получить дальнейшие инструкции по выполнению этого задания… Все это было сказано для Дазая, опять же добрую часть истинной правды от него было скрыто. Мори не преследовал цель отправлять его в такую очевидную ловушку, но в случае возможной встречи с этим человеком, он надеялся, что сил лучших эсперов преступного мира должно хватить если не на побоище, то хотя бы на наблюдение из тени. Но Осаму, удачно скакнув на дно залива, все испортил, и больше будучи не в состоянии задействовать свою силу вынужден был вернуться, а без исполнителя, Накахаре не имели права разглашать подробности. Таким образом Митарай отправился на охоту один, взяв в помощь лишь доверенных ему эсперов… Кем же он был, этот Токийский монстр, нагнавший страха даже на вышку руководителей, Огай не знал, но по слухам этот эспер был невероятно силен, опасен и, что смешнее всего, был один. Да, это был не убийца какой-то конкретной организации, а абсолютно неизвестный человек, появившийся из ниоткуда, и никто не видел его лица. Поговаривали, что его долгое время держали в заключении именно у токийского босса, и сбежав тот начал мстить. Но Мори догадывался, что скорее всего он просто защищался, поскольку на него объявили охоту целых семь организаций, а значит награда за поимку такого опасного эспера увеличилась вдвое, а то и втрое больше начальной суммы. И, как подозревал босс, Осаму встретился именно с ним, что и повлекло за собой события коснувшиеся Йокогамы. Если эспер повлиял на Дазая именно на ментальном уровне, если исполнитель сам того не ведая пляшет по чужой указке, словно обезумевший шут, то сразу становилось понятно, почему роль жертвы досталась именно Накахаре, и почему сам Осаму не может найти виновника. Он им и был, совершенно не помня о том, что творил. Но даже если и так, кому это нужно, зачем? Какой смысл в этих грязных играх, где на кон подставился здравый ум исполнителя и его самого близкого подчиненного… Чувство было такое, словно кто-то мстит самому Дазаю, но ни одна организация не имела эспера такой силы, чтобы противостоять исполнителю Портовой мафии, даже она сама. Почему нацелились именно на Дазая? Если за бойней в Токио и ситуацией в Йокогаме стоял один и тот же человек… Была только одна причина, которая могла объяснить, почему так пристально стали изучать Портовую мафию. Тот, кто стоял за всеми этими убийствами и взрывами… был лично знаком с исполнителем, Дазаем Осаму, а значит, сам мафиози что-то скрывал. Догадок было море, истина по-прежнему оставалась где-то в тени, даже Огай не знал от чего отталкивать свои рассуждения. — Осаму, — мягко протянув руку, Мори поднял его лицо, смотря в грустные заплаканные глаза. — Ты не должен впадать в это отчаяние сейчас. — Но ведь, если это и правда был я… — Ты не можешь этого помнить, — голос Огая стал тверже, — потому что ты этого не делал. Дазай-кун, даже если твой разум омрачился душевной болезнью, ты не думаешь, что я бы знал об этом, и, помня о твоей просьбе, не допустил бы подобного… Да, Осаму, я поступил бы с тобой так же, как и двумя годами ранее с… Ми-чаном. Глаза Дазая словно прозрели, и он будто принимая какую-то правду, с чуть распахнутыми глазами всматриваясь в лицо Мори. В его голове всплыли воспоминания о большом здании с белыми комнатами, стягивающие ремни на человеческих телах, и крики, много криков. Это были воспоминания о психиатрической лечебнице, куда он вынудил Мори отправить… своего бывшего кохая. — Он здесь причем? — вновь надевая на лицо обыденность, Дазай, пошатнувшись, поднялся с колен. — Мне нет дела до этого чудовища, совсем. — Но ведь он был твоим кохаем, занимая позицию чуть выше той, которую ты отдал Акутагаве, имея похожие отношения с ним сейчас. — Он никогда не был моим кохаем, мы были… врагами изначально. И я не называл себя его сэмпаем, никто из нас не был выше друг друга, мы… выросли в одинаковых условиях. — И он тоже был из великой благородной семьи, которая, в отличие от твоей, не пала так низко, да? — Мори, — глухо отозвался Дазай, намереваясь как можно скорее покинуть кабинет. Этот разговор начинал затрагивать то, что непременно разбудило бы в нем ненависть. — Ты не можешь так легко говорить о том, что в свое время стало для меня смертью. Не можешь. Дазай отвернулся, уже подойдя к лежащему у выхода пальто, и наклонился, чтобы поднять его. — Акутагаву ты тоже вовлек в эти интимные отношения, Дазай-кун? Осаму застыл, не понимая смысла услышанного. Когда же он осознал, то удивительно медленно обернулся на Мори, и лицо его исказилось от нечеловеческого гнева. Глаза безумно сверкали и были широко распахнуты. — Что ты сейчас сказал? Удивительно низким голосом прошипев это, Дазай почувствовал, как пряди его волос упали на правую часть лица, почти полностью закрыв её. Он чувствовал, что еще минута и все может закончиться. Не для него, разумеется. — Ах, просто шутка, не заводись, — беспечно взмахнув ладонью, Мори весело улыбнулся. — Но ты ведь не будешь отрицать, что до такого состояния Ми-чана довело то, что именно ты позволил так близко приблизиться к себе и дать надежду на то самое, ну, что зовется любовью… — Он не знал, что такое любовь, но хотел отнять у меня то, что я еще способен был полюбить, поскольку на его чувства я не ответил так, как он того хотел. — Ну, ваш союз был даже опасней чем твой нынешний с Накахарой, ведь тот не делал попыток остановить твою жадность, а Чуя еще пытается удержать тебя от того темного безумия, что тяжелым бременем болтается между твоих плеч. Неожиданно Осаму расслабленно улыбнулся, лениво растянув губы. — Чуя — мой ангел. «Mon Ange», если точнее. — Это французский? — Oui, — опасно скосив взгляд, Дазай надел на себя пальто, как обычно набросив его на плечи, — а единственное бремя, что я несу, является жизнью, которая меня убивает. — Будь осторожен, Дазай-кун, — Мори облокотился об кресло, весело склонив голову, — не сегодня завтра что-то может случится, и Чуя… твой дорогой и любимый Накахара уже не сможет выбраться из опасной воронки, созданной уже собственной тьмой. Существует ли тот загадочный эспер или нет, мы не знаем, но факт того, что нацелился он именно на Накахару, пугает даже меня, ведь ты единственный кто способен подойти к нему так близко. Я связался с нашими токийскими товарищами, и они сказали мне, что загадочный эспер был пойман, как раз в Токио, где в последний раз побывал ты, добыв мне те важные сведения. И знаешь, что он сказал? — Что?.. — Что ни о какой Йокогаме знать не знает, и Токио он ни разу, ты слышишь, ни разу не покидал. Это подтвердилось. Хотя, есть такая возможность, что люди того токийского мусора поймали совсем не того, поскольку способность преступника они отказались описывать, но они так настаивали, передавая мне эту информацию по телефону, и, скорее всего, они поймали не того… — Мори… — голос Осаму задрожал сильнее, чем если бы он произнес его имя через подступающие слезы, так сильно он дрожал. — Меня… кто-то… Меня кто-то подставляет, как ты не можешь этого понять?! Огай, учуяв слабость во всем существе исполнителя, скосил на него недобрый, еще более подозрительный взгляд. За все четыре года настоящей службы Осаму, такое громкое плачущее отступление он не видел еще ни разу, если не считать их личного разговора на тему Чуи, о котором Мори, как бы намекая, пообещал «позаботиться», в случае если Осаму покинет мафию. Но сейчас, видя, что прежде манерный во всем и всегда исполнитель от отчаяния лишь отступает назад, Огай неожиданно почувствовал, как непонятной природы смех подступает к горлу. Чтобы кто-то мог хотя бы частично так напугать Дазая… это просто смешно. И Огай понял, что кто бы это ни был, но он изначально знал, какие у исполнителя были слабые места, и бил именно по них, еще и в такой жестокой форме доводя юношу до полного безумия. Об этом могли узнать лишь по одной единственной причине — в свите исполнителя был предавший его человек… Едва стоя на дрожащих ногах Дазай выбежал из кабинета, под громкий смех Мори, что расползался по стенам узкого коридора. Нервно нажимая на кнопку и наконец-то вскочив в лифт, Осаму прижался к стене, обливаясь холодным потом, и часто дышал, пытаясь угомонить будто свихнувшееся в его груди сердце. Смех Мори еще долгое время отбивался громким эхом среди мыслей в его голове… «Болен ли Осаму?.. — спустя минуту, всматриваясь в панораму за окном, думал Огай-доно. — Мне, как развращенному уму, это очевидно… Но в отличие от всех его предыдущих нападков, этот случай чем-то меня беспокоит, он будто фальшивит наличием такой простоты в этом выводе. Все происходит так, чтобы я сразу же подумал: „Да, его безумие вновь взяло над ним верх“. Но, размышляя об этом лично, складывается впечатление, что всё происходит снаружи, а не внутри Дазая, источник не в его голове, а в чем-то другом. Однако, этот мальчишка сам себе опасен, что уже говорить о других. Но, если это все же не он, то кто мог прознать о его самом слабом месте, о Накахаре, и самое главное, как ему это удалось? Становится все больше интересней…» Огай помнил насчет мысли о возможном предательстве, но никто никогда не видел этих двоих в таком свете, чтобы именно Чую можно было увидеть слабым местом, брешью во всем существе Дазая. Тот сделал так, что они часто ссорились, практически не сталкивались среди многолюдья порта, да и вообще не пересекались, если в комнате или здании было больше трех человек. Дазай с самого их знакомства боялся за жизнь Чуи, потому что понимал законы теневого мира, понимал, что с учетом его «роста» в мафиозных делах, проигравшие могут и будут вести на него охоту, а поскольку кроме своей жизни у Дазая больше ничего не было, то единственной ценностью, пусть даже в качестве возможного заложника, могли стать любые приближенные, друзья, кохаи… И Дазай боялся именно этого, но только сейчас Огай понимал, на чем именно строился настоящий страх Осаму. Интересно, знал ли Акутагава о том, что до него у Дазая уже был настолько же приближенный подчиненный, который в свое время, в хорошем смысле этого слова, свел его с ума… — Из-за нестабильности твоего разума, из-за постоянных терзаний в сердце, и потому, что ты так жаждал обрести свою «человечность», страх потери начал сдавливать твое горло. Не смерти Чуи ты боялся, а того, что в свое время именно ты мог стать тому причиной, ты просто не смог бы с этим жить. И вот теперь, когда твои руки уже в крови, ты терзаешься мыслью о предательстве, которое, как ты думаешь, уже совершил. Осаму, почему же ты не видишь, что кто-то намеренно сводит тебя с ума, беря в расчет именно то, что ты не можешь сопротивляться себе же, своим демонам… Если ты погонишься за фантомом, а не за человеком, всех, кто будет рядом с тобой, ждет неминуемая погибель, если конечно тот, кто развязал эту охоту, не проявит столь редкое в наше время милосердие. Но все же… Это мужчина, или может быть… женщина? Нет, не может быть. Ни одна женщина на такое не способна, тем более если речь заходит о чем-то, что напрямую касалось бы Дазая. Я не могу… нет, мне действительно трудно поверить, что хоть кто-то из представителей «слабого» пола способен нанести ему хотя бы малейший вред. Ведь он… Да к чему эти мысли, если на его жизнь покушались наемницы, с которыми он, право, смешно же, вступал в связь, а на утро без какого-либо стеснения вызывал зачистку, чтобы избавится от тела. Что было у него на уме, если он так беспечно открывал себя в самом слабом месте, не боясь того, что после всего произошедшего между ними он может даже не проснутся. Но этот случай особенный… Эспер явно перевешивает понятие «наемный убийца», скорее он… каратель, будто сама смерть следует за ним, влеченная такой немыслимой силой. Не Дазай причина всем этим событиям, они положили свое начало задолго до их возможного контакта. И, исходя из всех моих умозаключений, я почти уверен, что, как бы Дазай не старался вскоре ему будет поставлен шах и мат. Мальчики, я надеюсь, что вы простите меня за это, но без приманки, роль которой я вам отвел, мне не удастся поймать это существо быстрее, чем бы это сделали звери из Токийской мафии, ведь если эспер так очевидно не желает убивать вас, имея для этого все необходимое, вполне логично было бы задуматься о том, что вас уже начали для чего-то использовать, и вы живы лишь потому, что кому-то это выгодно. А значит… следующий удар будет нанесен лично Портовой мафии. Уж если мой лучший исполнитель так легко проигрывает, то дело придется взять в свои руки, или же напомнить Дазаю о том, кто он и чем является в нашем теневом сообществе. Ни один монстр не способен сравниться с тобой, Осаму, ведь ты само воплощение мстительного дьявола, столь ярко сияющего в своем падшем свете. Но, кто же мог знать, что дорогу тебе перейдет такое же существо, за исключением, пожалуй, что этот дьявол будет «благородным». Мстительный дьявол и дьявол благородный… Кто же победит? Наверное тот, чья любовь к своим одержимостям будет сильнее… Понимая, кто является той самой «одержимостью» Осаму, чья потеря способна вывести его за грань безумия, Мори закрыл глаза, с теплой улыбкой достав из кармана брюк маленькую полароидную фотографию, чуть помятую и явно старую. На ней, упираясь спинами в столб дерева, сидели два мальчика, один из которых затрагивал ногой костыль, а другой уже носил шляпы. Но Огай не мог знать то, что под смертельный удар попадут сразу два сердца Осаму, одно из которых билось в груди его кохая. Если одна потеря и могла вынудить исполнителя выпустить свой реальный потенциал наружу, лишив всякого чувства меры в своем отмщении, то две потери одновременно просто разорвали бы его душу в клочья, чего Мори, несмотря на все продуманные ходы, предвидеть не смог, и чьей-то жизни за это придется заплатить…

***

ты, преследующий меня во тьме… ты, бросающий мне в лицо любовные письма… призрак, чей облик я вижу в ночной мгле, тот, кого я все еще не слышу…

— Есть два вида воспоминаний. В первом случае, тот, кто потерял память и вновь обрел её, видит события прошлого так, словно ему о них рассказали, поведали, словно в старой сказке. Он понимает и принимает это, но на уровне эмоционального восприятия почти совсем не реагирует, потому что история на то и есть история, чтобы словно с документом ознакомится с ней, провести анализ, сделать выводы. — Ты явно преувеличиваешь, — тонкие губы с интересом поглощают отрезанный кусок сладкого шоколадного рулета и непроизвольно облизывают уголки языком. — Ну, а что там со вторым видом? — Так я к этому веду, — с улыбкой отвечают другие губы, изогнувшись лишь левым уголком. — Во втором случае воспоминания проходят через твое сознание так, что ударная волна страха пережитых событий просто топит тебя, очень сильно воздействуя именно на эмоциональную сферу восприятия. То есть, эти воспоминания могут быть даже не твои, но страх, посеянный ими, может сдавить тебе горло и поселить внутри тебя даже душевное заболевание. Я долго думал над этим… А что если бы кто-то был способен накладывать на психологический фон человека поднятые из дна человеческой личности кошмары, которые мы и сами себе открыть боимся? — Хочешь сказать, что, даже получив в свое распоряжение абсолютно чуждые мне страхи, я буду дрожать от ужаса? — Дазай, в мире много людей, которые боятся или не боятся темной комнаты. Я думаю, что если в этот пустой ящик с гробовой тишиной посадить кого угодно, страх одинаково пройдет через его тело, потому что твое воображение начинает работать именно так, как того хочет сложившаяся ситуация. А воспроизвести страх легко, тебя нужно лишь подтолкнуть к нужной двери и, закрыв внутри, наблюдать за реакцией. — Потому что человек слабый и предсказуемый, да? Дазай медленно процеживает свои слова, лениво улыбается, но глаза при этом сверкают особым хищным оскалом. Он поднимается со своего места и направляется прямо к большому кожаному креслу, откуда на него пристально смотрит пара черных, словно угли, глаз. — Потому что слабый, да… — отвечают губы, что лучились уже довольной улыбкой в царящем полумраке. — Потому что предсказуемый… потому что хочет быть слабым. Иди сюда… Осаму чуть склоняет голову, взбираясь на чужие колени. Сегодня они оба одеты одинаково, как викторианские мальчишки: короткие, доходящие до середины бедра кашемировые бриджи цвета темного шоколада, высокие носки (чулки) со специальным ремешком для закрепления чуть ниже колена, простые школьные ботинки, белая рубашки и подтяжки, одну из которых Дазай смело спустил с плеча, чтобы растянуть воротник. Было немного жарко. — Ми-чан… — Осаму тяжело выдыхает, испытывая трепет. — Расскажешь сказку на ночь? — Хочешь спать? Юноша немного медлит с ответом, и прежде чем что-то произнести отворачивает лицо: — Да… Тот, к кому он обращался, лишь потянулся ладонью, с интересом прикасаясь к коже на щеке. — Мне ведь вчера исполнилось четырнадцать… Мы же одногодки, да? — Ты сказку мне расскажешь? — угрожающе нависнув над ним, Осаму широко улыбнулся, показывая белые зубы, и как-то лениво посмотрел, больше даже томно, сузив наполненные усталостью веки в облачении пушистых ресниц. — Ты же все равно младше меня считаешься, да? — Это значит, что в очередном раскладе наших будущих должностей, я начну свой путь не иначе как твой кохай? Дазай с интересом смотрел в чужие глаза, испытывая внутри какую-то томную негу, будто действительно очень сильно хочется спать… — Я дождусь своего драгоценного рассказа на ночь? — склонив голову, спрашивает он. — Сказка, рассказанная тобой, сделает мой сон легче, как и мысли поутру. На такие его слова ему отвечают уже более смягченным взглядом, и не торопясь лениво зарываются пальцами в каштановые пряди. — Я люблю тебя, — отвечает Ми-чан, касаясь кончиком носа шеи Осаму. — Спи… Последний светильник гаснет, потревоженный точным движением пальцев, и в окружающей темноте место зрению уступил слух, что жадно ловил тяжелое, преисполненное еще юношеским нетерпением дыхание двоих…

***

Как он все испортил, как же он тогда всех погубил… Чуя с неким чувством ненависти и даже гнева вспоминал те кошмарные два года, что послужили основным толчком для и без того сломленной души Осаму. Этот бастард, этот проклятый демон, что высасывал из него человечность, который шептал ему о том, как он прекрасен, но при этом подталкивал в пропасть черного греха, где полыхала его собственная душа. Было в нем что-то от падшего ангела, что на лицо и не демон вовсе, но сущность свою давно потерял. Так сильно горел одиночеством, что вовлекал в эти проклятые воды и других, заманивая сладким пением, будто мистическая сирена. Его глаза, такие же черные, как и его душа… и без намека хоть на искру света, лишь одно отчаяние, похоть, жадность, страх… И Дазай его полюбил, проникся к нему и стал одержим. Это шокировало всех, но Осаму выбрал его, разрывая свою связь с Накахарой еще больше. Последний не верил в то, что происходило, ведь они были так близки, так много пережили, так глубоко открылись друг другу… а затем, после единственного на тот момент поцелуя, Дазай начал сжигать себя, начал отходить еще дальше, боялся и страшился всего, что с Чуей было связано. И вот тогда, на грани безумия, когда он почти прыгнул с той платины, появилось существо, принявшее облик человека, с лицом настолько прекрасным, что видавший до того виды Осаму остановился и… подружился с ним. Кошмарные два года, за которые он испортил себя до такой степени, что даже Мори забеспокоился, просил Дазая вернуть свою дружбу с Чуей. Дазай лишь смеялся и возвращался к тому демону, что прожигал своими глазами всех, а Накахару даже сильнее, потому что ненавидел его, потому что считал его помехой и соперником. И даже пытался убить его, подходя к этой затее с огромным возбуждением… — Звезды… — шептал Накахара, лежа на спине. — Как они красивы, как прекрасны. Они — сияние в глазах бога. А бог… это небо, ночное небо. Красиво… Я знаю лишь, что люблю тебя… — Не любишь… Люблю… — И в дыхании бесконечном, и в сломленной душе; как рьяно бьются птицы, взмахивая крыльями в темноте. Чуя поднял тяжелые веки. Ему казалось, что он видит сон. Вокруг была лишь наполненная звуками темнота, словно кто-то играл на рояле. Он не понимал, откуда посреди леса может быть рояль. Да и воздух был каким-то по-особенному теплым, ласковым, нежным. Угадывался запах каких-то цветов, какой-то сладкой пыльцы, может даже малины… Осенней малины, с выдержанным соком, пьяным вкусом зрелости, что достигла своего самого высокого пика. Ему однажды давали попробовать малиновое вино, именно его вкус он ощущал на своих губах… — Мне так радостно, что ты пришел ко мне, что вернулся. Ты счастлив? Чуя не мог ответить. Тишина из звуков клавиш так завораживала, что он казался себе опьяненным этой музыкальной стихией. Музыка… Он никогда не умел играть на чем-то, только Осаму со всей отдачей своей болезненной души мог отдаться музыке, мог отдаться её звучанию. Он играл на рояле, и именно его звуки слышал одурманенный запахами ягод Накахара… — Что бы ты хотел сделать перед смертью, Накахара Чуя? Мафиози не ответил. Ему едва удалось приподнять руку, нащупать чьи-то ноги, вернее колени, его рука поползла выше. Он повернул голову влево, видя сомкнутые бедра. Кто-то полулежал рядом с ним, находясь на боку, а он сам прижимался макушкой к чужому животу. Все еще сладко, все та же сладость на сухих губах… — Хочешь, я почитаю тебе стих? — рука без перчатки начала гладить его по голове, пальцами играя с длинными локонами. — Он мне принадлежит, но ты можешь взять его себе. Хочешь? Чуя бездумно кивнул, пытаясь бороться со сном. Тот, кто был рядом с ним, начал читать рифмованные строки, делая это медленно и размеренно. Но эффект получился совсем иным: вместо того, чтобы вслушиваться и понимать, Накахара лишь сильнее расслаблялся, ровный спокойный голос вгонял его в сон, навеивал какую-то печаль, ласкал и успокаивал, касался дыханием уха и скулы.

…и пусть весь мир, и вся душа, все мое тело, и каждая слеза в мольбе о том, как грустно полыхать в своей надежде, как грустно потерять свою любовь…

Недолгая пауза, а затем вновь возникший, будто из темноты, голос: — Ну как? Сухой язык едва отлип от неба. — Красиво… — едва проговорил Накахара, цепляясь расплывчатым взглядом за звезды, что мерцали где-то очень далеко, но он все равно бессознательно тянул к ним руку, пытаясь поймать, как ему казалось, пролетающие кометы за хвост… Не бойся, все хорошо. Я рядом… Рядом с ним что-то шелохнулось, точно осенние листья потревоженные порывом ветра, и теплая волна накрыла мафиози, окутав паутинкой мягкого бархата, коснувшись этой нежностью холодных губ. Поцелуй, еще поцелуй. Такой мягкий, такой теплый и искренний. Когда-то его уже так целовали, причем два разных человека. Одного он называл братом, а другой… вместо лба и щек предпочел губы, ставя такую ценную дружбу в столь опасное положение. — Знаешь, мне бы хотелось делать это с тобой иначе. Как говорил твой друг, с кишками и кровью. Но уж слишком его душа изнежена для подобных зверств. Он не делает, и я не буду. Лучше стану гладить тебя, утешать и целовать. А хочешь, даже полюблю… Эта любовь, о которой рассказывал какой-то призрачный голос, коснулась шеи, расстегнула две первые пуговицы рубашки, лизнула ключицы, вплетая ладонь куда-то под тонкую ткань. — Я никогда… — слабым, чуть дрожащим от слез голосом, отозвался Накахара. — Я никогда не хотел именного этого, не с тобой… Осаму. Движение руки остановилось, Чуя распахнул заплаканные глаза. Он видел перед собой размытое очертание облика, что, судя по всему, внимательно смотрел на него. — Ты никогда не хотел любить меня? Вопрос был задан с неким удивлением, легкий интерес проскальзывал в звучании чужого голоса. — Хотел, но не так. Ты же… как брат мне, как брат… Роднее никого на свете не было, и я никого не любил сильнее, чем его. А к тебе привязался. Прости за это… Тень колыхнулась, пытаясь выдавить из себя запоздалый ответ. Неожиданно очень резко Накахара протянул вперед руки, цепляясь пальцами за, как ему показалось, волосы, и тень тихо зашипела, подавив более громкий крик в своем горле. — Не дай мне умереть так просто, чтобы наша с тобой дружба не стала лишь бессмысленно проведенным временем, — с хрипотой в голосе, прошептал Накахара. — Не убивай меня своими руками, Дазай, не убивай. Иначе… я так и не увижу, как ты… как ты… станешь хоть чуточку счастливей. Я… так сильно хочу это увидеть, твою улыбку, что своей искренностью рассеет мглу твоего одиночества. Не убивай меня до этого события, не убивай… Он потерял сознание, размыкая пальцы, что запутались в длинных прядях. Другие руки, что придерживали его, не дали телу упасть, хоть это было несколько тяжело. «Так ты боишься не смерти, а невозможности увидеть счастье монстра? Какие странные чувства ты испытываешь к людям, Накахара Чуя…» — Всё будет хорошо, ничего не бойся. Скоро... скоро все закончится, вот увидишь, это не будет больно, не страшишь этого... Чуя в последний раз почувствовал, что его кто-то невесомо поцеловал в лоб. Тень улыбнулась, потом громко расхохоталась. Но это был такой печальный смех, что даже сухие ветви зловеще скрипнули, всколыхнувшись от сильного и холодного ветра. Погода не менялась, на дворе по-прежнему лежал холодный снег. «Видя такую самопожертву, я уже не могу поступить иначе, — думала тень, в который раз беря безвольное тело под мышки, таща его к стоящей неподалеку машине. — А как легко он пришел сюда, как легко поверил, что вокруг царит весна, и он лежит вовсе не на холодной земле, а на теплой сырой травке… Боже, ну и что мне с этим делать?» С невероятным усилием запихнув тело на заднее сидение машины, тень тихо, насколько могла, захлопнула дверцу, остановившись лишь тогда, когда руки коснулись руля. Сзади послышалась трель телефона, Накахара безвольно оскалился, впитывая в себя громкие неприятные звуки. — Ну кого недобрая принесла? — пошарившись в карманах мафиози, телефон наконец-то оказался в чужих руках. — О, как раз тебя и ждали, главная фигура в шахматной партии. Тень улыбнулась еще шире, дерзковато дернув бровью. Приняв входящий вызов, рука бросила телефон на переднее сидение, чтобы шум мотора и саму поездку было очень хорошо слышно тому, кто звонил. На экране телефона яркими черными буквами высвечивалось имя, владелец которого находящимся в машине был очень, даже очень хорошо знаком. — Хорошо ли ты слышишь меня, Дазай Осаму? Кавалером на сегодняшнюю ночь для Чуи ты уже не станешь…