Сияние диких роз

Мой дорогой, мое несчастное создание. Мой светоч, свет в ночи. Мое милое дитя, моя немыслимая кара, луна моя, что не дает погибнуть в сердце тьмы… Мысли мои так суровы и небрежны, что порой я забываю самого себя и в панике отчаянно ищу тех, кто мог бы мне напомнить, кто я такой. Я чувствую… нет, я испытываю неимоверное желание обнять тебя, прикоснуться, как это бывало раньше, когда я просил разрешения коснуться тебя хоть немного, мне даже хотелось умолять. Хотелось — и умолял. Хотелось — и я просил. Ты знаешь, о чем я говорю, ты знаешь, о чем я тогда шептал… Знаешь только ты, больше никто… неужели та часть тепла, что я храню в своем сердце от наших совместно проведенных дней, тает так быстро, что я не успеваю понять, как это происходит… мне не хватает твоего присутствия, твоих взглядов, твоих бездонных черных глаз. Они затягивают меня, я теряюсь в их опасном сиянии, теряюсь в тебе, в твоем голосе, в твоих тихих, но честных словах. Я и сам теряюсь, я пленен, поражен тем, как меня влечет к тебе. Даже написав эти строки я не могу успокоиться, так хочу увидеть тебя, потому что… вновь теряюсь в этом безумии, оно охватывает меня, я не могу выносить этого одиночества. Я замерзаю, ты понимаешь? Я замерзаю так быстро, что кровь моя не может полностью оттаять даже когда я рядом с тобой, и острые ледяные иглы, что еще остались во мне, ранят мое сердце и мою плоть. Я буду умолять тебя о нашей встрече, если ты неожиданно захочешь отказать. Потому что… все, чего я желаю сейчас — быть рядом с тобой.

Письма Акутагаве

***

Нежные слова, слова от сердца, всегда будут произнесены тихо; Слова гнева, возгласы ненависти будут громко озвучены, ибо тот, чей голос усмирить не можем, нас не слышит, оттого и кричит, разъедаемый чувствами страха, непонимания и отверженности…

Слабое мерцание свечи полыхало в его глазах. Дазай, что скорбным, вопрошающим взглядом следил за подрагиванием сине-золотой слезы огня, внутренне недоумевал и пытался сохранить столь редкий для него покой. Сидя в кресле своего кабинета, ощущая за спиной надвигающуюся бурю, Осаму чувствовал холод, что все сильнее подступал к его сердцу. В кабинете горели ночники, немного, и самым сильным источником света, что был приближен к его лицу, была свеча, невесть откуда добытая на поверхность стола. Смотря на её пламя, Дазай беззвучно шептал вопросы, мысленно что-то себе отвечая и чувствуя невероятную горечь от жестоких, но предсказуемых ответов. Опустившись правой стороной лица на поверхность стола, он слепо вел свой взгляд на свечу, которую поместил внутрь старого канделябра лишь с одним отверстием для свеч. Узоры виноградных лоз, что оплетались вокруг ножки, напоминали ему о запахе винограда и вина, о долме, которую делают из виноградных листьев; зеленых и темно фиолетовых цветах, о летней неге и осенней тоскливости, что неизменно преследовала его уже много лет. Смотрел и вспоминал былые дни, будто этот должен был стать последним. Смотрел и не верил, что можно вот так спокойно подпирать лицом стол, и, смотря на пламя свечи, чувствовать покой, что заглушал собой его внутренние крики. Он ждал. Ждал, когда кое-что произойдет, если произойдет вообще. Его лицо в этот момент казалось каким-то обреченным, и тишина, царившая вокруг, нисколько его не тревожила. Он, должно быть, так и уснул бы, если бы в дверь не постучали, и хотя явно не услышав его приглушенное «Войдите», все же открыли их, входя внутрь. — Ах, ты всё же пришел, — слабо улыбнулся Осаму, узнавая во взгляде черных глаз столь знакомую ему тьму. — Я ждал, хотя ранее сказал, что ты можешь не приходить. Рюноскэ никак не отреагировал на его слова, по крайней мере его лицо осталось таким же спокойным, как и всегда. — Разве мог я не прийти, после того как нашел у себя в постели тот темный конверт цвета карамели, внутрь которого вы вложили столько… теплых слов. — Слов? — наконец-то подняв голову, Осаму почувствовал, что вся кожа на правой стороне лица будто онемела. — Я вложил туда душу, Акутагава. Я никому никогда не писал подобных писем. Только тебе… Рюноскэ почувствовал, что услышанное им что-то надломило внутри, ломая некий стержень, что в крепкой хватке держал его в здравом разуме. Ему сразу же захотелось вновь попасть в объятия Дазая, но своей извечной нерешительностью, когда дело касалось подобного, он не мог вынудить себя сделать эти шаги, что привели бы его к желанному. Дазай видел это, но не злился, не чувствовал гнев от подобной неловкости кохая, потому что… это был Акутагава, и именно таким он его и любил, именно таким он знал его и еще долго будет знать, если их «мирная» жизнь чуть продлит моменты близости, делая их длиннее тех коротких ночей, когда можно было бы быть вместе, забывшись друг в друге от всего мира. — Я сказал тебе не приходить, потому что хотел, чтобы ты набрался сил, — внезапно сказал Осаму, на что Рюноскэ сразу же насторожился. — Набрался сил? — повторил он, чуть нахмурившись. — О чем вы? — Я не говорил тебе о своих планах, потому что не счел нужным посвящать тебя в них слишком рано, — подперев рукой подбородок, Дазай задумчивым взглядом сверлил стол. — Но, чувствуя в сердце тревогу, не мог не оставить тебе то письмо. Я, знаешь… все чаще понимаю, что мне одиноко без тебя, как-то так… Что ты об этом думаешь? Он поднял на него взгляд, с явной решимостью впиваясь глазами в другие глаза, что были широко распахнуты, а губы немного приоткрылись. Казалось, что Акутагава смутился, но его лицо редко краснело, за исключением того, когда он задыхался от кашля. — Это смущает тебя, верно? — встав со своего места и обойдя стол, Дазай начал медленно подходить к нему, ожидая, что Рюноскэ отступит на шаг. Однако Акутагава не тронулся с места, продолжая смотреть точно Осаму в глаза, пока он не сократил расстояние между ними до минимума, с уже явно определенными намерениями подступая ближе. — И я тоже тебя смущаю… Удивительно тихо произнеся это, Дазай приподнял кохая за подбородок, прикоснувшись к нему своими холодными пальцами, и мягко поцеловал, чувствуя сухие обветренные губы. Ему это понравилось, и он решился поцеловать его сильнее, чтобы другие губы стали мокрыми, чтобы его собственные раскраснелись. В тишине кабинета любое движение, даже самое незначительное, имело свой определенный звук. Шорох ткани, когда они медленно обнялись, отчего их одежда стала скользить друг на друге; легкий, едва слышный скрип туфель, когда Осаму одной ногой стал между ногами Рюноскэ, но не касался его уж совсем интимно, просто следуя привычке быть намного ближе. Но самым желанным звуком, казалось, был тот, когда пальцы вплетаются в чужие волосы, когда оттягивают их, когда поцелуй становится мокрым и смазанным, когда темнеет в глазах, когда совсем не хочется открывать их… Именно тишина позволяла услышать эти звуки, они не разбавлялись ни лишним шумом, ни гулом толпы, ни другим голосом… Единственное, что могло стать помехой, это слишком громко бьющееся сердце, и легкий, ощутимо сдерживаемый полустон срывающийся с губ, которые больше не были сухими, которые раскраснелись, пока внутри распалялось что-то невообразимое, от чего тело обмякало в руках поддерживающих его за тонкую талию. — Ты не можешь себе вообразить, как я хочу сбежать от всего этого, — шептал Осаму, теряя свой голос где-то в области шеи кохая. — Как я хочу, чтобы все это исчезло, чтобы я был далеко, чтобы ты лежал рядом со мной, и я мог чувствовать тепло и запах твоей кожи. Мне мало этих коротких поцелуев, мало этих объятий. Я хочу больше, я слишком многого хочу… Он начал что-то неразборчиво бормотать, целуя чужую кожу, иногда кусая её, не сильно, но иногда это чувствовалось болезненно. Рюноскэ, иногда открывая глаза, видел, как двигалась чужая макушка, как тяжело дышал Дазай, как его собственное дыхание становилось горячее. Он начал потеть, предвкушая что-то более тяжелое, но когда Осаму неожиданно остановился, прекратив свои движения, и поднял на него глаза, Рюноскэ понял, что что-то не так. — Дазай-сан? — глаза Акутагавы, чья темная радужка была столь черна, что путалась со зрачками, сливаясь с ними, когда они увеличивались, с волнением смотрел на Дазая, который в мгновение ока поник еще сильнее, явно мучившись какой-то мыслью. — Скажите, что с вами? Дазай помедлил, прежде чем с сомнением произнес: — Чуя не выходил на связь с полудня. Скорее всего, что… Он резко завис, приоткрыв губы, и быстро вытащил из кармана брюк телефон, после чего таким же неспокойным взглядом вновь посмотрел на Акутагаву. — Я позвоню ему, — быстро произнес он, находя его имя в списке контактов. — Я просил его отзвониться мне вечером, но он так и не вышел на связь. Мне тревожно от этого, потому что мы с ним договорились, что если вдруг что произойдет, он… Дазай, медленно оборвавший себя на полуслове, застыл, выражение его лица стало каменным, приложенный к уху телефон сжался пальцами, и Рюноскэ лишь завидев на его лице столько паники, не понимал, что случилось…

***

Глухой звон в ушах не давал покоя. Кожа покрылась мурашками, на лбу выступили капельки пота. Мокрый снег, что моросил в окно, сдавливал горло сильнее, чем стянутый от сильного напряжения кадык. Этот потрескивающий звук, с которым холодный ветер впечатывал снежинки в оконное стекло… Во рту стало неестественно сухо. — Ты… — веки Дазая дернулись, и он мгновенно опустил их. — Это ведь «ты»? На той стороне по-прежнему был слышен лишь гул мотора, скрип сидений, звук колес… И ни намека на проявление другого голоса. Но, будто сжалившись над ним, рука, что до этого держала руль, потянулась, прикладывая телефон к уху. — А это, видимо, «ты». Верно, мафиози? Горло Дазая сжалось еще сильнее. Царящая внутри его сознания тьма немного рассеялась, будто вдали заискрил обнадеживающий луч света. Нет, не луч. Пылинки отражающего стекла. — Зачем ты делаешь это со мной? — голос Осаму лишь пытался казаться ровным, но ему самому хотелось сжаться и подпирать спиной какой-нибудь самый дальний угол в комнате. Единственным, что его останавливало от немедленной панической атаки, был Рюноскэ, что с удивлением наблюдал за ним. — Мы с тобой не должны сейчас разговаривать, правда же? При мне ты уже умер дважды, падая с двух мостов. Почему ты еще жив? Этот вопрос отбивался в его голове удивленным тихим эхом. Почему ты еще жив? Почему ты еще жив? Почему ты еще жив? — Я не знаю, — всё, что ответил Дазай, тут же покосившись на своего кохая. Акутагава невольно дернулся. Взгляд Дазая в этот момент был настолько же безумным, насколько сильно расширились его глаза. Этот испуг в паре с гневом, отчаянием, будто на том конце сама смерть держит вожжи и управляет тем, что вот-вот должно уничтожить всю его жизнь. Дазай даже боялся пошевелиться, боялся как-нибудь спугнуть того, кто был сейчас с ним. Боялся потерять этот голос. — Верни Накахару, — приоткрыв губы, Дазай поймал ощущения того, как слезы стекли по его лицу, большими каплями бухнувшись на стол. — Не отбирай у меня то, что единственным делает меня счастливым… Как только Осаму это проговорил, Рюноскэ все понял. Человек, на которого Дазай выдал такую неестественную даже для себя реакцию, был тем, кого он так долго и скал и… боялся. — Мм… — протянули на той стороне, и Дазай мог поклясться, что чужие губы растянулись в призывной улыбке. — Его участь уже определена, потому что именно «ты» его и убьешь, как убивал до этого. — Это ложь! — закричал Осаму, резко ударив кулаком в стол. — Я никогда, никогда не причинял ему вред! — Себя ведь не обманешь, да? Вот и не лги себе. «Что?..» Разговор, судя по всему, был поставлен в такой манере, что Дазай говорил сам с собой, ведя этот опасный, со стороны оппонента, конечно же, монолог. Он начал сомневаться в реальности происходящего, и чтобы убедить себя, дрожащей рукой, как раз той, что ударил об стол, молча подозвал к себе кохая, прикладывая трубку к его уху. Рюноскэ начал прислушиваться, а затем резко помрачнел. — Там идут гудки, Дазай-сан. Всё, на этом почти оборвалось всё его благоразумие. Колени задрожали, виски сжало до сильной пульсирующей внутри головы боли, и глаза постепенно закрывались. — Я… — Осаму стало трудно говорить, он присел на край стола, выронив телефон со своих слабых пальцев. — Мне больше нечего сказать. Видимо, Чуя уже мертв… На это заявление Акутагава уже не мог молча отреагировать. — Что вы говорите такое? — обхватив лицо Дазая руками, Рюноскэ отчаянно начал смотреть в его полуприкрытые глаза. — Это же не правда, это не может быть правдой. Кто-то сводит вас с ума, водит за нос, и вы так и намерены все это оставить? Почему вы намеренно игнорируете голос разума, почему не сражаетесь? Даже если в этом всем есть ваша вина, тогда только вы и сможете все исправить, потому что никто не знает ваших методов лучше вас! Очнитесь, придите в себя, и боритесь! — Ты ли мне об этом будешь говорить? — резко схватив кохая за подбородок, глаза Осаму сузились. — Ты и дня не прожил тех мучений, что выпали на мою судьбу. Ты, который гнил лишь телом, и я, который души уже давно лишился! Ты хоть понимаешь, в какой я сейчас бездне, как сильно мне хочется умереть! Люди… Их бесчисленное множество предало меня, обмануло, кинуло мои чувства в пропасть, оставив меня со всем этим в одиночестве! Я, который пытался прощать, который так сильно любил, что потерял голову, когда предали… Ты лишь очередная пиявка, что желает испробовать моей крови… Подавись! Отшвырнув Рюноскэ от себя, Дазай схватил со стола нож для разреза конвертов и мгновенно полоснул себя по руке, ближе к изгибу локтя. — Давай же! — восседая над лежащим на спине Рюноскэ, Дазай приложил свою окровавленную руку к его губам. — Смотри, сколько крови, смотри! Хоть упейся, пока я не сдохну, пока не остыну, словно валяющаяся на обочине собака. Вы ведь все этого желаете, да?! Я чертов человек, а вы мою жизнь убиваете, высасываете мою душу капля за каплей, все мои чувства, все мои попытки любви. Ненавижу, ненавижу вас всех, горите тем же пламенем, которым горю я!!! Лицо Рюноскэ так сильно обагрилось кровью, что только глаза каким-то чудом оставались нетронутыми, и он воочию наблюдал, как терял самообладание Дазай. Эти темные сгустки уже стекали по его шее, изрядно запачкав рубашку, а Дазай все стонал и выл, другая рука уже обхватила горло, начав душить… — Так неужели моя смерть принесет вам облегчение, Дазай-сан? — прохрипел Рюноскэ, ни одним нервом не сопротивляясь. — Вы заведомо сказали себе, что проиграли, потому что уступили тому, кто ведет эту шахматную партию лучше вас, ибо он не играет честно, а вы этого не видите! Вы больше не можете оставаться в стороне и выходить на охоту лишь в тени сумерек. Если считаете себя монстром — станьте уже им, и остановитесь лишь тогда, когда голова вашего недруга будет перекатываться у ваших ног… Дазай замер, широко распахнутыми глазами взирая на весь этот ужас. Лицо Рюноскэ начало синеть, он больше не мог говорить и все так же не сопротивлялся. Даже его Расёмон не подавал и вида своего присутствия. Плащ так и не задымился… — Зачем… — пролепетал Осаму, ослабляя руку. — Зачем тебе нужно так сильно любить меня, Рю? Столько отчаяния слышалось в его голосе, что произношение показалось совсем детским, будто мальчишеским, словно это ребенок сейчас сказал. Осаму отстранился, посмотрел на свою руку и заплакал еще сильнее. — Ведь я же, я… как ты и сказал… лишь примирился… — он застыл, таким же невидящим взглядом смотря куда-то сквозь кохая. — Убей меня… Кровь с его раны продолжала струиться, Осаму постепенно терял силы. Но стояло Рюноскэ отдышатся, более четко различать очертания кабинета, как он молча подполз к исполнителю, взял его другую руку, прикладывая пальцы к ране, и вынудил зажать её. Затем же, обойдя стол, пошарил в тумбочках, нашел самую грубую повязку и так же молча присел рядом с ним, перевязывая рану, чтобы остановить кровь. — Я обязательно убью, если вы так этого хотите, — пробормотал Рюноскэ, придавая своему голосу большей серьезности. — Но только после того, как вы вытравите из своей головы эту нечисть. — Нечисть? — вяло переспросил Дазай, наклонив голову в его сторону. — О чем ты? Акутагава поднял взгляд, внимательно всматриваясь в побледневшее лицо Осаму. — Я о том, что возможно сейчас держит в заложниках вашего друга. Будь он действительно мертв, вы бы это уже поняли. Ваше сердце сказало бы вам об этом просто остановившись, даже раньше, чем разум понял бы это, понял, что Чуи действительно больше нет в живых. Ведь вы сами говорили о том, что он для вас значит, и что вы хотите его защитить, потому что он ваш друг, единственный, кто все еще смотрит на вас с неоспоримой надеждой, а местами — даже уважением. К работе вашей, или же вашей личности… неважно же, верно? Он смотрит, и в его глазах нет презрения, и это именно то, что делает вас счастливым вот уже много лет. Он жив, и это единственная правда в которую вы должны верить. Кохай поднялся с колен, подав Дазаю руку. Тот посмотрел сначала на неё, на чистую бледную руку, потом поднял на уровень лица уже свою, грязную от уже засохшей на ней крови, ладонь. — Я так уродлив, — будто смотря не в ладонь, а в зеркало, тихо сказал Осаму. — Ты понимаешь, почему я так о себе говорю? Акутагава едва приподнял уголки губ, совсем не чувствуя отвращения к этому человеку. — Вы продали свою душу за грехи, которые вознесли вас как самого опасного человека, одного из приспешников смерти в этом мире. Но, понимая, что выбор был неверен, вы раскаиваетесь, и это делает вас слабее. Но, что же это за слабость, Осаму? Не она ли воскресит ту частичку души, которая любит и хочет быть любимой? Это милосердие, на которое вы изначально были способны, просто не к кому было его проявить, чтобы почувствовать себя нужным, а не использованным… Дазай был шокирован. Губы Рюноскэ произносили ту правду, которую он сам в себе похоронил, которой стыдился, потому что считал, что пал слишком низко, чтобы раскаиваться именно так. Недостойные, плавающие в грязи, не имели право на светлые чувства, а он вопреки всему даже не пытался, а всячески любил. Потому что хотел спасти в себе то, что этот мир у него отобрал. — Себя спасти… — прошептал Осаму, мгновенно подняв глаза на Рюноскэ. — Тебя хочу спасти… те чувства, что испытываю к тебе, понимаешь? Акутагава понимающе кивнул и протянул ему второю руку. Дазай, не переставая плакать, вложил в неё свои ладони, поднимаясь на дрожащие ноги. Сейчас он видел в Рюноскэ тот немыслимый свет, которого несомненно не заслуживал, и который ему давали просто так, зная, кто он есть на самом деле. Но, так ли была похожа та сущность, что видел в себе Дазай, с той, которую видел в нем Рюноскэ? И Дазай понимал, что в других глазах он отражается иным, и благодарил за это… Две тени быстро покинули особняк, выбрав в качестве транспорта одну из самых любимых и больших машин Осаму, и любой комментарий Акутагавы, что, скорее всего, машину ждет неизбежный конец из-за возможной погони, был обрублен коротким: «Гулять, так гулять», что подразумевало собой возможность печального финала, которого вопреки всем своим прежним желаниям, исполнитель не стремился познать, не этой ночью. Дазай предчувствовал, что его будет ждать погоня и столкновение, поэтому инвентарь оружия в багажнике, и черный дьявол, сидящий рядом с ним на переднем сидении, были его личными орудиями в предстоящей битве.

***

Блики света сменялись более яркими вспышками, травмируя своим сиянием глаза, что были спрятаны под тяжелыми веками. Земля под безвольно лежащим телом будто покачивалась, тряслась и дрожала, и Чуя не понимал, что это за кровать такая, что уже долгое время беспрестанно трясет его. Ему едва удалось разлепить веки, немного обнажив белки глаз. Яркие фонари, что сменялись один за другим, быстро двигались все той же прямой линией. Он был в машине безо всякого освещения, но внутри было тепло, хотя пальцы его рук так и оставались холодными. «Что я здесь делаю?» Он, было, пытался пошевелить рукой, согнуть её, пытался дернуть ногой, но тело будто онемело, было неестественно тяжелым, а в голове плескался туман, тяжелыми клубами спадая на те же глаза. Кто-то тихо насвистывал, находясь радом с ним. Похоже, он вел машину. — Проснулся? — не оборачиваясь, проговорил незнакомый для Чуи голос. — Потерпи, уже недолго осталось. Накахара не мог понять, кто находится перед ним. Он видел только спинку сидения, и его угол обзора помог ему уловить движения рук, что сжимали руль. Парень попытался что-то выговорить, но на деле лишь невнятно прохрипел. — Ась? Что такое, что ты говоришь? А, ты и говорить еще не можешь, не трать силы. Через пятнадцать минут вновь сможешь соображать, если этот покемон не догонит нас раньше. «Игры? — было первым, что подумал мафиози, когда почувствовал, что машина ускоряется. — Я в полном дерьме…» Уже не в первый раз слово «дерьмо» он использовал в неприличном словосочетании с именем своего так называемого, как бывало брезгливо думал Накахара, друга, матерного исполнителя и главного бедствия во всей его жизни. Но сейчас, уже понемногу приходя в себя, Накахара пытался собрать осколки воспоминаний, хотя не мог понять ни какое сегодня число, ни какой день. Его будто выкинуло из реальности, и он не мо знать, как долго это происходило. — Смотри-ка, Накахара Чуя, мафиозный Чип и Дейл спешат на помощь. Действительно: стояло только Накахаре это услышать, как машина издала визг тормозов и резко сманеврировала вправо. Тело Чуи дернулось, он не мог привести в толк, как его не швырнуло на пол. А затем он понял, что его накрепко обмотали ремнями безопасности, а запястья закрепили шейным ремешком. Его шейным ремешком. «Твою мать, как я оказался в этой заднице? — возобновляя прежний пыл, пелена в глазах Чуи все сильнее рассеивалась. — Дазай, паскуда, где его носит?!» Ему так сильно перевязали ремень на бедрах, что он едва чувствовал ноги, однако ему удавалось немного сгибать колени. Машина вновь набрала скорость, вырвавшись куда-то вперед и неожиданно внезапный удар сотряснул салон, выбив стекла и наполовину войдя в капот. Того, кто был на переднем сидении, откинуло к другой дверце, и Чуя видел, как осколки стекла шуршали в чужих волосах. Дальше он против воли потерял ориентацию в пространстве и сумел разлепить глаза только тогда, когда неожиданная тишина и отсутствие качки будто разбудили его, окружив тишиной. Но ему никак не удавалось разглядеть лицо, ровно до тех пор, пока то самое сидение, за которым был человек, не опустилось и кто-то тяжело навалился на него, подползя к связанному телу. — Черт… — тихое, но раздраженное шипение затронуло ухо. — Как же он хреново водит машину!.. Давление ремней начало слабеть, Чуя мог вволю шевелить ногами. — Извините-пропустите, — и, с громкими охами и ахами открыв заднюю дверцу, кто-то начал перелезать через него, затронув коленами лицо Чуи. — Упс, пардоньте… Чуе неплохо так прилетело по лицу, он и сам начал шипеть, чувствуя раздражение. Уж если его и похитили, то содержать высокопоставленного мафиози следовало в надлежащих условиях, так он думал и злился еще больше, когда та самая дверца громко хлопнула на выходе. Накахара еще несколько секунд путался в бесконечно длинных ремнях, пока наконец, плюнув на весь мир, не задействовал силу, свернув в дугу крышу и выбив рукой ту самую злосчастную дверцу. Блаженно выдохнув, он поднял глаза вверх, все еще лежа спиной на сидении и увидел ночное небо, что почему-то было багряным, словно источая кровь. Это его улыбнуло, хотя сама улыбка была скорее грустной, нежели доброй. Последнее воспоминание тоже было связано с таким небом, значит, судя по всему, прошли не дни, а всего лишь часы. — Гребанная жизнь, — зло пыхтел Накахара, выбираясь из развалюхи. — Ого, ну ничего себе авария! Как этот водитель вообще уцелел? Он громко воскликнул, оценивая повреждения. Капот был просто всмятку, сидение водителя было загнано вперед при сильном ударе, поэтому его та откинуло. В отличие от Чуи, тот так и не пристегнулся, и только сейчас Накахара понимал, почему его так крепко закрепили. Тот, кто сделал это, вовсе не пленил его ремнями, а страховал, потому что-то состояние в которое вогнали мафиози, было безвольным настолько, что в своей полной изоляции от мира он даже бы не почувствовал как его насилуют. Хотя мозги истрахали довольно жестоко. — Так, что дальше? — приложив внешнюю сторону ладони ко лбу, Накахара резко пощупал себя по голове, делая неутешительный вывод: его шляпу конфисковали. Дернув глазом, затем же бровью, он злобно сжал зубы, оскалившись, и прокричал: — Да чтоб ты в аду сгорел, чтоб ты провалился, фетишист проклятый! — причитал Накахара, называя фетишистами всех, кто имел дело с узлами, ремнями и повязками. Дазая бы очень обидело то, что он зовет так кого-то кроме него. — Ну и, куда эта хрень меня привезла, куда мне дальше идти? Он начал беспечно оглядываться по сторонам, но пространство вокруг отсвечивал лишь один высокий фонарь. Чуя видел сухие деревья, старую измятую траву, что больше чернела, а не зеленела на этой земле. Но было одно «но», что сильно смущало его. Машина, попавшая в аварию, была, он стоял как раз возле разрушенного капота, а вот виновника аварии — другой машины — не было, что толкало на неутешительный вывод. При столкновении Чуя все же потерялся в своих ощущениях и начал «записывать» происходящее лишь тогда, когда они достались пункта назначения. Как машина могла продолжать ехать с таким раздробленным бампером, Чуя не знал, но он хорошо осознавал, кто конкретно, что было заранее условлено, спровоцировал аварию и теперь должен был лишь ждать, поэтому и был столь спокоен. — Ладно, — хрустнув пальцами, он угрожающе покосился в ту сторону, где мрачно переплетались между собой ветви высоких безлистных деревьев. — Посмотрим, куда эта шарада меня заведет. Сделав легкий шаг, он пошатнулся, чувствуя в теле слабость, но это ощущение быстро проходило. Чуя понимал, что сегодняшняя ночь не может стать еще одним провалом, очередным в его сознании…

***

«не можешь изменить ситуацию, начни получать от неё удовольствие…»

— Чудная погодка, не правда ли? Машина, что несколько минут назад покинула территорию особняка, быстро ехала по шоссе, Дазай вел её лично. И не потому, что как-то не доверял Акутагаве, требующее верного сосредоточения к делу, а потому что никому никогда не давал водить свои машины. Ездок он был так себе, из-за чего и покупал себе средство передвижения с наивысшим уровнем безопасности. Немецкие машины приводили его в восторг. — Вы ведь солгали мне, когда сказали, что на вашем счету не было ни одной аварии? — Конечно, — утвердительно кивнув головой, Дазай с широкой улыбкой повернулся к Рюноскэ. — Обещаю, что и в этот раз ничего не случится. — Обычно при подобных обещаниях появляется флаг смерти, особенно если подобное произносите вы. — Так тебе страшно? — Ничуть, — смотря вперед, ответил Рюноскэ. — Мне, собственно, все равно, как вы водите машину, хоть я и внутри. — Знаешь, — цокнув языком, Осаму немного помял левой ладонью затылок, — мне как бы нравится водить, и я стараюсь беречь свои машины, но каждый раз либо на дороге уносит, либо мою ласточку простреливают. Но хуже всего, когда оставляю её где-нибудь в городе, и на крышу гадят птицы. Видно мало мне того, что они вечно обсырают либо мою голову, либо пальто. Мне когда-то даже в глаз прилетело, когда стоял под деревом, сбивая яблоки. Это было, кажется, летом. Акутагава ничего не ответил, все так же молча слушая. — Хм, может увеличить скорость? — пробормотал Дазай, кладя ладонь на рычаг переключения передач. — Или лучше не стоит? Знаешь, мы, по всей видимости, уже близко. Смотри, как усиливается сигнал. В руки Акутагавы попало устройство самонаведения в виде небольшого пульта с экраном, определяющее местонахождение того, к кому был прикреплен датчик. — Он похож на старый телевизор, только без задней коробки и в миниатюре, — несколько брезгливо поморщился Рюноскэ, вертя его в руках. — Да, — весело воскликнул Дазай, — мой хакер изобрел его, нужно нажать на большую кнопку в центре, чтобы запустить его. Дальше высветится полная карта местности, где находится сам датчик. Чтобы узнать точное и конкретное местонахождение объекта, тебе нужно лишь приблизить изображение своими пальцами. Вот так. — Разве вы не говорили, что у вас есть другой передатчик, ну тот, что отслеживает перемещение вашего пальто. — Он деактивирован, — хмуро ответил Дазай, сузив глаза, — «крыса» съела мышку, что следовала за ним… Рюноскэ не имел опыта в использовании высокой техники, все, что он употреблял в качестве коммуникационной системы, был стандартный телефон с кнопками, отчеты он зачастую писал от руки, редко когда печатал их. Ему все хотелось, чтобы Дазай отметил его аккуратный и четкий почерк. К слову, Осаму несколько раз проводил с ним личные занятия по письму, удивляясь, как его кохай почти самостоятельно изучил не только основы, но и так далеко продвинулся в высококлассном письме. Особенно хорошо ему удавались кандзи — китайские иероглифы — и он мог подолгу выводить их, сначала ручкой, затем перешел на белую бумагу и кисть. — Так значит, он движется? — Акутагава серьезно посмотрел на небольшое красное пятнышко, что угрюмо мерцало в левой части экрана. — И причем быстро, — уже более серьезно согласился Осаму, — значит, с машины не выходили. Глупо. Если бы мне поступил такой звонок, и я бы понял, что враг разобрался в моем передвижении. Я бы покинул транспортное средство, залег бы на дно трущоб и только с рассветом двигался бы дальше. — Но знают ли они, что в тело Накахары внедрен чип слежения? — Об этом не знает даже сам Чуя, — с легким смешком ответил Дазай. — Так что даже если его будут пытать, он все равно не сможет сказать правду, потому что не знает её. — А как внедрялись эти чипы? Это больно? Дазай поперхнулся воздухом и закашлялся. Он-то знал, как именно происходила эта процедура, и какое место входа пришлось задействовать. Еще он помнил, как сильно тогда напоил своего друга, чтобы состояние «в дрова» не дало ему почувствовать всю процедуру. — Ямо тогда постаралась на славу, хотя я был несколько смущен, — залившись легким румянцем, Дазай расслабился в лице. — Ямо? — Мой хакер. Она одна из тех женщин, с которыми ни один мужчина никогда не сможет переспать. — Почему? — наивно спросил Акутагава, удивляясь услышанному. — И даже вы? — Тем более я! — громко выкрикнул Дазай, весело улыбнувшись. — Знаешь почему? Потому что она из того типа людей для которых всю радость жизни составляет работа. Ты знаешь что-то нашем знаменитом синдроме смертности на рабочем месте? Её уже не раз увозили в больницу, и она всегда убегала на второй или третий день. Порой мне приходилось удалять из её локтей иглы и катетеры, так быстро она покидала медицинское учреждение. Она, кстати, живет не в особняке, а в главном офисе, том большом центральном здании. Я как-нибудь вас познакомлю, если хочешь. — А вы давно знакомы? — Шесть лет, пять месяцев и четыре дня, — Дазай дернул рукой, поднимая запястье на уровень лица. — О, уже полночь, пошел пятый день. Она удивительный человек, её мозг подточен под все наши системы. Она могла бы взломать базу Пентагона, если бы этого захотел я. Ну, или бы ей сказали, что это невозможно. — Но почему? — Потому что, как она считает, для неё нет ничего невозможного. Ох, Рю, она вторая из трех моих самых любимых женщин на этой земле. Акутагаву немного передернуло. Первую он знал, это была Цунэко, с которой иметь хоть какие-то дела было запрещено под страхом смерти. Вторая было неизвестной Ямо, фамилию он не знал. А кто же… кто третья? Он не решался задать это вопрос вслух, поэтому лишь угрюмо впился глазами себе под ноги. — Моя мать, — тихо сказал Дазай, и Рюноскэ резко повернул на него голову, — третья женщина, это моя мать. Я не сильно симпатизировал ей, но, тем не менее, она была первой представительницей прекрасного пола, которую я знал, живя в отчем доме. Еще тогда мне показалось, что эти существа странные, местами совсем поехавшие, придирчивые и капризные, словно испорченное дитя. Дашь им сладкое — и они тут же успокоятся, перестанут плакать. Хах, да просто покорми их, и они вновь начнут обнимать тебя. Чуть позже я думал, что имею дело с коровами, и чтобы получить излюбленное мною молоко мне нужно как следует насытить их, чтобы выдоить из них нужный мне продукт. Городские коровы жрали с моих рук деньги, а те, что были попроще, просто ласкались, грелись и хотели, чтобы их обняли. Молоком, как ты понимаешь, была моя естественная потребность. Рюноскэ начал тихо шипеть, как можно дальше отвернувшись к стеклу. — Ну, я мужчина все же, — лихо начал оправдываться Дазай, наконец осознав, что сказал много лишнего, — потребности, дурь в голове, все дела. Злишься? — С чего бы? — низким голосом ответил Рюноскэ. — Я тоже мужчина, но девушки меня мало волнуют. Вообще никогда не волновали. — Зачем тебе девушки? У тебя же есть я! Было просто удивительным, с какой скоростью бледное до того лицо заалело, пока не стало пунцовым, что его владельцу некуда было его спрятать кроме как прижать к глазам ладони. Дазай упивался некой радостью с таких простых и непривычных для него моментов, когда он и сам смущался, чего только при Рюноскэ не стыдился. Его переключатель настроения работал так быстро, что Акутагава понимал скоротечность этого веселого смеха. Буквально через минуту Дазай мог нахмуриться и совсем забыть, что всего несколько мгновений назад весело улыбался. Неспособность контролировать эти перепады было его слабым местом, а вот Мори считал эту нестабильность опасной, ведь его медицинская практика показывала, что такая нестабильность свойственна людям с раздвоением личности. Отчасти это было правдивым выводом, потому что никто никогда не мог понять, с каким именно Дазаем придется столкнуться, хотя последний ничего не отрицал, лишь уточнял то, что вспышкам гнева свойственно проявляться не только тем, кто болен на голову. Обычные и психически нездоровые люди тоже подвластны гневу, злости, раздражению. Но, как считал сам мафиози, чем сильнее сжималась клетка, тем больнее и свирепей он бился об неё своим издерганным телом. И это было в порядке вещей, ведь должен же он как-то реагировать на раздражитель… — Уму непостижимо, — мечтательно протянул Осаму, опуская стекло, — смотри, Рю, снег. И правда, снаружи были видны крохотные снежинки, что со слабым потоком воздуха падали на землю. — Мне всегда было интересно… — начал Дазай, задумчиво склонив голову. — Зимний подарок, редкость среди природных явлений — красное, или даже сказать, багряное небо. Мне казалось, что если небо «кровит», то и снег должен быть красный, а снежинки падают бледными… странно. Кожа тоже белая, а кровь течет красная. Важно содержимое… оно может отличаться от наших ожиданий. Не значит ли это, что мы совсем ничего не знаем о небе, в которое смотрим, может быть оно вообще не красное, и вообще не является небом… его истинный цвет как явление радуги — только при наличии нужных обстоятельств, только после дождя… Но вот то, что я знаю точно: каждый волен свободно выбирать в какое небо ему дышать и какой кровью обладать. Я имею в виду, что важно содержимое. Да… важно лишь то, что внутри, оно и окрасится красками снаружи. И вот после того, как ты обретешь свой цвет, кто-то, глядя на тебя, спросит: «Почему же белый, почему же красный, черный…» А я не белое, не красное, не черное. Я то, что создает эти цвета, но не является ими. Я небо, способное отразить в себе как тьму, так и свет. Я целый мир внутри другого мира… Небо и правда было неестественно багряным, будто окрашено темной густой кровью. Но, как-никак была спокойная и тихая погода, воздух был стоячий, лишь изредка между ветвями блуждали слабые порывы ветра. Но быстрое движение машины делало эти потоки более ощутимыми, поэтому в салоне сразу же стало холодно, поскольку Дазай не поднимал стекло, позволяя ветру касаться лица своим бархатным крылом. — Дазай-сан, — неожиданно тихо позвал его Рюноскэ, на что Дазай медленно распахнул полуприкрытые глаза. — Смотрите. Впереди них на средней скорости ехала машина, фары которой мгновенно выключились, стояло машине Дазая попасть в зону видимости. — Да, отрезок пути с односторонним движением был длинноват, — криво улыбнувшись, Дазай тоже выключил фары. — Смотри-ка, как быстро мы всполохнули этого водителя. Как-то подозрительно, да? Что показывает датчик? — Сигнал очень сильный. Осаму приоткрыл губы, чуть опустив голову, и медленно выдохнул из себя воздух. — Прекрасно, — сузив глаза, он еще раз мысленно пересчитал в голове количество оружия в багажнике. — Плесни-ка его Расёмоном. Посмотрим, согреет ли его это. Акутагава кивнул и тоже опустил стекло. Дазаю нужно было подъехать очень близко, чтобы этот трюк удался, но другая машина, будто почувствовав еще большую угрозу, рванула на всех парах, на что Дазай лишь ухмылялся, маневрируя с переключателем скоростей. Его машина могла разгоняться до 100 км/ч и выше, но поскольку это была большая модель, с резкого старта это было бы невозможным, её нужно было предварительно разогнать, почему Дазай и ехал на большой скорости все это время. С уже плохо скрытым нетерпением давя ногой на газ, он сманеврировал вправо, пытаясь объехать машину, но та неожиданно стукнула его, тоже сманеврировав в сторону. Удар пришелся как раз на ту строну, где находился Рюноскэ, и только чудесным образом быстро отреагировавшая рука Дзаая, что потянула его на себя, не дала голове юноши принять этот удар. — А они хороши в реакции, но куда уж им до меня. Понимая, что их чуть не сшибли с дороги, Дазай решил поступить иначе. Поскольку чужая машина вновь вырвалась вперед, и из-за отключенных фар и, само собой, плохой видимости её не было отчетливо видно, мафиози пошуршал рукой где-то под сидением, и с весело воскликнув «Бинго!» достал небольшую ракетницу, которая, как он знал, уже была заряжена. — Я на зимней рыбалке все боялся, что меня унесет на льдине, — высунувшись из окна, крикнул он, — вот и ношу с собой её всегда, чтобы подать сигнал бедствия. Рюноскэ только хмыкнул. Стал бы такой человек как Дазай Осаму препятствовать такой невероятной попытке утопиться или замерзнуть до смерти. Да и какая к черту зимняя рыбалка, этот уникум не стал бы возиться с крючками, сразу же сплел бы из лески петлю. — Kon-ban-wa, — используя вечернее приветствие, Дазай прищурил глаз, — мы пришли по ваши души. Ракетница выстрелила, и взвинченная змея из пламени попала чуть выше выхлопной трубы, застряв в багажнике и ярко треская сотнями искр, будто подожги целый ящик бенгальских огней. Это позволило им видеть любое изменение в направлении машины ближайшие пять минут, пока пламя бы вовсе не угасло. — У нас мало времени, — быстро проговорил Дазай, видя развилку на дороге, — нам нужно не ехать за этой машиной, в какую бы сторону она не повернула, а выбрать противоположную и уже там набрать скорость. Я знаю эту местность, в конце этой развилки мы вновь сойдемся на неограниченной барьером дороге, но машину, скорее всего, видеть не будем. Здесь леса все же, это тебе не городской парк. Фонари стоят ниже, чем сами деревья. Дазай не обратил внимания на тот подозрительный факт, что машина завела их именно в ту местность, которую он знал, хотя она была очень далека от городских джунглей. Мысли Дазай в этот момент иначе, он, возможно, догадался бы, к чему все идет или может привести… Рюноскэ приготовился к своему выходу, его плащ начал дымится, испуская черное облако. — Когда скажу, сразу же активируй своего Дракона, тебе ясно? Его пасть должна попасть точно в колеса, или хотя бы дверцу со стороны водителя. Ты готов? — Да, — Рюноскэ высунул обе руки, его локти сразу же оплелись хвостом Расёмона. Они проехали еще буквально метров двадцать, пока в барьере между ними не замаячил широкий пролом. — Сейчас! Собранная и удерживающая до сего времени в руках сила вырвалась из них, будто ядро из пушки, и благодаря пролому смогла пройти ровной стрелой, не тормозясь о барьер. Атака была удачной, но, не смотря на примененную силу, удар чуть запоздало вошел в заднюю дверцу, причем в верхнюю её часть, откусив увесистый кусок крыши. — Проклятие, — причитал Дазай, скрипя зубами, — они все-таки почуяли беду и в последний момент рванули быстрее, чем ты успел напасть. Черт… Барьер маячил за окном уже не прерываясь, но Дазай знал, что скоро он закончится, и когда они выедут на прямую дорогу догонять уже будет бессмысленно. А выстрел из его ракетницы уже догорал, снижая шанс на погоню. — Рю, попробуй ударить так, чтобы попасть в капот машины. — Что? — сильные порывы ветра взлохматили голову Акутагавы так, что все волосы прилипли к лицу. — Это витиеватая атака, я не смогу на такой скорости. — Послушай, — Дазай скосил на него взгляд. — Мне нужно, чтобы только голову Дракона было видно, хвост не должен быть в зоне видимости. Ты должен выпустить хвост раньше, начав атаку не с головы, что челюстью прокусила бы обшивку. Выпусти основную часть из хвоста тогда, когда он будет снаружи. — Зачем так маневрировать? — Делай, что я сказал! Осаму нервничал, не сбавляя скорость, и хорошо понимал, что еще чуть-чуть, и о быстром завершении сего это спектакля можно будет забыть. Если машине удастся скрыться, то другие догадаются, как именно за ними проследили и, скорее всего, избавятся от Чуи, который все еще внутри. Тогда это все станет полноценно бессмысленным, и страдания Накахары будут напрасными. Акутагава же, не ведая об этих мыслях, вырвал частью Расёмона свою дверь и, став ногами на самый порог, преклонился, удерживаясь рукой за салонный поручень. Холодный ветер неприятно бил его по лицу. — Осторожно, — удивительно тихим голосом позвал его Осаму, немного испугавшись, что Рюноскэ так опасно высунулся. — Вырви уже этой падали сердце, Рю. Юноша нахмурился, призывая всю свою сосредоточенность, и выбросив вперед длинный дымчатый хвост, что сливался с оттенками ночи, выкривил его вправо, перед самим лобовым стеклом машины, однако прежде, чем усел вонзить его внутрь, понял, что машина резко дала по тормозам, уклоняясь еще и от этой атаки. — Твою мать! — выругавшись, он почувствовал, как Дазай тянет его назад, их машина стала нестись по дороге еще сильнее. — Я провалился и… Над чем вы смеетесь, Дазай-сан? Осаму и правда тихо хихикал, впившись взглядом в дорогу, несясь по ней с безумной скоростью. Все шло так, как он и хотел. — Je t’adore, — выпалив что-то на непонятном для Рюноскэ языке, Дазай, лишь приметив конец развилки, добавил последнюю скорость, и едва выехав за неё, ярко включил фары. Он знал, что тот, кто был в другой машине наверняка догадается о контратаке, поэтому изначально Дазай и рассчитывал, что его враг должен будет снизить скорость, чтобы уклонится от атаки в лобовую, а значит, когда дорога вновь сойдется, первым на неё выедет именно машина мафиози, на что Дазай и имел изначальный расчет, так как это был единственный способ нанести не фальшивую, а настоящую контратаку. Рюноскэ он об этом говорить не стал, чтобы тот выложился на полную в отвлекающей внимание атаке. Осаму удалось так резко сманеврировать машину, что при повороте на такой скорости мало того, что не перевернулась, но попала точно в сторону водительского сидения, въехав в него со всей силы, когда между ними закончилось бетонное ограждение. Всю правую сторону машины Дазая согнуло, удар был очень силен, но что-то было не так. Другая машина, вопреки его ожиданиям, не сошла с дороги, как он планировал, а продолжила ехать вперед. И только тогда Дазай понял, почему он так необычно почувствовал это столкновение. Не он один сманеврировал машину, другая сделала то же самое, только влево и вышло так, что они нанесли удар идентично, почти в секунду, и только чудом никого не унесло с дороги. Но сюрпризы на этом не закончились. — Что?.. — когда машина начала уж слишком быстро тормозить и замедлятся, Осаму продолжал давить на газ. — Да будь ты проклята, банка консервная! Он успел удариться головой, хоть и не сильно. Машина полностью остановилась, и Дазай выпрыгнул из неё, уже наперед угадывая повреждения. — Так-так, — опустившись на колени перед передним колесом, он увидел в нем дырки от пуль. — Значит еще и колесики мне успел прострелить, и это притом, что наверняка тоже в голову прилетело. Интересно… Рю, как ты там? Рюноскэ буквально выпал из машины, пытаясь ползти на четвереньках. — Как ты сумел так лихо удержаться? — Я привязал себя к сидению Расёмоном, — закашлявшись, он начал судорожно хрипеть. — Умница, — Дазай погладил кохая по голове, одновременно стряхивая с неё мусор и пыль. — Как видишь все не так уж и плохо. Мы живы, погоня была очень горячей. — Да, но мы проиграли… — Отнюдь, — улыбнувшись, Дазай присел рядом с машиной, упираясь спиной в пробитое колесо. — Этот датчик еще и показывает уровень психической активности. Накахара последние два часа имел очень низкий уровень мозговой активности, словно крепко спал. Теперь же, как я вижу, он понемногу просыпается. Все идет как нужно, Рю, как я и хотел. Рюноскэ, что пытался откашляться, как можно быстрее подполз к сидячему Дазаю и тоже прислонился спиной к машине. Тот весело хихикнул, придвинув его голову к себе и положив на свое плечо, немного путаясь пальцами в прядках. Белый снег из багряного неба бесшумно падал на их лица…