Сияние диких роз

Ставшие мне друзьями обречены на погибель, ибо с глаз моих течет лишь кровь. Не слезы кричат о боли моего мира, а недвижимое сердце, полыхающее льдом…

***

Дверь со скрипом открылась, и Дазай без каких-либо эмоций вышел за порог квартиры, пряча руки в карманах. — Так мне прийти сегодня? — Рюноскэ, что открыл дверь, молча смотрел ему в спину. — Нет, — ответил Дазай, став к нему в профиль, — сказал же, что у тебя выходной, чем ты слушал? Акутагава замолчал, чувствуя какое-то уныние, что смешивалось с неясной тревогой. Было утро, даже солнце еще не поднялось. — Эй, не принимай близко к сердцу то, что я в который раз «заболел», — легко ущипнув кохая за щеку, Дазай сделал над собой усилие, чтобы мягко улыбнуться. — Все хорошо. Прости, что испортил нам завтрак. Акутагава продолжал молчать, правда, в этот раз уже смотрел Дазаю в глаза, и этот немой диалог с его стороны показался Осаму более содержательным, чем его незаурядные ответы. Посмотрев по сторонам, Дазай неожиданно поцеловал не ожидающего такого выпада Рюноскэ, и сделал это довольно чувственно, с некой осторожностью поглаживая кохая по лицу. — Все будет хорошо, — повторил он, прижавшись к его лбу своим лбом. — Просто давай вот так постоим еще немного, чтобы я не забывал этот миг… счастья для меня. Последнее он выговорил так тихо, что даже Рюноскэ не понял, и не пытался угадать. Он чувствовал, что Осаму задрожал всем телом, что он наверняка не хотел уходить, но должен был, потому что… это был Осаму. — Я позвоню, — на прощание бросил он, нехотя отрываясь от тепла другого тела. Рюноскэ молчаливо проводил его взглядом, медленно закрыв за собой дверь. Ступив в квартиру, он резко нахмурился, его охватила невероятная злоба. Осаму наверняка не понял, но в своем бреду он весьма четко звал кого-то, и звал по имени, которое Акутагава увы, но знал, потому что не один раз слышал, всё от того же Дазая, который старательно все отрицал. Неимоверная жажда мгновенной мести накрыла его, ему хотелось рвать в клочья всё, что бы он только увидел. Дазай дал ему выходной, значит, либо хочет отсидеться в мафии, либо что-то планирует. Однако Рюноскэ уже решил, вечером он все равно наведается в особняк, даже если Дазай будет гнать его, все равно не отступит, потому что… тоже должен, он должен защищать этого человека который попал в столько хорошо продуманных ловушек… Терзаясь домыслами, Рюноскэ вновь вернулся в гостиную, где стоял большой шкаф, который Дазай еще не успел обследовать и в который не лез, хотя и любопытствовал насчет содержимого. С мертвыми глазами Акутагава медленно распахнул дверцы, видя, как пространство внутри мешает рассмотреть черная извивающаяся стена, которую он воспроизвел своим Расёмоном. Только дотронувшись до неё, стена превратилась в вязкую жижу, что сразу же впиталась в его руку и исчезла на ткани одежды. — Вы бы сильно удивились, Дазай-сан, — начал Рюноскэ, чуть приседая на колени, — ведь только вы способны снять такую защиту. Акутагава знал, что стена не пропускала ни свет, ни звук, поэтому то, что было внутри шкафа, было напрочь отрезано от любых событий в этой квартире, да и всего мира в целом. Рюноскэ с некой осторожностью погладил черные длинные волосы, пропустив прядь сквозь пальцы, и аккуратно потормошил спящее внутри существо. Тельце дернулось, начало немного потягиваться, хотя под ним и были мягкие подушки, а само тело укрывал теплый плед. Темно-серные глаза медленно распахнулись, сразу же просияв, только завидев хмурый взгляд Акутагавы. — Братец, — медленно прошептала Гин и улыбнулась. — Моя любимая сестра, — Акутагава не выдержал и прижал хрупкое тело к себе. — Мы теперь одни, ты в безопасности… Это было правдой, но легче от этого не становилось. Рюноскэ понимал, что в этом мире все же не один, и исключительно из-за его встречи с Дазаем, он смог отыскать то, с чем был связан кровными узами. Это внушало надежду, а так же неизменный страх, ведь тот, кому есть что защищать всегда уязвим, и даже Осаму не должен был понимать насколько горяча любовь его кохая к собственной сестре. Акутагаву передергивало каждый раз, когда он представлял, что с ней может что-то случится, и не найдя другого выхода решил спрятать Гин там, где никто бы не стал искать её, почти на самом виду, по своей воле введя её в ряды обучаемых новобранцев мафии. Дазай об этом проинформирован был, правда не самым кохаем, а чисто из личной инициативы. Он уже однажды предупреждал Рюноскэ, что секретов лучше не таить, поскольку тот служит ему и находится под защитой его группировки, так что в случае обмана или неверности первыми страдали бы те, кто числился либо семьей, либо любимыми. Но даже несмотря на это, Акутагава утаил от Дазая немало информации, страшась за жизнь родной сестры, а так же того, что Осаму позволит использовать её как слабое место своего кохая. — Этот человек, — глаза Гин расширились, взгляд её стал серьезней, — он же нас не пощадит, верно? Акутагава бездумно кивнул, прижав её к своей груди. Его вновь облачил страх, почти как и тогда, когда Осаму заметил футон рядом с кроватью, полюбопытствовав, зачем он ему. — Он очень жестокий, — шепотом начал Рюноскэ, сильно сжимая пальцы на чужих плечах. — Мстительный, никогда ничего не забывающий, никогда ничего не прощающий. Но, он не был бы таким, если бы не нужда в подобных поступках. Он… служит тем, кто вершит свой суд и устанавливает свою справедливость. А справедливость, Гин, её можно купить, каждому она доступна, что значит, что любой может использовать её так, как будет выгодней всего, поэтому и Дазай-сан честным быть не может. Он собственной расколотой душой защищает мир, в котором царят свои неоспоримые законы. И, да, в случае необходимости, он убьет нас… Рюноскэ осознал это уже очень давно, и был с самого начала готов к тому, что чем-то придется жертвовать. Этому его научил Дазай, вбивая в его голову знания о том, что, лучше пережить маленькую беду сейчас, чем большую в будущем. Но даже маленькая с виду беда могла стать сущим кошмаром, и худое слабое тельце Гин было тому подтверждением. Такой маленький комочек нервов и плоти, а потеряй его, Акутагава сошел бы с ума, и сам просил бы Дазая убить его. Но, зная подлинную натуру исполнителя, его просьба не была бы удовлетворена, потому что, как часто любил повторять Осаму, многое из предложенного никогда не бывает выгодным… Акутагава с тихим полустоном выдохнул, терзаясь разными мыслями и домыслами, и хотя он видел Дазая в его реальном черном свете, где-то внутри понимал, что этот человек представляет из себя нечто совершенно иное, ибо чувствовал нежность, исходящую от некоторых слов и поступков Осаму. Но Дазай, что так стремился принадлежать кому-то, не мог принадлежать прежде всего себе, и чувствуя невосполнимую утрату губил и калечил других, иногда оплакивая их, а иногда себя, ища немногословного утешения в чьих-то объятиях. Но не всегда, и не каждый раз хотел этого, потому что… уже сейчас он искренне пытался верить в то, что нашел себе не очередную игрушку для разума, а нечто такое, за что можно было бы умереть.

***

«Я любил его так сильно, что мог сжечь себя в желании обладать им, как своим спасением, как своей душой, единственным, что могло утешить меня и помочь мне, моему отчаянию, моему горю в глубине красновато-карих глаз, что я считал уродливыми, они были ненавистны мне, я хотел их вырвать. Но… лишь благодаря этим глазам я мог видеть его, я мог признать его везде, мог узнать среди пустой бесчисленной толпы с мертвыми душами. И, будучи главным мертвецом среди живых, вместе с ним обретал ту часть себя, что искренне хотела… любить, защитить, что оживала, таяла в тепле его кожи, его тела, его сердца, его слез, его поцелуев, его касаний, его шепота, его такого приглушенного «Дазай-сан», что я преисполнялся неизменным желанием. Мне хотелось принадлежать ему, хотелось, чтобы он держал в своих руках мое сердце, хотелось отдать его ему. Но я чувствовал, я понимал, что, как бы он не старался, как бы сильно я не желал, а все равно… я не был до конца его, а он все еще оставался для меня некой загадкой, я чувствовал, вернее, боялся, что этот юноша принадлежал кому-то еще, с кем я не могу тягаться… Я так сильно мечтал, что встречу человека, которому смогу принадлежать, которому смогу вверить себя, свое отчаяние, свой жестокий гнев, свою любовь… Я был слаб, я был слишком слабым и я сознательно искал кого-то сильного, кого-то, кто мог бы… убить меня, кому бы это удалось, потому что… я верил, что моя душа, она… связана с кем-то, должна быть связана, иначе эта порочная нить судьбы не стянулась бы вокруг моего горла, не удушая до смерти, но и не давая вволю дышать. Я понимал, что я испытываю очень нежные чувства к Рю, но он скорее всего не тот, кого я с таким убийственным желанием призываю столько лет… Тишина вокруг успокаивала, холодные потоки воздуха оседали на коже, вызывая легкую дрожь, и вдыхая эту свежесть в легкие, складывалось впечатление, будто в твоей груди настоящая ледяная пещера, в щелях которой и гуляет этот своеобразный сквозняк. Ветер, бывало, тихо посвистывал, вырываясь из более узкой щели, но этот тонкий звук не раздражал, равномерно поглощаясь сознанием. Дазай медленно шел и глубоко дышал, насколько мог, чувствуя, что ему становится жутко холодно. Еще бы! Несмотря на утренний холод, кроме пальто да теплого пиджака ничего не грело, потому что тонкий клочок ткани на его груди — рубашка — не был предназначен для утренних прогулок. Обняв себя руками, Осаму выдохнул изо рта пар и сжал зубы, чувствуя, что начинает ими стучать. — Я сам виноват, — ускоряя шаги, почти на бегу ворчал Осаму, — а ведь мог бы встретить утро в теплой постели, и был бы хорошо согрет, потом накормлен, а в завершение меня бы еще и побрили. Хотя не думаю, что у Рюноскэ есть лезвия, он еще слишком молод, чтобы бриться. Развлекая себя тихими разговорами, Дазай спустился в какую-то подземку и, пробежавшись в ней, выбежал наружу, наткнувшись глазами на знакомую улицу. Большие часы над его головой показывали четыре утра, Осаму еще долго держал голову вздернутой, наблюдая за движением стрелок, понимая, что уже опаздывает. Ему не хотелось, чтобы его ждали слишком долго, поэтому прижав замершие ладони к лицу, он начал дышать в них, сомкнув на своих губах. — Плохо, плохо, плохо, — как заведенный повторял Дазай, — он видно уже нервничает, я и так поднял его посреди ночи. Он очень не любил эти узкие улочки, даже если дело касалось центра города. Но так устроено в большинстве городов, Йокогама не исключение. Та же Акихабара в Токио, где нередко назначались некоторые встречи, хотя это самая оживленна часть Токио. «Долина осенних листьев» — так называлась Акиба — еще больше раздражала его, потому что там всегда было несметное количество людей, даже ночью, а ночи он любил проводить в более отдаленных от цивилизации местах. Притоны и обезьянники не в счет, это излишки слишком бурной и наполненной глупыми страданиями юности. — Так ведь и сейчас ничего не изменилось, — с грустью подумал Дазай, почему-то вспоминая Токийский залив, — я такой же дурак, совсем не отличаюсь от себя прежнего… Оглянувшись вокруг, Осаму понял, что становится достаточно светло, а если учесть, что шел легкий снег, то увидеть то, что он изначально запланировал, может не выйти, поэтому, минув станцию, он на скорой ноге добежал до порта, понимая, что его путь занял чуть больше чем один час. «Однако хорошая прогулка, и согрелся. Нет, вру, у меня даже хозяйство задубело!» Мысленно причитая на весь мир, Дазай обошел несколько больших контейнеров, поставленных в один большой ряд и, выглянув из-за одного из них, расслаблено выдохнул, пустив легкий смешок из охрипшего горла. — Пришел все же, — оглянувшийся на него Чуя был тепло одет и с легкой придиркой осматривал изо всех сил кутающегося в свое пальто Дазая. — Это что? — Ты о чем? — подходя к нему, Осаму пытался отдышаться. — Да-да, знаю, я опоздал немного, прости. — Да не о том я, — нервно отмахнулся Чуя, немного скалясь. — Почему ты так легко одет? Опять воспаление хочешь заработать! — А ты, я смотрю, все учел, — сделав лицо «с повинной», улыбался Дазай, — теплая курточка с меховым воротником тебе очень идет, надоело видеть тебя каждый раз в той нелепой коротенькой жилетке… — Захлопнись, — отмахнулся Чуя и отвернулся. — Пять утра вообще-то, ты не заметил? Разумеется, холодно, дубарина еще та, ты, дебил! — А что у тебя в ранце? — не обращая внимание на крики, Дазай с интересом заглянул за его спину, подергав небольшой рюкзак за язычок молнии. — Ну, что там, что там, что же там? Накахара с уже более спокойным выражением лица наблюдал, как Дазай скачет перед ним как блоха, словно ребенок допрашивая чудика с ранцем посреди недремлющего порта в пять утра. — Тебе должно понравиться, — только и сказал он, на что Осаму поднял на него удивленный взгляд. — Идем уже, из-за тебя и так все пропустим. Осаму закрыл глаза, широко улыбнувшись, и Чуя как-то неестественно среагировал на эту улыбку. Его часто раздражало то, каким он видел Дазая, но еще больше выбешивал тот факт, что этот суицидник никогда не отвечал на его вопросы, даже когда Чуя справлялся о его здоровье, вечно переводил тему и запутывал, будто и не хотел, чтобы о нем говорили хоть что-то. Накахара видел, как вздрагивал Осаму, видел его покрасневший нос, алые щеки, дрожащие пальцы, который тот сразу же начал прятать в карманы, точно почуяв испытывающий взгляд своего друга. И Накахара не выдержал, схватив поганца за ухо и утаскивая за собой, совсем не обращая внимания на уже более громкие вопли. — Ай-ай-ай, ты что творишь?! — ухватившись двумя ладонями за его запястье, Дазай безуспешно пытался вырваться из мертвой хватки. — Да за что, я же еще толком ничего не сделал, чтобы разозлить тебя! — Ты начал пытаться, вот тебе причина, — инфантильно ответил Чуя, пока Дазай, согнувшись пополам, шкрябал своей обувью по асфальту. — Ты, дегенерат! Как ты посмел нарушить мой сон и пригласить на утренний чай в такой мороз! Не прощу! Дазай начал хандрить, Чуя продолжал осыпать его проклятиями. Все как любил Дазай, ведь он должен был оставаться главной темой на языке у этого чудика, не правда ли? И это, к слову, делало его счастливым, неимоверно счастливым. Снег как раз перестал идти, Чуе больше не нужно было тревожится о том, что его волосы намокнут и закрутятся, чего он жутко не любил, потому что попадая в место с повышенной влажностью, его рыжие пряди могли закрутиться как у Будды, чего он жутко стыдился. Зато Дазай, подловив его на этом страхе, стал носить с собой пшикалку для цветов, хотя в его кабинете все растения дохнули за два дня, даже если их поливали (Осаму выливал в горшки ведро воды, неудивительно, что ничего живого в его обители не могло водиться) и как только приходил Чуя, начинал усиленно увлажнять воздух, на что последний агрился так сильно, что дрожали стены. — Входи уже, — толкнув ногой старую скрипучую дверь, что якобы должна была служить хорошей защитой против внезапных гостей, Чуя с некой ностальгией пробежал глазами по давно разрушенному невысокому кирпичному зданию в самом дальнем углу порта. Оно было похоже на двухэтажный дом, если бы на каждом этаже была только одна комната, такое оно было маленькое. Чую интересовала крыша, ибо когда он получил сообщение от Дазая, в котором говорилось «Там же где и всегда», то без лишних раздумий понял о чем идет речь. — Да вылезай уже, вредитель! Дазай пыхтел, карабкаясь по развалинам лестницы, большая часть ступенек напрочь отсутствовала. — Ну, руку хотя бы подай, — заныл он, протягиваю свою забинтованную ладонь. Накахара, который занимал позицию выше, несколько мягко посмотрел на вытянутую в его сторону руку. — Что ты так смотришь? Чуя ничего не ответил, продолжая молча смотреть. Взгляд его смягчился, к мыслям подступили воспоминания. Он уже видел подобную сцену, давно, очень давно, когда такой же забинтованный Осаму так же протягивал ему руку. Это было на Йокогамском кладбище, правда тогда они провожали взглядом закат. Закат счастливых, наполненных грустью одиночества дней. А сейчас же… — Что же ты так изнежен? — взяв Дазая за руку, Чуя поднапрягся, чтобы вытащить это тело из черноты развалин. Внутри было тихо и очень сыро, холод пробирал до костей. — Чего? — слишком искренне возмутился Осаму, царапая носками обуви стену, пытаясь взобраться наверх. — Я тебе только один раз о любви пел, не преувеличивай. Чуя скрипнул зубами, вспоминая, как однажды прямо посреди оживленного центра этот забинтованный овощ стал якобы про себя, но на деле слышали все, распевать о прелестях любви, отчетливо выделив голосом строки, что самые милые юноши всегда носят шляпы. — Да ты… амурлел совсем, на влюбленную жижу похож, совсем уже стыд потерял! Сначала болел суицидом, теперь млеешь грезами о любви! Сильно дернув пятидесятикилограммовое тело на себя, Накахара вжался ногами в прямоугольную бетонную перегородку между этажами, и Дазай, почувствовав, что реально воспарил над землей, неожиданно для себя завизжал, навалившись при падении на Чую. — Коряга, — прошипел мафиози, ощущая дискомфорт от того, что его так позорно поджали под себя. — Я не такой тяжелый, — начал оправдываться Дазай, хотя слазить не спешил. — Исчезни, — отмахнувшись, Чуя отвернул лицо, пытаясь отдышатся. Дазай тоже глубоко и тяжело дышал, одной своей ногой вклиниваясь между чужими разведенными ногами, понимая, что его бедро соприкасается с другим. Но вскоре твердая неудобная поверхность стала напрягать, и под тихий, но издевательский смешок, Чуя все же скинул с себя Осаму, трижды обозвав его извращенцем и столько же раз получив в ответ лишь сконфуженную, но добрую улыбку. — Из-за тебя в моей груди горит пламя, а ты собираешься вот так оставить меня? Это возмутительно! — причитал Дазай, обидчиво надув губы. — Тогда советую тебе воздержаться от возгораний, изврат. — Но мне холодно… — Слушай, для таких уникумов, как ты, в аду стоит отдельный котел. Вскоре согреешься. Накахара подобрал свой упавший рюкзак и, расстегнув его, начал возится с чем-то внутри, пока Дазай, вволю наигравшись, все-таки встал со своего неудобного места и нехотя начал прыгать на месте, чтобы согреться. Его ладони были холодными, пальцы он даже не пытался разгибать, и не потому, что утро действительно было холодным, он просто не грел свои руки. У него были перчатки, правда, в кабинете, но были же. На худой конец можно было не вынимая держать руки в карманах, чего он тоже не сделал. Просто держал их на холодном воздухе, прислушиваясь к собственным ощущениям. Кожу уже не пощипывало, но чувство было такое, что нервы под ней звенят, когда он оттопыривал пальцы. — Осаму, ты идешь? Услышав голос Чуи, Дазай машинально быстро дернул головой вправо, видя, что Накахара уже взобрался на их монумент, или точнее сказать передний вагон старого аттракционного детского трамвая. Когда-то давно, еще до встречи с Чуей, Осаму полюбилось одно место, старый парк аттракционов, который спустя чуть меньше недели после его посещения, как он узнал, закрывают, точнее сносят. Одна фирма выкупила эту землю, и все старенькие аттракционы должны были быть отправлены на переработку. Узнав об этом, Дазай пришел в невероятное уныние, ему нравилось то тихое место, оно было словно из прошлого века, заброшенное и таинственное. Он приходил туда, чтобы рисовать, и был счастлив, когда обнаружил это место, а узнав, что вскоре оно исчезнет, даже пустил слезу… Бродить между густыми зарослями парка, натыкаться глазами на спрятанные в траве вращающиеся платформы с сидениями, старые железные качели, голубая и желтая краска на которых давно облупилась и слезла… Но самым интересным развлечением для него было залезать внутрь маленького детского трамвайчика. Внутри пахло деревом и железом, на полу густела трава и были разбросаны листья, чуть выше, где было больше земли, даже росли какие-то цветы. Из старых ящиков кто-то видимо сколотил своеобразные скамейки. Доски еще не совсем прогнили, и Дазай ложился на них, слушая тишину парка, что приглушалась в стенах трамвая. Солнце пробивалось яркими лучами через бесчисленные бреши, щекоча своим светом бледное лицо Дазая, от чего он жмурился и переворачивался на другой бок, чтобы спрятаться от навязчивого солнца. Внутри было холоднее, чем снаружи, и в зной это место было самым лучшим спасением от несносной жары. Снаружи пели птицы, слышалось, как дятел стучит по столбу дерева, как ветер играет с тонкими ветвями ив. Иногда деревья скрипели от слишком сильного ветра, и Осаму в некотором испуге просыпался, пугаясь непонятного скрипа над головой. Он ходил туда целую неделю, в обед и вечером, даже один раз ночевал, прихватив с собой теплый плед, чтобы накрывшись с головой полностью отрезать себя от мира… — Ну, бывают же машины на крышах, — беря с рук Чуи темно-вишневую пластиковую чашку с цветочной росписью, Дазай беззаботно болтал ногами. — Почему не может быть трамваев? — Да без понятия, — отпивая содержимое своей чашки, Накахара блаженно выдохнул ртом густой пар. — Мне нравится эта развалюха, я её еще с детства с тобой помню. — Мори выкупил её из пункта приема металлолома и подарил мне, а ребята из порта краном подняли её на крышу этого дома, чтобы спасти от очередной разделки на металлолом, — как ни в чем не бывало, Осаму пригубил, как он думал, чай или кофе и поперхнувшись от крепкого привкуса закашлялся и чуть не свалился с крыши. — Это что… вино?! — Глинтвейн, если быть точнее, — спокойно ответил Чуя, и добавил: — Не плачь, я взял самое слабое вино и хорошо разбавил его с цедрой. Я знаю, что ты очень любишь горькое, поэтому можешь быть счастлив. — Да от этой горечи и крепости алкоголя удавиться можно! — в сердцах воскликнул Осаму, сразу же делая второй пробный глоток. — Удивительно, это же так вкусно! Но почему ты принес в термосе именно глинтвейн, утро же только, а мы уже пьем… — Я знал, что ты после тяжелой ночи замерз и оголодал, раз звонил мне под утро, чтобы выплакаться, — уже тише продолжил Чуя, смотря на смешанные голубые и серые цвета утреннего неба. — Лучше бы поесть мне притащил, раз так переживал. — Чтобы я тратил на тебя свои продукты? Губу закатай. Я еще не докатился до того, чтобы подкармливать того, кто зарабатывает больше меня. — Слышу слова потенциального деверя, который скорее удавится, чем такое допустит, — лихо ответил Осаму, прося добавки. — А впрочем, какая разница? Что алкоголь, а что кусок хлеба… Оба застревают в глотке, когда слишком давит в груди. — Это ты о своих душевных переживаниях сейчас? — изогнув бровь, Чуя со слабой улыбкой посмотрел на него. — Хватит уже, Осаму, хватит. Остановись. Своими вечными играми в смерть ты лишаешь меня возможности узреть хотя бы каплю счастья в твоей жизни. Неужели ты думаешь жить долго? — Что ты имеешь в виду? Накахара покосился на него, Дазай ответил ему тем же. Почему-то сейчас обоим вспоминался запах печеной рыбы с разными приправами, что продают в небольших ресторанчиках, в которые они когда-то ходили. Сейчас же, когда обоим было по восемнадцать лет, они почти не проводили время вместе, и будто пытаясь заделать эту дыру в их отношениях, утешали себя воспоминаниями из давно ушедшей юности, когда им было тринадцать, и они переживали самый ужасный кризис в их, с позволения сказать, дружбе. А когда Дазай отметил четырнадцатилетние, бесконечное лето тихих и приглушенных слов закончилось, уступив место холодной и расчетливой осени, что принесла вместе с собой самое ужасное существо, которое только видел мир. Вспоминая о том времени, Накахару бывало передергивало. Он помнил те черные глаза, помнил хитрый издевательский взгляд и отвратительную манеру цепляться в горло каждому, кто лишь затронет мерзкую змею. Ми-чан… — Ничего не имею в виду, — грубее, чем бы ему хотелось, ответил Чуя, с шумом поставив свою чашку. — Просто вспоминаю те два года, которые так сильно изменили тебя. Ты ведь понимаешь, о каком периоде я сейчас говорю? Дазай медленно поменялся в лице, сразу же отворачивая взгляд. Он понимал, о чем говорит его друг, и, испытав мгновенный стыд в паре с еще контролируемой злостью, он недовольно поджал губы. — Зачем вспоминаешь то, о чем я просил тебя никогда не говорить… — тихо прошептал Осаму, пряча глаза за каштановыми прядками. Краем глаза он уловил слабый луч света, что пробивался с линии горизонта. Солнце поднималось, наступал рассвет. — Потому что ты бросил меня, предал и оставил терзаться сомнениями и обидой, когда ушел вместе с ним, — Чуя тоже смотрел на горизонт, слабо улыбаясь. — Но, знаешь, я не держу на тебя зла за те два года, ты все же остепенился и вернулся ко мне, к нашей дружбе. — У меня не было выбора, — вжав голову в плечи, голос Осаму становился тише. — Ты ведь хотел убить его, верно?.. — Потому что он пытался погубить тебя! — все так же не поднимая головы, прокричал Дазай. — Я не верил, когда понял это, и ты мне ничего не говорил… Не говорил, что он мстит тебе за то, что… — Это неважно, Дазай, — Чуя приобнял его, подставляя свое плечо, и Дазай как-то инстинктивно положил на него свою голову. — Это был твой выбор, я хотел его уважать. Но мне не хотелось видеть как ты еще живой, а уже разлагаешься, как бездумно поддаешься своему гневу, как делаешь из себя морального урода, ведомого лишь властью и силой. Мы падшие и грешные люди, но даже мы не должны позволять себе так сильно утонуть в море страстей, понимаешь? А ты тонул, и я пытался остановить это, благо, что остановил все это ты сам, все-таки выплыв на поверхность, где мог схватить мою руку. Дазай молчал, сильно зажмурившись и до боли вжимал ногти в ладонь, прижимая кулаки к бедрам. — Только твоя рука всегда неизменно протягивалась ко мне в пропасть… Жаль лишь, что из-за этого ты никогда не отходил от края, и я порой чувствую себя виноватым, что ты не можешь прожить иную жизнь, ту, где неизменно светит солнце, а не пляшут мертвые бури. — Идеальный шторм, да? — весело улыбнулся Накахара, чувствуя тепло тела Осаму. — А если подумать, то сюда меня действительно переправили морем. Волны принесли меня в мир чести, любви и ненависти, но разве я несчастней тебя? Нет, Осаму, нет. Самый несчастный человек среди всех мне известных — ты. Те, кто хоть немного знают тебя, не могут утверждать, что они слишком несчастны, ибо окунувшись мыслями в твое одиночество, понимаешь, что нет ничего ужасней, чем быть потерянным для себя же, чувствовать себя опустошенным и бесконечно пустым. Я знаю, о чем говорю, потому что знаю тебя. Ты не позволишь себе быть счастливым, пока не поймешь кто ты. Известное счастье будет отброшено твоим сердцем, но то, что ты ищешь, Дазай, я уверен, осчастливит тебя ненадолго, но потом же окончательно погубит… Солнце показалось сильнее, бросая яркий свет на возвышающиеся здания, и холодный белый оттенок коснулся двух лиц, что, не сводя взгляда, смотрели на море, на линию горизонта, на пока еще не оживленный порт. Картинки словно переплетались, смешивались между собой, и двое юношей, сидящих на крыше старого трамвая, растворялись, уступая место детям, что так же неподвижно сидели, молча смотря на горизонт. Чуя наклонил голову, смотря на макушку Дазая, и чуть убрал волосы с его лица. — Ты снова начал носить повязку? — затрагивая пальцами поверхность бинта, Накахара легко постучал по ней пальцами. — Ностальгируешь? На удивление Чуи, Дазай почти сразу же убрал его руку, что последнего даже как-то задело, словно Осаму было неприятно это прикосновение. — Скажи, — Дазай вновь сел прямо, по-прежнему не смотря Чуе в глаза. — Ты любишь меня или того Осаму, что повстречал много лет назад? Есть ли разница между теми чувствами, что ты испытывал ко мне тогда, и теми, что чувствуешь сейчас… Я твой друг, но одновременно и твой враг, поскольку грешники, как ты и сказал, еще пытаются не убить себя в море страстей… — Ты что несешь, Дазай? — Правду, — повернувшись на него, Дазай грустным и отчаянным взглядом посмотрел в голубые глаза. — Ты пугаешь меня таким тоном… «Пугаю? — Дазай видел, что после его слов Чуя сконфузился, теряя нить разговора, и Осаму понимал, что вновь начал говорить опасными загадками, как и всегда впрочем. — Пугаю тебя, значит…» Его руки сами потянулись к своей повязке, начали её медленно развязывать. Было не сложно, когда пальцы коснулись узла, но как только он понял, что вот-вот может снять её с себя, отпустив ткань бинта, то весь задрожал, но все же… распустил бинт. Тот сполз, Дазай потянул его рукой и отпустил, отправив в свободное падение. Белый клочок ткани исчез где-то среди кирпичей и мусора, а Дазай, видевший это, не решался поднять глаза, поскольку вновь опустил голову. — Осаму… — голос Чуи притих, он не понимал, что происходит. Дазай же с самым болезненным выражением на лице медленно повернул на него голову, держа глаза закрытыми, и тихо всхлипнул, с огромным усилием воли подняв веки, вновь сталкиваясь с голубыми глазами, что расширились и испуганно задрожали. — Что… это?.. — Накахара в ужасе смотрел в глаза Осаму, вернее только в один из них, радужка которого полыхала темно-зеленым цветом. От шока у него заплетался язык, он начинал что-то говорить, тут же обрывая себя. — Линзы же, верно? — Нет… — резко прижав ладони к глазам Дазай начал плакать, еще больше устыдившись самого себя. — Это я убивал тебя, теперь ты понимаешь?! Его всхлипы были такими громкими, он так сильно надрывался, что шок Чуи уступал этой реакции во всем. Дазай рыдал, вновь пряча глаза и что-то неразборчиво говорил, пока ошарашенный Накахара не знал, что делать со своими собственными мыслями. «Почему? — думал он, делая тяжелые вдохи. — Один глаз зеленый… Это не линза… Дазай, это что и правда… был ты?..» Сверху над ними пролетели какие-то птицы, беспокойно хлопая крыльями. — Я не верю в это! — схватив Осаму за плечи, Чуя сильно встряхнул его, вынудив заплаканное лицо посмотреть на себя. — Не верю, слышишь?! Почему твой глаз стал таким, я никогда подобного у тебя не видел! Что случилось, расскажи мне! — Он стал таким сегодня, — промямли Осаму, не понимая, почему Чуя все еще не скинул его с этой крыши. — Он начал жечь, из него пошла кровь, но зрение не пропало. А потом он стал таким, я ничего не мог сделать… Прости меня… — Да за что прощать? — нервно тормоша дезориентированного Дазая, Чуя дергано и быстро говорил. — Это не мог быть ты, не мог! — Но мои глаза… — Да к черту твои глаза! — рычал Чуя. — Забудь и то, что я говорил в помешанном бреду! Мои обвинения беспочвенны, я не верю, что ты намеренно причинил бы мне вред. — Намеренно?.. — вяло повторив за ним, Осаму шмыгнул носом. — О чем ты… Накахара резко встал, возвышаясь над испуганным, от такого его грозного вида, Осаму. — Идиот, — Чуя обхватил его лицо руками, приближая к своему, — я так долго ломал голову над всей этой ситуацией с нападениями и всем прочим, что пришел к одному разумному выводу, он тебе понравится. Когда ты привел меня в обсерваторию, и мы чуть не погибли… спасибо тебе кстати, такого помешанного на смерти дебила я не встречу никогда… Дазай молча слушал, едва разбирая быстрые слова, потому что Чуя так возбудился, что временами переходил на дикий и своенравный французский, который Дазай, несмотря на то, что много лет учил, все равно не всегда понимал. — Что же, что ты решил? — тоже ухватившись за него, Дазай было попытался тоже встать, когда, совсем не ожидая этого, почувствовал, что как только дернулся, Чуя… повалил его назад и оседлал, как бы грубо это не звучало. — Эй, это уже.! — Заткнись, — своей широкой и веселой улыбкой Чуя оглушил Дазая еще больше. Он чувствовал, что поджат под ним и боялся даже дернуться. — Ты будешь слушать, что я тебе сейчас скажу. Я знаю твою отвратительную привычку во всем, что касается меня винить себя, но нельзя же быть таким мазохистом, Осаму! Слушай внимательно… — Может, слезешь с меня, для начала, — было напомнил Дазай, на что получил еще более оглушающий ответ: — Если не закроешь рот, то я еще и трахну тебя на твоем любимом трамвае. Как думаешь, это сойдет за обновление в цепочке твоих психологических травм, м? — Ну, я не против, конечно, но мы на крыше, посреди пустоши, на дворе зима… Мне нечем тебя порадовать, от холода у меня все скукожилось. — А мне и не обязательно, чтобы у тебя стоял. — Что?! — Осаму дернулся, его опять прижали обратно. — Хочешь сказать, что я буду… — Я же сказал, что изнасилую, так что не надейся, что так просто отделаешься от позиции снизу. — Да ты маньяк! — Ты и сам далеко не святой, Осаму. — Вот только не надо ля-ля. Я посещал церковь и монастыри. — Выдудлить в одиночке вино для причастия, и позаигрывать с девчонками в рясах — это ты называешь отмаливанием грехов? — Пфф, каждый молится, как может. — Но не в пьяном угаре, прячась под юбками послушниц. — Я просто был немного навеселе. — Ты был в хлам, так что заткнись. — Но я же привез тебе освященный хлебушек из самой обители небесной. — Ты привез мне мешок сухарей, которыми можно было убить, такими они были твердыми! И не ты привез, а тебя вместе с ними привезли, еще и подсудное дело завели за домогательства несовершеннолетних. — Чуя, я клянусь тебе, она сказала, что ей есть восемнадцать! — Тебе самому тогда было шестнадцать, дегенерат! — Но дело мы тогда все же выиграли. — Только потому, что я предоставил судье справку о том, что ты душевно больной, что, кстати, почти правда. — Что-то я не припомню, чтобы ты жаловался, когда точно такая же справка спасла тебя от девяти месяцев исправительных работ, когда ты своей способностью утопил в реке патрульную машину. — Бастард, это же ты меня тогда подговорил, и подпоил! — Но ты становишься таким милым, когда едва шевелишь языком и не в состоянии говорить на разборчивом японском, из-за чего сразу же переходишь на французский. Благодаря этому я выучил всю французскую материшину, и теперь ругаюсь как придворная дама из Версаля. — Я уже говорил тебе, какой ты извращенец? Трамвай под ними начало трясти, потому что двое лучших подчиненных мафии начали возиться на крыше, словно малые дети. Дазай верещал, когда Чуя вцепился ему в ребра, начав щекотать, и сам же скулил от слез и смеха, когда чужие пальцы затрагивали его шею, поскольку именно шея была его слабым местом, и он боялся щекотки именно там. — Завязывай уже, — пытаясь отдышаться, Чуя повалился на грудь Осаму, пока тот устремил немигающий, но счастливый взгляд в холодное облачное небо. — Ты опять не дал мне сказать… Навалившись изгибами локтей на грудную клетку Дазая, Чуя вздернул подбородок, смотря в разного цвета глаза, о которых Осаму уже успел позабыть. — Я конечно рад, что ты так пристально смотришь на меня, учитывая тот факт, что я чувствую тебя, эмм… почти у себя между булками. — Не забывай о возмездии, пьянчуга. — Я буду ждать твоей мести, — наклонив голову, Дазай счастливо улыбнулся. — Но ты здоровски греешь меня, давай еще так полежим. — Давай… Быстро согласившись с очередным рациональным решением, Накахара положил щеку на солнечное сплетение Дазая, слушая, как бьется в груди чужое сердце. Билось быстро, совсем не сбавляя темп, хотя Дазай уже нормально дышал и не шевелился, чтобы как-то тревожить себя. — Я долго думал, — начал Чуя, чувствуя, что Осаму как-то странно пахнет, как будто на его одежде смешалось несколько разных запахов, но мафиози не мог понять, что это было. — Думаю, что тот другой эспер смешал с тобой свои силы. — Силы? — переспросил Дазай, поглаживая Чую по волнистым прядям. — Способности иногда могут соединяться, я однажды видел такое. — Правда? — будто убаюкивая, Осаму говорил тихо, чувствуя знакомый запах персиков в волосах Чуи. — Правда. Может ты пережил некое… слияние? Такое присуще эсперам, которые не способны контролировать свое эмоциональное поле. Если тебе попался тот, кто манипулирует сознанием, значит вполне возможно, что цвет твоего глаза лишь иллюзия, порожденная воспаленным разумом. — Вот как? — чуть хрипло подал голос Дазай и закрыл глаза. — Раз так, почему тогда ты видишь этот цвет, если его наличие, как ты подразумеваешь, лишь иллюзия моего больного воображения… И кровь, что стекала по моему лицу, моим рукам… Боль, что я испытал… Может быть это проклятие, м? Или… Ох, Чуя, я бы лучше вспомнил о нашем былом детстве, нежели терзался домыслами столь бессмысленными, что уже режет глаза… Давай лучше проведем в спокойствии наши минуты, прежде чем начнется новый день. Чуя поднялся, неодобрительно сверля Осаму голубыми глазами. — Выкрутился, — недовольно пробормотал он, чуть наклоняя голову. — Но мы вернемся к этому разговору, ту слизкую тварь еще нужно поймать! — Поймаем, поймаем, — успокоил его Дазай, привставая на локти. — Ничего страшного не случится, ты ведь знаешь это… Молча поднявшись, Накахара повернулся к нему спиной, но так как Дазай не спешил вставать, то молча отвел назад руку, расслабляя ладонь. Осаму непонимающе смотрел ему в спину. — Поднимайся, — так и не обернувшись, кинул ему Накахара, — я весь зад себе отморозил, еще и потратил на тебя свое любимое вино. Быстро вставай, нам нужно работать… Солнце, что в этот момент засияло ярче всего из-за разошедшихся в стороны облаков, вынудило засиять среди золотого света две руки, одна из которых была в перчатке, а другая, едва разгибая пальцы, потянулась веред, белой змеей облачив запястье в распущенные бинты. — Ты ведь помнишь нашу договоренность насчет возможных последствий? — тихо спросил Дазай, когда они уже спустились, и он мрачным взглядом провожал старое здание, на крыше которого они встречали рассвет. — Помню, — хмуро ответил Накахара, сжав кулаки. — Я готов выйти с тобой на эту охоту, и я уверен, что мы победим. Дазай улыбнулся, впервые за долгое время лелея внутри нечто больше, чем тень надежды. Если бы он мог тогда знать, что даже этими своими мыслями подыгрывал чужому веселью, то катастрофа, поджидающая его вместе с этим рассветом, могла бы и не произойти…