Сияние диких роз

Ветер, дышащий в спину, и холодная, никчемная пустота. Звуки ли музыки ты слышишь? Песню ли неба доносит шум дождя…

Покинутые, отчаянные одинокие… Так ли представляется наш мир? Покуда дышит человек, его мысли омрачены скорбью, желанием забыться, желанием уйти. Поэтому, та же душа, вырывающаяся из клетки боли, обрушит её в самый неудачный миг. А клетка, друг мой, это тело, сознание и жизнь, поэтому и освобождением можно назвать лишь смерть. Только она способна вырвать душу из клетки бесконечности накладывающихся друг на друга событий… — Ты что сейчас сказал? — «не цветы ли, дрожали этим скорбным молчанием?» — Ты что сейчас сказал?! Открой глаза! Но бездна тлеющей голубой дымки не спешила вновь сиять своим светочем, а посему и веки, тяжелым занавесом скрывающие голубые глаза, были неподвижны, как у мертвеца. — Господи… — рука в крови, что отнялась от чужих губ прижалась к своим собственным. — Это большее безумие, чем можно было бы предположить… В этот момент откуда-то с наружного коридора послышался очень громкий и отчетливый зов. Кто-то звал свой светоч по имени, и он откликнулся, едва ли вздрогнув телом. Другой человек в неком страхе подорвался с места и начал бежать, сам не понимая, почему так дрожит. Не от услышанных ли слов?.. Кричащего в ночи бояться было бессмысленно, а вот откровение от чужого лица вгоняло в дрожь. «Да уж, давненько мне не доводилось так отчетливо воскресать в памяти то, что порой хочется вырвать из себя раскаленными щипцами, так крепко оно засело в голове, — стоило лишь один раз бросить любопытный, но быстрый взгляд через плечо, чтобы увидеть, как рядом со светочем уже находился человек, что так отчаянно призывал его в этой тьме. — Ох, боги, к чему эта комедия… Сам же привел его сюда, хотя и знал, что мог потерять… неизбежно мог потерять, если бы не мое желание отведать твою последнюю, наверняка более достойную приманку…» На один миг, совершенно случайно поддавшись минутному порыву, одни глаза встретились с другими, хотя с такого расстояния вряд ли могли это понять. Один взгляд, полон жестокого отчаяния, и другой, что с любопытством и даже некой насмешкой ответил на этот «кошачий поцелуй» в темноте. «Хоть бы поблагодарил, что ли… — не отрывая взгляда, другой человек сузил глаза, явно чувствуя приближающуюся опасность. — Моими же стараниями ты держишь его еще живого на своих окровавленных руках…» Тот взгляд, казалось, ответил на эту мысль, что несказанно удивило того, кто все еще бежал от этой встречи и не понимал смысла этих отчаянных слёз, что тяжелыми каплями скатывались по бледному, грязному от пота и крови лицу. Если прислушаться, то можно было даже услышать тихие всхлипы, громкое сердцебиение, тяжелое частое дыхание полыхающих огнем легких. Рука медленно потянулась в карман, доставая небольшую шарикообразную бомбу с кольцом, и, просунув в отверстие средний палец, другой человек с небольшим сомнением сорвал его, медленно делая отсчет. Хотелось все же выйти из этой тени, чтобы подойти ближе и бросить её под ноги этим двоим. Эти игры выматывали, а весьма откровенная считка скрытого в недрах разума воспоминания несколько испугала, почти до оцепенения. Человек невольно улыбнулся. «Давно уже не приходилось мне испытывать подобного, даже завидно как-то, что обычным глупым людишкам отчаяние доставляет всё, что их не удовлетворяет, или уязвляет гордость. Давно уже я так ярко не испытываю подобного…» — Зачем… — будто отдаленным эхом по залу пронесся невидимый шепот, что сменился таким громким и убийственным криком, что другой человек на мгновение забыл, что бомба в руках вот-вот взорвется. — Зачем ты отбираешь у меня все, что я так сильно люблю, зачем?! Ответь же мне, ответь!!! «Ах ты, собака, — оцепенев лишь на мгновение, другой почувствовал, как неприятно защемило в груди от такого сильного крика. — Ты сам привел его сюда, ты знал, что их роль не включает в себя больше, чем быть пушечным мясом. Или ты рассчитывал, что все будет так просто?..» Однако шок был сильнее, когда другие глаза увидели то, что последовало за этим отчаянным воем. Сорвавшись с места, высвободившись от цепкой хватки светоча, черная тень начала бежать вперед, бездумно и слепо, будто срываясь в пропасть и не видя этого. Зал был большим, он не успел бы, потому что Дазаю хватило ума резко сбавить обороты, когда он увидел, что в его сторону довольно медленно подкатился поблескивающий в темноте металлический шарик с едва заметным узлом для кольца. Но ему повезло, он не умер сразу же на месте лишь благодаря тому, что шарик по чистой случайности попал в объемную трещину в полу и взорвался внутри, выбрасывая ударную волну наружу. Стены в этом месте покрылись трещинами и обвалились, закрывая проход, тем самым блокируя то неразумное вмешательство, которое Дазай намеревался испортить. «Глупый мальчишка, — по ту сторону обломков, губы недовольно и очень зло поджались. — Я уже начинаю жалеть о встрече с тобой…» Ноги в черных ботинках бесшумно зашагали вперед, делая широкие и быстрые шаги. На мгновение человек остановился и приложил ладонь к лицу, немного поводив пальцами по поверхности кожи. Та саднила, и была влажной, влага на вкус была соленой. Вспоминая тот отчаянный безумный взгляд, которым его в конце наградили, человек и сам не понял, как из-за этого внутри вспыхнула собственная трагедия, что ядом воспоминаний обожгла глаза. Крики в темноте, и худое тело, распластавшееся на земле… Все как говорил Чуя. «Тебе просто не удалось его спасти. Он мертв, как и многие другие, и их еще больше будет, покуда они с тобой, потому что ты — это ты…» Красная луна, пробивающаяся сквозь щели, наполняла темноту своим жестоким, кровавым светом. При движении, другие глаза все равно обращали внимание на этот свет, потому что красный был любимым оттенком, как и способность, что в моменты критического наваждения отравляла душу кровавым дождем. Этот эспер не был непобедим, он был слабее и уязвимей чем кто-либо, потому что пользуясь воспоминаниями человека он сам же и страдал, наполняясь болью, спрятанной в другом сердце. Для этого нужно было лишь одно столкновение, и чем сильнее его пытались убить, тем слабее становился оппонент, в итоге умирая от шока или поглощаясь безумием. Если бы эспер захотел, Чуя давно был бы мертв, и далеко не от ран. Тот, кто этого не понимал, продолжал свой отчаянный путь к смерти, следуя за тем, кто повторного столкновения все же хотел избежать. Почему? Чтобы в плену чужих воспоминаний не поглотится безумием самому…

***

Моё слово, и твое слово… Мы победим в этой войне? Мы воюем с собственным одиночеством, и ошибками, отправившие души в небытие…

— Мать твою, какая же тут вонь, — взвыл Ванечка, теряя остатки самообладания. — Ненавижу все, что связано с япошками, ненавижу! Тоннель был очень длинным, с ужасными потоками холодного воздуха из-за активизированной системы вентиляции, что почему-то пустила экстренное очищение по всем этажам, воспринимая отключение безопасности как немедленную тревогу. — Где ты? — нетерпеливо прокричав это в мобильный телефон, что держал в руке, он как-то забыл, что все еще идут гудки, и ему пришлось повторить, когда он едва заслышал ответ. — Где ты?! — Я уже иду, — был ему спокойный немного приглушенный ответ. — Ключ у тебя? — Да, с его рожей на заставке. — Карамазов, пластиковая карта не должна пострадать, иначе я сожгу тебя вместе с этим зданием. Старший Карамазов на мгновение завис, даже перестав идти. Он с несколько секунд подумал, прежде чем выпалить несколько слов весьма приглушенным, далеко не угрожающим голосом: — Тебя послать по известному адресу, что ли? На той стороне лишь улыбнулись, явно не восприняв данный вопрос за неуместную грубость. — Гости, которых мы не ожидали так быстро, уже явились, у нас мало времени, а работы еще нужно сделать много. Мы с тобой потом туда вместе поедем, если, конечно, ты не всплывешь брюхом к верху раньше. Ты ведь так и не научился плавать в отличие от братца, да? Карамазов ничего не ответил, держа под мышкой все еще не пришедшего в себя Алексея. Его способности нужно было отдать должное, регенерация работала вовсю, следа от проделанной внутри тела дыре почти не осталось, и младший брат постепенно приходил в себя. Регенерация давалась ему успешней, чего нельзя было сказать о старшем. Тот очень долго и болезненно регенерировал, хоть и ввязывался чаще в драки, но старался понести как можно меньший урон от битвы, из-за чего и проигрывал так часто. С его изувеченного битвами тела младший брат выучил всю травматологию, физиологию переломов и нарушений кровообращения, а так же процедуру наложения швов и прижигания ран. Братьям было что о себе поведать, если бы им дали время рассказать… — Вставай давай, — бросив Алексея на пол, Иван прищурился. — Налево или направо?.. — Направо, неблагодарная свинья, — подав голос, Алексей закашлялся. — Я не прощу тебе такое возмутительное вмешательство в мое тело! Зачем ты продырявил меня?! — А ты чего рот свой не закрывал? Чуть все не испортил, беспечный ребенок. — Я не ребенок! — Да ну? — Иван склонился к нему, и Алексей поджал губы. — А по мне так безбородый юнец, не зря тебя под мышкой таскаю, даже когда сражаемся пользы от тебя никакой, лишь мешаешься да вражине помогаешь. В прошлый раз я пострадал из-за тебя, а в этот раз чуть не пострадал… да ты и сам знаешь, что было бы, если бы планы сорвались, и что бы с нами за это сделали! Сопляк, приди уже в себя! Твое никчемное благородство нас на тот свет загонит. Я все чаще делаю вывод, что от тебя мне нужно лишь присутствие для активации способности, потому что вместо того, чтобы защищать брата, ты прикрываешь того, кто пустит тебя на фарш при первой же удобной возможности… Иван не хотел говорить так грубо, не хотел применять такой холодный отчужденный тон. В его жизни было мало светлых моментов, и постепенно мальчишеская робость куда-то исчезала, а сам юноша становился вспыльчивым и недоверчивым. Он чувствовал, что мир не протянет им свои распахнутые объятия и с этим нужно что-то делать. Если старший Карамазов понимал всю суть этого гнилого яблока, то младший, с абсолютной не свойственной Ивану беспечностью относился и к своей жизни, и к жизни брата. Нет, он не пытался эгоистично сложить руки, просто его вера в человеческое милосердие явно превышала здравый смысл. Алексей помогал всем, даже врагу, всегда улыбался и был милым, как солнышко. Чего не скажешь о черной мрачной туче, что нависала рядом с ним, но солнышко все равно продолжало весело сиять, чем и разбавляло угрюмость близкого родственника. — Но ведь ты видел, как сильно довели того человека… — тоже приглушив голос, осторожно продолжил Алексей. — Ты о том, как он начал кричать? Я тебя умоляю, мы видели и похуже. — …Вот я и предположил, что этого мафиози мы не убьем, предположил, что отпустим и… Внезапно Алексей замолчал и повернул взгляд на Ивана, что сначала начал дергаться, а затем сложился пополам и громко расхохотался, будто услышал самую смешную шутку в своей жизни. — Ты чего?.. — младший Карамазов, все еще сидя на полу, потянулся к брату рукой и коснулся его ладони. — Что с тобой? Иван остановил свой смех и только тогда резко одернул руку, когда почувствовал, как Алексей пытается переплести с ним пальцы. — Если бы его захотели убить, — медленно начал он, потупив взгляд, — то убили бы без промедлений. (…) его жалко стало, как и тебе впрочем, а ведь я сразу предлагал отправить этого рыжего коротышку на тот свет, но с милости (…) мне не дали этого сделать. — Значит, глаза (…) увидели, что он достойный человек, нужный для этой, как ты говоришь, черной жизни… Иван вновь начал хохотать и в этот раз с его глаз даже потекли слезы. — Тебе нужно было в цирке работать, не иначе, — Иван мягко, насколько смог улыбнулся и протянул брату обе руки, чтобы тот встал. — Ты был бы… Он очень медленно и слишком странно расширил глаза, резко замолчав. Алексей тоже услышал шаги и обернулся на звук, что, отбиваясь от стен туннеля, приближался к ним. Из сгущающейся вдали темноты сначала появились ноги в паре черных кожаных ботинок, а затем тень, покрывающая бедра и грудь наконец-то скользнула выше, открывая глазам лицо. Братья, не переглядываясь, резко встали и выпрямились. В немного дрожащих руках Иван продолжал сжимать папку и пальто. — Какая замечательная идея, — тихий, немного насмешливый голос радостно приветствовал их, пока руки в дружественном жесте развелись в стороны. — Ты, Иван, мог бы глотать шпаги, если бы тебе сказали, что они съедобные, а Алексей под видом фокусов воровал бы у зрителей часы. Какое замечательное занятие, намного лучше чем-то, что мы делаем сейчас. Силуэт приблизился, встав в двух метрах от них. Иван молча передал брату пальто, а тот в свою очередь немного дергано улыбаясь отдал его человеку. — Ключ-карта у тебя? — Да. — Надеюсь, проблем по дороге не было? — Если бы я не ныл, — быстро встревая в разговор, Алексей встал впереди брата, — то добрались бы быстрее и открыли бы уже все сами. Он хотел как можно дальше оградить брата от возможной стычки или скандала, хотя знал, что (…) не позволит себе каких-то агрессивных действий, но может затаить легкую обиду, и тогда случиться может всякое. Если бы в сторону старшего Карамазова был бы брошен хоть один с сужеными глазами взгляд, Алексей сразу бы понял, что Иван перестарался в своем стремлении показать, что не боится. А он боялся, и боялся очень сильно, потому что видел, на что в моменты сражений способен этот человек. И никто не говорит за жалкое подобие сражения с мафиозной шавкой, нет. Что Иван, что Алексей не один раз видели те чудовищные стычки в которые вовлекался этот человек, и чем в итоге все заканчивалось. Один раз его кожа была так красна от крови, что даже идущий в ту ночь дождь не сразу смог смыть её… «Sovsem ebanylsa, koryaga!» — услышав недовольный шик брата, Алексей только секунды спустя понял, что тот озвучил свои слова на их родном языке. Он видел, что Иван злится, но перед человеком стоящим рядом с ними лучше было этого не показывать. И не потому, что им могут сделать больно, нет. Им никто не сделает больно, это не было поставлено в приоритет того, кто ими руководил. — Как чудесно, — надевая пальто, голос будто пропел эти слова, с легким интересом поглядывая в сторону старшего Карамазова. Ему было интересно, насколько сильно тот покажет клыки, и рискнет ли. — Как хорошо, можно спокойно подышать наконец-то… Руки были в крови, одежда в местах была порвана, оружие, спрятанное в ножны, крепко держалось в левой руке. — Скорее всего, будет так, — позвав братьев за собой, человек свернул направо. — Все что мы найдем здесь, я передам вам. Делайте что хотите, но из здания вы должны выбраться живыми. Любой, кто встанет на пути, должен перестать быть помехой, вы меня поняли? — Да, — в один голос ответили братья, держась на допустимом расстоянии. — Я еще не знаю, удастся ли выбраться мне… — скорее как вопрос, нежели утверждение, озвучили перед Карамазовыми, на что Алексей тихо и учтиво спросил: — Так вы не решили, хотите ли сделать это быстро? На него бросил медленный взгляд через плечо, и улыбнулись. — Я не могу понять, кого именно он подошлет ко мне в качестве приманки, — был ему медленный ответ. — Один уже не может сражаться, сам он ко мне не явится, это исключено. Но и отпустить не отпустит, так что… Как интересно стало однако… Карамазов замолчал, прикрыв ладонью губы. Значит, его опасения верны, и кто-то действительно умрет. Он не хотел, чтобы кто-то еще умирал, достаточно и тех пешек из разных организаций, что уже пришли сюда козлами отпущения, думая, что грабят Портовую мафию. Но крысы из трущоб не могли догадаться, что их попадание на полигон не что иное, как последний ужин перед встречей с небесами и богом. Но настоящий ад, как думал Алексей, мог устроить только человек идущий впереди него. Более сильной личности он еще не встречал, отчего так учтиво обращался, никак не набираясь смелости произнести имя. А вот брату его, казалось, было все равно, но Карамазов видел, что тот тоже боится и очень сильно ненавидит. Еще бы: ведь тот, кто сейчас управлял оборотнями, убил одного из них. С самого начала братье было трое, и одного уже давно нет в живых… — Ключ, — вытянув руку, ладонь разжалась в ожидании. — Нужно открыть эту дверь. Пластиковая ключ-карта быстро перекочевала в холодную окровавленную ладонь и, увидев на ней запечатленное лицо, человек улыбнулся, с интересом огладив изображение подушечкой большого пальца. Но затем же поднял полный отрешения взгляд, устремляя свой взор на тройную защиту стальной двери. Карточка вставилась в проем, небольшой пластиковый занавес выдвинул панель с цифрами. Быстро набрав нужные, система издала тихий писк, затем двери выдали звук открывающегося сейфа, такого, которые использует министерство и военная полиция. — Доверить защиту таких важных объектов на какую-то карточку и набор цифр… У мафии видно совсем крыша поехала, либо же они вовсе не чувствуют ценности того, что сами же покупают. Сильным движением человек полностью распахнул двери, входя внутрь. Братья продолжали ждать снаружи. Эта была последняя часть их задума, как и то, что место, где они находились, было финальной точкой этого туннеля, что сначала привел их в большой зал, а затем же к двери, которую так легко удалось открыть. Это было даже подозрительно, но мафия и правда не знала цену некоторым вещам. — Ты думаешь это оно? — Точно оно. Иначе бы в такую глушь мы бы не отправились. — Ты же сейчас не о Японии, ведь так? — Именно о ней. Как можно есть не прожаренную рыбу, и запивать её подспритвованной водичкой в чашке, в которой поместятся мои слезы! — Это культура их кухни, а утварь лишь предмет традиций. Эти плоские тарелочки называются, кажется, сакадзуки… — Неплохо ты ту прижился, уже и рисовую водку знаешь из чего пить. Алексей щелкнул Ивана по лбу, тот озверел и укусил младшего брата за плечо. Они начали гоняться друг за другом, ужасно шумя и громко ругаясь, в то время как внутри хранилища на это не обращали ни малейшего внимания. Такое в семье этих братьев было принято, они бы могли играть в салки даже прыгая по трупам, так что гонятся по пустому помещению было для них в радость, что они незамедлительно испытали, расслабившись и вволю отдаваясь этим шалостям. Внутри конкретно этого хранилища находились предметы обмена из старых артефактов, книг, рукописей, вообще все то, что принимал в качестве даров Мори Огай. Среди старых книг были и различные записи на разных языках мира. Мори и правда не видел в этой литературе никакой ценности, её со временем можно было либо продать, либо тоже преподнести в подарок. Кто не любит предмет роскоши из прошлых веков? Разве что Дазай, который чхал на все традиции, в буквальном смысле задыхаясь от слоя пыли, когда делал инвентаризацию конкретно этого имущества. — Вот оно, — найдя старые карты и записи по ним, руки нащупали старый папирус и еще какие-то изделия из рисовой бумаги. — Понятно… Значит книгу сюда и не привозили, она уже здесь. Вот почему на западе не было никаких упоминаний, она просто не покидала страну. Но что это упоминание о светловолосом ребенке, которого назначили стражем Рассказа без слов… Не понимаю… Значит, нужно искать не саму книгу, а дитя, что оберегает её… Но как же мне тогда быть? Если рукописи так много лет, то и стражи должны были сменять друг друга. Это может быть целый клан, или какая-то семья. Но, что же меня так смущает во всем этом… Человек приложил пальцы к губам, поздновато вспомнив о том, что они в крови, и позднее осознание вынудило его лицо скривиться и с неким отвращением хрустнуть суставом указательного. Четкий звук смещенного сустава даже несколько расслабил, губы блаженно выдохнули пыльный воздух. — Испокон веков в Японии стражами божественных даров могли быть лишь мифические существа. Это либо драконы, либо водные твари, или же… белые тигры и черные демонические волки. Так-с, где мой переводчик? Присев прямо на грязный пыльный пол, и вытащив телефон, другая рука пыталась нащупать в стене что-то вроде выключателя, потому что небольшая лампочка в дутой железной решетке все же была, а вот выключателя, к сожалению не было. Громко чихнув из-за витающих в воздухе пылинок, и так же громко выругавшись человек достал из кармана небольшой, но сильный фонарик, и, почесав ноющее место на затылке принялся к повторному чтению. — Чертовые иероглифы, даже в Китае было не так сложно, — злясь и причитая, человек скалился и, наклоняя голову, все сужал глаза, пытаясь как можно лучше приглядеться. — Что за пьяное быдло их рисовало, я ничего не понимаю! Черт! Прожить столько времени в стране и все равно за редким исключением не понимать их язык. Да я себе свой откушу, если не пойму, что тут написано. Иероглифы и правда были сложными, явно древними. Такие и не всякий японец сумеет прочесть, однако, продолжая причитать на весь мир и делая снимки на случай, если оригинал не удастся унести, человек сразу же отправлял их копии другому номеру. Тот неожиданно ответил, причем ответил резкой трелью звонка. — Хэй, и как тебе находится в той дыре? — веселый звонкий голос прозвучал так резко и громко, что телефон сразу же отняли от уха. — Джакомо, какого черта?! — гаркнули в ответ, на что с другой стороны лишь захихикали, а потом же с чувством рассмеялись. — Ну прости, не удержался. Я, между прочим, тут твою грязную работенку заканчиваю, пока ты там с древностями возишься. Эх, тяжело же мне… Они мертвы? Внезапный и веселый смех сменился так же быстро, как и возник, на последнем вопросе полностью сменяя интонацию голоса на пониженную и даже хриплую. — Они почти мертвы. — Только не говори мне, что хочешь пойти по любимой схеме и сплотить всех троих, чтобы каждый увидел смерть близкого. Боже, ну и садюга же ты, явно же наслаждаешься самим процессом, я прав? Ты снова доведешь несчастных до полусмерти, лишь чтобы увидеть, как они в последние минуты жизни будут плакать над телами убитых друзей? Ха-ха, хотел бы я на это посмотреть, ох как хотел. Ладно, это для меня не так важно. Возвращайся в Токио как закончишь, я буду ждать тебя в назначенном месте. О, и, знаешь, целовать того коротышку и читать ему твои стихи было для меня не то чтобы мерзко, а просто отвратительно! Я все еще не могу поверить, что был вынужден сделать это. Я закрыл глаза на отсутствие груди, когда представлял его девчонкой, но факт присутствия члена между ног все равно не мог скрыть! — Джакомо, я сейчас в процессе, не мог бы ты не мешать мне, окей? — Ты что, насилуешь там кого? Снимешь на телефон, я хочу это увидеть. — Достаточно того, что меня насилуют чертовы иероглифы, перестань уже отвлекать меня, сгинь к черту! — Прекрасно, но если опять захочешь засадить кому-нибудь инородное тело, сделай селфи. Я устал от криминальной хроники, их специалисты делают ужасные снимки! Дальнейшее уже не удалось услышать. Человек с горькой скорбью вздохнул, нажал на красную кнопку, чтобы прекратить поток мутных слов в свой мозг и, все же легко улыбнувшись, нашел в себе мужество, чтобы признать, что разговор был… веселым. — Давненько уже не было, — бормотали себе под нос, складывая последние рукописи. — Так давно не было… Что ж, с теорией разобрались, пора переходить к практике. Итак, поскольку мифические существа давно канули в лету, то, скорее всего, стражами являются эсперы с наследственной способностью, скорее всего от матери к ребенку. Несомненно, носителем должен быть человек, а представляющая способность — наследием животного мира. И кого искать? Какое животное в их мифологии сильнее? На ум приходит только дракон, но и тигры были людоедами, что делало их почти неуязвимыми… Неожиданно человек что-то почувствовал, какое-то чужое присутствие. Он всегда понимал, когда кто-то приближался. По спине привычно пробежалась стая мурашек, и дыхание становилось тяжелее. Значит, противник мог быть очень опасен. Тело с тихим шумом поднялось, зашуршав обувью по полу и, выпрямившись, устремило взгляд за пределы сейфа. — А-ну убери от меня свою вонючую пасть, — Иван пытался отвести от себя приближенное к нему лицо, пока его не опровергли на спину, — фу, воняет. — Я чищу зубы три раза в день, а не три раза в неделю, как ты, — беззлобно оскалился Алексей, клацнув челюстью. — Эй, убери от меня свой сопливый палец! — Это ты своими соплями мне всю одежду испортил… А-а-а-а, не смей, в рот попало! Не смей держать губами нить слюны, нет, это отвратительно!!! Алексей рассмеялся, нить порвалась, но капли все равно попали на лицо брюнета. Тот уже был готов прижать младшего к стенке, когда тоже почувствовал чье-то присутствие, почуяв непривычный и очень горький запах. — Погоди, — отвернувшись от Алексея, он повернул голову в конец зала, — я что-то вижу. Алексей тут же от него отскочил и встал в боевую позицию. Вдали действительно вырисовывался какой-то силуэт в черном капюшоне, что закрывал лицо, а вот руки, показывающиеся из рукавов, были необычно белыми, пока Иван наконец-то не понял, что это… — Бинты?.. — медленно проговорил Карамазов, пока до него наконец дошло. — Значит это… Он не успел додумать свою мысль, он не захотел этого. Сорвавшись с места, он за четыре секунды преодолел приличное расстояние и прыгнул на незваного гостя, тем самым сбив его с ног. Послышался отчетливый звук, и старший Карамазов понял, что тот неплохо приложился черепной коробкой к полу. Но все же не без опасения он подошел, очень близко принюхиваясь и прислушиваясь к любому, даже малейшему движению. Мгновенно сморщившись, он брезгливо отвернул лицо и, взяв человека за запястья, начал тащить его через весь зал, остановившись лишь на самой середине, еще более отчетливо показывая как ему противно. — От этого парня несет хуже, чем от мусорного бачка, — озвучил свой вердикт Карамазов и добавил: — Я чувствую два разных запаха спермы, и хуже всего, что он даже не попытался себя отмыть! Кто это вообще такой? — А «он» ли это вообще? — подал голос Алексей, пока ему на плечо не опустилась теплая ладонь, отчего парень вздрогнул и мгновенно обернулся — Ох, это вы… Напугали немножко… Не успел он закончить, как пронзительный крик донесся до его ушей, вынудив резко скосить взгляд. Иван, что буквально только что был на земле, теперь пригвоздился к стене, удерживаемый чем-то, что отдаленно было похоже на хвост из жидкого огня или черного металла. Этот хвост вонзился ему прямо в живот и так же быстро отбросил, продолжая держать у стены. — Я хотя бы не воняю дерьмом, что ты вылизывал у себя под хвостом, — хриплый голос на мгновение затих. — Как жутко было слышать твой мерзкий тон, ужасно… Он закашлялся, но капюшон все равно продолжал закрывать его лицо. Бинты на запястьях начали покрываться кровью. — Это… — пораженный Алексей не решался двинуться с места. — «Он»? В ответ ему отрицательно покачали головой. — Не он. Тот был бы выше. Отступив от Алексея, руки сильнее сжали рукоять меча, пока глаза с неким интересом всматривались в пугающее впереди зрелище. — Хватит уже этого спектакля. Твой хозяин наверняка расстроиться, если мы не будем знать, с кем имеем дело. Дай уже посмотреть, что у тебя под этим балахоном. Губы под капюшоном брезгливо поджались, и ладонь небрежно поддала края ткани. Черные глаза Рюноскэ, что смотрели с презрением, прожигали стоящих впереди насквозь. — Так это ты, — тихо произнес Акутагава, совсем не обращая никакого внимания на младшего Карамазова, что медленно начал отходить в сторону, намереваясь хоть что-то сделать. Ивана все еще прожигал этот хвост, и он начал терять сознание. Алексей видел, что тот не регенерирует, и пока лезвие в нем, то даже не сможет начать процесс. Он мог умереть, здесь и сейчас. — О, открыл личико, — ладони в одном хлопке сжались вместе. — Погоди, ты сейчас обо мне, что ли? Рюноскэ нахмурился. — Ты и есть тот самый монстр, чье имя он произносил в бреду… — Он? — Дазай Осаму! — Дазай Осаму?.. — палец задумчиво приложили к губам и медленно покачали головой. — Нет, не знаю такого. Рюноскэ сузил глаза почти до щелочек и, убрав от Карамазова держащую его горящую тень Расёмона, он выпустил всю силу в сторону его младшего брата, явно приметив в нем более удачную цель. Он хотел вынудить говорить, но совсем не братьев. Человек, увидев это, невольно дернулся, но силой подавил естественный порыв помешать тому, что желал сделать Акутагава. Еще рано было вступать в открытый бой, но вторая волна не заставила себя долго ждать. — Нет! — с последних сил закричал Иван, видя, что хочет сделать Акутагава. Но он буквально застыл, уже упав на пол и увидев, что произошло дальше. Расёмон, что почти достал лицо Алексея, внезапно столкнулся с препятствием в виде выставленного меча, что полностью разрубил его. Пока еще скрытый в тени, но уже достаточно свирепый взгляд впился в черную бездну мафиози, явно показывая, что уступать тут никто не намерен. Акутагава, не то что бы был удивлен, он был шокирован! Еще никто никогда не мог даже ранить его зверя, только Осаму мог нейтрализовать Расёмона… — Ох, как же мне не хотелось открывать все карты. Но раз ты так просишь… Кончик меча повернулся в его сторону, и рука, держащая его, была на удивление прямой, даже не дрожала. — Не хочешь послушать совета папочки и дать нам уйти отсюда? Я даже не отрежу тебе мягкие части тела за то, что сделал с Карамазовым, настолько сильно мое милосердие. «Милосердие?» Мафиози склонил голову, его глаза совсем не мигали и он нарочно даже не двигал ими, создавая впечатление какого-то безумия. — Ты мне не папочка, — медленно, зло процедил Акутагава, сняв мантию. Под ней был его обычный плащ. — Вы стали невероятным бедствием для нас… Нет, я использую неправильное местоимение, — Акутагава сделал паузу, криво улыбнувшись: — Ты стала лично для меня большим сюрпризом еще тогда, на Йокогамском мосту, доведя до полусмерти одного из лучших исполнителей в подполье этого города. Я все правильно говорю… Даяна? Сдержанная пауза повлекла за собой неровное и участившееся дыхание всех троих. Алексей, как и его брат, с каким-то неясным ужасом проследили сперва за словами Акутагавы, а затем же за реакцией того, к кому он так надменно обратил свои слова. — Почему ты сдерживаешь голос? — удивился Рюноскэ. — Я не напутал с именем? Нет, я просто не мог. Твои глаза так прекрасны, что я уже давно грежу о том, как вырву их и отдам ему, и что он весело начнет перекатывать их между пальцами на пример фигур в Го, ведь эта зеленая гниль преследует его даже во сне… и топит в отчаянии. Какой же отвратительный цвет однако. Хотел бы я, чтобы он и вовсе исчез. — Кажется, теперь я тебя вспомнила, зверь из трущоб… Удивление быстро отошло на последний план, больше скрываться не было смысла. Чуть согнутое в позвоночнике тело выпрямилось, вставая на прямые ноги, и вздернутый вверх подбородок словно давал возможность получше рассмотреть лицо, тем более что девушка нарочно немного двигала головой, позволяя чужим глазам с еще большим отвращением наблюдать за собой. — Так-так, — с некой ноткой веселья, уже не приглушенный голос дал себе волю так же насладиться моментом, немного игриво оценивая своего противника. — Сказать по правде, это слегка неожиданно, хотя я подозревала, что должен появиться кто-то, кто будет менее покладист и более суров. Но, все же, не мог бы ты не произносить мое имя своим грязным ртом, а? Пожалуйста, мне и правда противно слышать его от кого-то вроде тебя. Она подмигнула и опустила меч, все так же спокойно улыбаясь. Акутагава видел перед собой высокую девушку с длинными темными волосами и в черной одежде. Хотя она стояла прямо, корпус все равно был немного наклонен вперед, отчего её взгляд казался выжидающим, словно она была готова среагировать в любой момент. Длинные пряди спадали на плечи и грудь, но не были идеально ровными. У лица некоторые прядки были короче и, как показалось Акутагаве, даже светлее, хотя в темном освещении это и не было так сильно заметно. Большие зеленые глаза смотрели с явным интересом и настороженностью, уголки губ подрагивали в легкой улыбке, рука довольно сильно сжимала оружие, это были видно по вздутым венам на запястье. Но что самое отвратительное, на ней было пальто Дазая, и оно подходило ей по размеру. — Значит, ты видишь мое лицо? Как прискорбно. Прошлый участник этих игрищ разглядеть истину не смог, предпочитая иллюзию вместо реальности, — её улыбка стала шире, обнажая ряд белых зубов. — Ну, а ты? — Думаешь, я попадусь на эти уловки? — Акутагава ухмыльнулся. — Шутишь что ли? — Напротив, — Даяна так же склонила голову, отвечая на жест Рюноскэ. — Я порежу тебя на мелкие кусочки так, что ни один хирург не сошьет. Тот другой проиграл, потому что изначально не ведал, что я такое, с чем на самом деле ему придется столкнуться. И, соответственно, недооценил силу другого разума. Хотя, я в большей мере предполагаю, что его осторожно подтолкнули к этому беспечному, с его стороны, решению дать мне бой. Я даже знаю, кто… Тебе не страшно разве? Вас бросают в огонь один за другим лишь ради ублажения чьих-то эгоистичных побуждений. Разве тебе нравится ублажать монстра? Потому что мне все равно, скольких из вас я убью… Рюноскэ молчал, надменно смотря в другие глаза. — Даже если он скажет мне вспороть себе живот — я сделаю это. Если скажет убить — я убью. И даже если прикажет убить Накахару, поверь, я сделаю это. Знаешь, почему? Потому что, как ты и сказала, я существую только для того, чтобы ублажить монстра, — очень низким голосом выдал Акутагава, сузив глаза. — Ты не можешь представить себе, какое удовольствие мне доставляет, что все мои действия могут быть его волей, что мое тело двигают его желания. — Так ты подчиняешься господину? — будто откровение, воскликнула девушка. — Надо же, ты отдал душу хозяину, и, скорее всего, мнишь себе едва ли не самураем, да? Самураи тоже существовали лишь ради воли руки, что распласталась над их жизнями. Однако какая надменность, ха-ха-ха-ха… Вот у меня, к сожалению, нет ведущей меня руки, и хозяином мне не станет никто. Поэтому, монстр вроде меня с большим наслаждением перекусит глотку цепной собаке вроде тебя… Её глаза начали так сильно сиять в темноте, словно у кошки, и это очень пугало, но только не Рюноскэ. Это было темное сияние, очень глубокого зеленого цвета. Зрачки при движении опасно поблескивали, и это не могло не вгонять в дрожь. — Так Накахара проиграл? — в задумчивости пробормотал Акутагава, и его взгляд чуть скосился в пол. — Это, должно быть, причинит ему немалую боль. Выходит, теперь мне еще и нужно… — Мстить, — закончили за него, на что Рюноскэ сильно разозлился. Этот голос звучал так, будто знал всё. — Знаешь, ты мне понемногу начинаешь нравиться. Когда все закончиться, я позабочусь о том, чтобы твои внутренности украсили этот зал до прибытия нашего дорогого гостя. Не представляешь себе, как я хочу увидеть его лицо при этом, ведь это будет лицо человека, что, хотя и догадываясь о губительности моих способностей, добровольно бросил всех вас на растерзание мне, лишь чтобы… должно быть, или ослабить меня, или вымотать этими играми. Он что, серьезно рассчитывает безопасно добраться до меня, используя вас как живой щит? Тот коротышка был щитом, несомненно. Но ты… ты, должно быть… меч. «Меч? — внимая чужим словам, внутри Рюноскэ что-то перевернулось. — Он доверил мне последнюю атаку. Дазай-сан… верит в меня…» Акутагава с каким-то спокойствием вдохнул в себя холодный пильный воздух, чувствуя, как что-то живое растекается под кожей, тепло дразня заостренные, будто копья, нервы. Они ждали, когда Рюноскэ позволит им воспылать снаружи, а не медленно тлеть внутри. Смотря на своего врага, Акутагава вспоминал, что однажды уже испытывал такую эйфорию, примерно тогда же, когда Дазай так же доверился ему в случае с Уильямом, у которого кохай забрал плащ. И в этот момент, когда он только вспомнил за того, будто багровое пламя, дьявола, Рюноскэ присмотрелся к девушке. Она была… живым воплощением самой опасной силы, что раскалывала не только тело, но и душу. Дазай сказал ему, что он должен любым способом избегать тактильного контакта и не давать гневу ослепить себя, но… фигура, что словно непоколебимое препятствие стояла впереди, так сильно напоминала ему встречу с Грелом, что Акутагава почувствовал в них что-то схожее. Это был взгляд. Опасный взгляд, что был настороже каждую секунду, каждый миг. На то, чтобы прикрыть веки уходили доли секунды, затем глаза вновь сияли, долгое время смотря не мигая, смотря так, словно готовы к атаке в любой момент. Рюноскэ понял, что этот человек принимал бой не один раз, потому что у обычного хладнокровного убийцы не могло быть такого взгляда, взгляда того, кто двигал смерть по своей воле и в соответствии со своими желаниями. Эти глаза излучали очень сильное сознание, сознание человека, что сплел всю эту порочную паутину. И Осаму, любимый кохаем исполнитель попался в неё, как последний дурак, потому что его противником стала женщина, сумевшая каким-то образом знать всё, что было нужно для этих плачевных последствий. Ведь к сущности Дазая можно было подобраться так близко лишь при условии, что шаги навстречу будут делаться через других. В этом случае, через Накахару… Но что смущало Рюноскэ больше всего, так это собственные ощущения. Он испытывал какой-то мнимый восторг, прилив необычаянного желания рванутся вперед, выпустить из себя всю силу, что все чаще и чаще напоминала о себе, разлагаясь в нем будто живое тело, другое тело, с черной кожей и такого же цвета костями. Это был его Дракон, и что смешнее всего — он реагировал внутри, а не снаружи, рвался через кожу, а не ткань одежды. Акутагава начал подозревать, что это всё не просто так, и некоторое осознание ввергло его в медленную панику. — Эта бледность, — как-то задумчиво начал он, — длинные волосы, покрывающая твои глаза тайна… Ты видимо сводишь всех мужчин с ума лишь одним своим видом, впрочем, ведь ты женщина… Бледная, бледная кожа и сильный взгляд. Кажется, теперь я хочу тебя еще больше… Делая такое сравнение, он неосознанно подбирался мыслями к её женской сущности, почти мгновенно воспламеняясь тем, что именно из-за того, что соперником Дазая стала женщина, он несет такие убытки. Но в мыслях Акутагавы была и обратная сторона, более темная. Он ненавидел любых представителей противоположного пола, потому что инстинктивно понимал, что неизбежно проиграет им, ибо тот, кого он любил, ими же сильнее всего и соблазнялся, будучи неспособным адекватно расценивать свои поступки в моменты помутнения. То, что она и вправду оказалось женщиной только подливало масла в огонь, что воспламеняло в душе кохая еще большую ненависть… Девушка едва заметно напряглась, не совсем понимая, о чем речь. Этот юноша, стоящий перед ней, будто носил на лице маску уныния и скорби, и извечная тень смерти, что стояла за его спиной, казалось, служила ему. Но её больше удивляло то, что этот человек видел её лицо, именно настоящее лицо. Значит… — Ты знаешь, почему мне так легко было обмануть Накахару? — начав издалека, Даяна сделала шаг вперед. Её не интересовали разговоры, ей нужно было что-то предпринять, чтобы Алексей подобрался к брату и забрал его. Она чувствовала, что тот перестает дышать, рана нисколько не затягивается. Это волновало её сильнее всего. Долгими разговорами ему было не помочь, Акутагава так или иначе был к нему ближе. Рюноскэ промолчал, всем своим видом показывая полную безразличность. — Мне плевать, — процедил он, и черные глаза начали наливаться кровью. — Мне даже было бы плевать тогда, если бы ты убила его. Плевать! — закричал он, но затем же глухим голосом продолжил: — Но как ты посмела тронуть его, и сделать с ним те ужасные вещи… — Ох, родной, — девушка изобразила на лице раскаяние, и её взгляд вновь метнулся в его сторону. — Этот мусор мне не нужен был с самого начала. Рюноскэ оцепенел, буквально застыв взглядом в одной точке. — Что ты сказала… — прошипел он, и вплетенная в другое тело способность мафиозного убийцы медленными движениями начала подбираться к внутренним органам. — Что ты сказала, грязная тварь! Да как ты смеешь с таким отвращением изрыгать из себя его имя, ты, безродное гнилое существо! — Он был таким с самого начала! — Даяна грубо закричала в ответ, чувствуя, как слова мафиозной шавки задели за живое. — Наша встреча… ты хоть знаешь, какой она была, что я увидела в нем в тот день?! Плевать он на вас всех хотел, его интересовали лишь собственные желания! Я увидела душу человека, прогнившую насквозь от лжи, лжи самому себе. Он желал утопиться, потому что отказался от борьбы за собственное сердце, приняв довольно глупое решение, что путь самоубийства — выход из всего. Это даже не путь на тот свет, это адская дорога в чистилище! Знаешь ли ты, как проклятые души застревают между мирами, вечно скитаясь призраками среди еще живых! Чистилище, мафиозный бродяга, это жизнь на самом дне человеческого существа, потому что если ты сдался, имея полноценные шансы на искреннее раскаяние, то в следующий раз этого шанса не будет, и жизнь, которую ты вынужден будешь прожить, будет схожа не с благородным черным дном Бездны, как многие считают, а с настоящим живым дном, где разлагается плоть, а чувство бесконечного голода затмевает глаза. Я ненавижу таких людей, ненавижу! Само их существование в подобном положении доказывает то, что этот выродок, имеющий в руках власть, но не имеющий сил противостоять собственному отчаянию, забрал этот шанс у кого-то другого! — Закрой свой рот! Я выходец из такого же дна, и он спас меня, забрав меня под свое поручительство. Ты, лживая крыса, будешь так громко говорить о том, чего даже не пережила сама! Думаешь, ты все знаешь? И как выглядит это дно? — Рюноскэ сжал зубы, явно предаваясь невыносимым воспоминаниям. — Я был там, я жил в вечном мраке, я ел землю и в ней же спал, прячась от детей, что уже испробовали человеческой плоти. Я даже не понимал, кто я, я забывал, что я человек, я переставал вспоминать собственное имя. Он спас меня, он и только он один! Акутагава тяжело дышал, с ненавистью втягивая воздух через сжатые зубы.  — Я чувствую, что ты очень сильная, я ощущаю это своей кожей… Знаешь, в пещерах ходили некоторые слухи, что если съесть тело побежденного врага, можно получить часть его силы. Я подумал: а если это правда, хм? Если я разорву тебя на куски, мы же проверим эту теорию воочию, да? Готовься…

«давясь хрипами и стонами, они высказывали друг другу неимоверную печаль»

Даяна нахмурилась, кажется, задумавшись. Её оценивающий взгляд стал серьезней, она невольно сузила веки, едва удержавшись от того чтобы не кусать губы. Волнение могли выдать лишь дергающиеся кончики пальцев, потому что холод стал слишком ощутимым. — Послушай, мне некогда с тобой возится. Ты весьма громко говоришь о нем, но и в воспоминаниях о себе не сбавляешь громкость, что говорит мне о том, что ты все еще страдаешь, этот человек не стал для тебя полноценным спасением. Он вообще неполноценен, правда же? Он понятия не имеет, что происходит за границей вне времени, где лишь сжирающий холод и пустота. Как я понимаю, ты однажды все же вышел за эту границу, едва не умерев от того, что вкусил человеческой плоти, я права? — А ты откуда знаешь? — впервые Акутагава с неким ужасом пропустил через себя её слова, пока другие глаза едва заметно, но уже смотрели на него с сожалением. — Потому что я не единожды пересекала её, и в отличие от твоего хозяина, уже давно мертва. Ответ прозвучал так тихо, что у самой Даяны что-то сжалось внутри. Она не видела воспоминаний мальчишки, как и не видела тех кошмаров, что уже полыхали в нём. Довольно грязно использовав метод холодного чтения она уже подводила Акутагаву к запретной черте. Стоило лишь выведать детали, остальное было дело техники. Однако, всего на мгновение, но она почувствовала, что действительно не хочет с ним воевать. Что-то в этом юноше полыхало такой сильной скорбью, что-то так невыносимо мучило и терзало его, что девушка на мгновение преисполнилась сожалением, ведь сейчас взгляд Акутагавы был настолько потерянным, словно он увидел самого себя, маленького и всеми брошенного вновь в этом чертовом дне. А потом… совсем другая пропасть накрыла его, накрыла горячей живой плотью, что вынудила его влюбиться и потерять себя в этой любви. — Хорошо, — Даяна медленно закрыла глаза. — Чего же ты хочешь? Акутагава помедлил с ответом, едва ли приходя в себя. Его взгляд все так же отрешенно впивался в пол, губы неслышно шептали заветное имя. — Твое сердце… — выпалил он, и глаза его мгновенно загорелись нечистью. Даяна поджала губы, понимая, что их диалог окончен. Где был Акутагава, и где романтика… Его чувство прекрасного переплеталось только с одной извилиной, и он не стал на ней экономить, сразу же задействовав то, чем лучше всего располагал. «Какой самоуверенный малец, — видя, что юноша уже готов сражаться, мысли Даяны медленно угасали, она интуитивно оценивала все возможные атаки и уровень защиты своего оппонента. — Почему же именно он, Дазай?» — Чего ты хочешь добиться этим выражением лица? — говоря очень мягко, она стала идти медленным кругом, пока черные глаза, не мигая, следили за ней. — Хочешь напугать, заставить отчаяться? Как по мне, ты больше похож на шипящего котенка, которого нарочно подняла за шкирку более сильная рука… Рюноскэ приоткрыл губы, намереваясь дернутся вперед, но спустя секунду передумал. Он поднял правую руку и без каких-либо слов направил Расёмон в старшого Карамазова. В этот раз Алексей сумел защитить его: до этого стоя в стороне, хоть и медленно, но успешно продвигаясь к брату, он успел подбежать к нему раньше, чем хвост вновь проткнул его, подставив уже свою спину. Он понимал, что они с братом находятся в самом невыгодном положении, и не действовал лишь потому, что знал — их защитят ценой своей жизни. Он знал это, он верил, и оказался прав. Даяна напряглась, услышав сдавленный крик младшего из братьев, а Акутагава, будто чувствуя, что боли все еще недостаточно, мысленно приказал Расёмону провернуться, распустив в спине Алексея что-то наподобие шарика с шипами. Очень острыми шипами, что сразу же показались наружу, примерно на три сантиметра. — Знаешь, что такое фантомная боль? — голос Даяны стал угрожающе ниже, её взгляд был опущен в пол. — Это когда конечностей уже нет, а человеку все равно кажется, что они болят. Советую тебе молча терпеть реальную, а не вынуждать меня помочь тебе испытать фантомную. — О чем ты бредишь?.. Акутагава не успел понять, как внезапно лицо девушки исчезло вместе с телом, и через несколько секунд резкая боль прорезала его правую руку, которой он держал задействованный хвост зверя. Подавившись собственным криком, прямо перед своими глазами он увидел, как отрубленный хвост упал на землю. Он начал вертеть головой, выискивая источник, что причинил ему столько боли. Расёмон мог переключаться между нападением и защитой в соответствии с потребностями Акутагавы, но как раз это был тот случай, когда он из глупости, не ожидая близкой атаки, задействовал тот вид своей черной тени, что материализовалась из его собственной кожи, соответственно имея более плотную структуру. Он мог контролировать его движения даже внутри объекта, поэтому младший Карамазов так сильно изнывал от боли, ведь змей Расёмона извергал внутри его тела шипы и даже жидкое пламя. Вот на что была способна сила Акутагавы… — Но к этому набору явно не хватает знаний, — услышав знакомый голос, Акутагава увидел возвышающуюся над собой тень эспера, что был опасней его собственного зверя. — Ты приложил много усилий, но как же все это просто для меня. Ведь, отруби я хвост, и твоя рука тоже почувствует, будто её отрубили. Понимаешь теперь, что такое фантомная боль, Аку? Он видел этот ужасный блеск холодных зеленых глаз, видел, как лицо девушки омрачилось тенью, какой свирепый был у неё взгляд. И все потому, что Акутагава тронул братьев. Неожиданно мафиози понял, как она так неожиданно оказалась с ним. Еще в то время, когда он нашел Дазая на берегу реки, тот был словно за зеркальной стеной, что отражала пространство. Если этот эспер задействовал её, значит ему не составило труда сыграть в обман зрения. Это был промах в расчетах Рюноскэ, поскольку он эгоистично решил, что бой закончится быстро. — Умрешь за эту насквозь прогнившую лживостью сущность? — Да что ты знаешь о нем! — огрызнулся Акутагава, совершенно неосознанно и глупо переходя на личное, даже словами защищая исполнителя. — Знаешь ли ты о его душевных криках по ночам, он ведь даже не спит! — Тогда пусть кричит громче, — девушка расслабилась в лице и с хрипотцой продолжила: — Потому что до меня все равно не докричится. — Тебе это доставляет удовольствие, не так ли? — О, еще какое. Знал бы, как я люблю крики этих отверженных. Их голос звучит особенно сладко, когда они сталкиваются с самым страшным кошмаром — с собой, в отражении их истинного обличия. Кстати, не слишком ли ты разоткровенничался со мной, а? Или тебе захотелось высказать мне, как сильно ты его любишь? Должно быть, ты мнишь, что близость его сердца расположена к тебе, да? — Замолчи… — Этот вонючий пес, что так легко закрывал себя в домовине из мертвых объятий, похоже, забыл, что помимо этих его развлечений существует реальная смерть, и объятия её холоднее, чем руки обычного мертвеца. Он посчитал смертью меня, почему и гонится за мной. Какая незадача… Ему не хватило ума, чтобы понять, что смерть эта не для него, а для… двух его сердец, одно из которых бьется в твоей груди, Рюноскэ… Эти разговоры были лишь уловкой. Если Даяна и приближалась, то опять-таки не нарываясь на открытый бой, лишь защищаясь от пока еще небольших, но уже докрасна раскаленных пастей. Она хотела увидеть уровень размаха, точность и силу укуса, скорость атаки… Это все нужно было, чтобы понимать, чему именно отрубить голову, чтобы оно перестало дышать. Напоминало Лернейскую гидру, у которой из одной отрубленной головы вырастало как минимум две, а Даяна уже видела, что, в соответствиями с реакциями Расёмона, в защиту поставлена лишь голова Акутагавы, способность не имела в своем теле критических брешей, её урон зависел от повреждений самого носителя, значит не будет смысла, если просто рубить способность. Она заменит себя, так к мафиози не подобраться. — Бери брата и уходи, — пока Акутагава выл, превозмогая боль, Даяна отступила на шаг назад, к огромному удивлению мафиози, давая ему возможность подняться с колен. — А ты… Прекращай уже лизать землю, выпрямься и покажи мне всё на что способен. Алексей без лишних слов начал дергаться, ускоряя процесс заживления. Ему это удалось, он сразу же просунулся под лежащим Иваном, пытаясь положить его грудной клеткой себе на плечи. Пока он возился, Акутагава успел встать, ему не мешали, терпеливо ожидая, несильно отступив назад. — Думаешь, я дам тварям уйти… Он попытался вновь высвободить тень, однако под другим углом, но катана вновь среагировала быстрее. Расёмон не рассыпался, а просто был изрублен, как сучья старого сухого дерева. — Хочешь, научу тебя хитрости, сынок? — насмешливый голос девушки все равно казался предусмотрительным. — Лучше всего противостоять врагу, когда он атакует, выискивая в процессе брешь. Ты довольно силен, но у тебя, как я вижу, совсем нет опыта. Кто был твоим наставником? Он явно не старался разбудить в тебе таланты, а ведь ты был бы на многое способен, если за твое обучение, скажем, взялась бы я. Ты ведь так и не раскрыл свой потенциал, верно? Ну, ведь верно, же верно? Несмотря на шутливый, несколько издевательский тон, Даяна вовсе не преследовала цель показать свою спесь. Она видела, что этот юноша буквально пыхтит ненавистью, что он здесь, потому что ему приказали это сделать. Он хочет убить её, он все еще не видит в ней достойного противника, потому что она над ним издевается. Какая знакомая тактика, и Рюноскэ тоже это почувствовал. В зеркале пространства, что отражало ему женское лицо, он неожиданно увидел другое, с красновато-карими глазами. И эта улыбка… Дазай улыбался ему так же, как сейчас это делает она. — Я тебя прикончу, — прошипел Акутагава, сжав зубы. — Прикончу… — Ой, страшно, страшно… — она изогнулась в позвоночнике, приложив ладони к щекам. — Я боюсь… Или ты боишься? Кто из нас боится сильнее? Ну, скажи что-нибудь, или попытайся проткнуть меня чем-то… Что за ничтожество?.. В какой это вселенной ты сможешь, ха-ха-ха, сможешь меня убить, совсем из ума выжил? Вновь Акутагава задействовал Расёмон, вновь голову его дракону отрубили с такой же быстротой, и этот звонкий, издевательский смех, что становился все громче и громче, будто становясь самим воздухом, что касался его лица… Стены зала отбивали его как эхо, стук обуви по полу, когда она подпрыгивала или же уворачивалась, как-то неестественно изворачиваясь в воздухе, будто танцуя балет. — Фальшивишь, — словно смилостивившись, Даяна издала тихий смешок, приложив указательный палец к губам, прося тишины, — сколько же оговорок ты допускаешь лишь на одно свое честное признание о самом естественном из страхов — страхом смерти — вместо этого атакуя тем, что приведет тебя к неизменному проигрышу. Скажи, не меня ли ты боишься больше всего на свете? И, поскольку смотря на меня, ты видишь «мое» лицо, скажи, каково это, пропускать через себя тот страх, с которым встречали смерть те, над которыми ты склонялся, м? А теперь и ты с этим столкнулся, — голова, что была вздернута вверх, с каким-то неестественным шейным хрустом дернулась в его сторону. — И что будем делать? Ступая вперед, Даяна не отводила от него взгляда, не атакуя, просто идя вокруг него. «У тебя такой взгляд… не могу дождаться, когда сломаю тебя…» — Вот думаю о тебе и понимаю, что заразу нужно пересечь на корне, — после недолгой паузы, спокойно ответил Акутагава. Даяна несколько удивилась такому спокойному и сосредоточенному ответу, но за тем же, в свойственной себе манере начала спокойно приглядываться к мафиози. Акутагава с самого начала показался ей несдержанным, вспыльчивым и очень горделивым, что несказанно радовало её. Противник, уверенный с самого начала в своей победе уже проигравший, а Рюноскэ показался ей именно таким. Но теперь она понимала, что им, скорее всего, управляют не эмоции, а чувства. Гнев он заменил мыслями о чем-то таком, что вернуло ему равновесие, и он сразу же успокоился. Девушка не могла знать, что он думал в этот момент о Дазае и своих тренировках с ним. Как он учил его, бил за ошибки, а при более крутых промахах иногда даже материл. Но самую большую ненависть испытывал лишь тогда, когда кохай в одиночку бросался в пламя опасных сражений, и еще неокрепший ум Акутагавы не мог понять именно это проявление такой сильной ненависти к себе. Он и сам не привык думать, что кто-то может за него беспокоится. Мафиози решил, что за всеми его атаками будет следовать неизменная тень учителя, и хитрость самого Осаму должна отражаться в них. Но разве он мог хотя бы догадываться, что тот, кто стоит сейчас перед ним далеко превосходит второй, по значимости, ум в Портовой мафии, и не из-за своей способности, а чисто из опыта. Осаму вел большинство своих атак хитростью, но Даяна была из того редкого типа людей, что прекрасно видели ложь и подставы, часто используя это против противников. Но ведь не Дазай сейчас был перед ней, а всего лишь его кохай (она думала, что это лишь пешка, а не ученик) и этот мальчишка вызывал в ней двоякие чувства. — Знаешь, Аку-чан, убийцы по своей природе часто отражают в своем характере именно тех животных, которых лучше всего могут скопировать. Ты, как я понимаю, ассоциируешь себя с драконом, даже хвост сумел вылепить из своей способности. Как думаешь, чьи повадки лучше всего отражаю я? — Пытаешься меня заговорить? Даяна изогнула бровь и нетерпеливо зажмурилась, опустив голову. — Юноша, ты пипец как бесишь, — выдохнула она и подняла взгляд. — Но, хочешь верь, хочешь нет, но не хочу я тебя калечить. Я ничего не взяла из этого хранилища и благодарна тебе за аудиенцию, хоть ты изрядно попортил мне моих волчат. Я забуду тебе это, если отступишь сейчас. Мне нужно идти, понимаешь? Теперь она склонила голову чуть влево и улыбнулась. Весь этот каламбур почему-то был Рюноскэ настолько знаком, что он невольно вздрогнул, не совсем понимая как дальше поступить. «Эта сумасшедшая девка… Чего она добивается?..» «Должно быть, это моя удача, что он не знает, что половину запасов полигона уже успели вынести. Но не моими же руками!» Девушка невольно заерзала на месте, проявляя нетерпение. — Ну, так что? Выпустишь меня отсюда, или все же будешь настаивать на том, чтобы твои мозги болтались на ветке? Неожиданно горячий поток ветра сотряс воздух в зале. Он так быстро нагрелся, что теневые кольца, выпущенные Рюноскэ, сами собой ускорились, почти коснувшись пальто на плечах Даяны. Они попытались мгновенно сжать её, что им и удалось, на удивление мафиози. Сжавшись на её талии, кольца начали сдавливать легкие, бедра и живот, намертво пригвоздив чужие руки к бокам. Она издала невнятные хриплые звуки и кольца сжались сильнее. — This is… gonna hurt… — зеленый огонь в глазах засиял ярче, кольца, что вплетались в её волосы, бросили на них черную тень. — Akutagawa… Битва обещала быть эпичной. Двое эсперов со смертоносными способностями стояли друг напротив друга, и один уже пошел в смертельную атаку. Его кольца так сильно сжимали на первый взгляд хрупкое и ранимое тело, что Рюноскэ при всей своей озлобленности не успевал удивляться тому, почему не чувствует, что кости вот-вот сломаются. А они не ломались, хотя пульс он чувствовал очень быстрый. Но от страха ли?.. — Юноша… юноша… давай поиграем… Пальцы Даяны еле-еле дотянулись до черной тени, сжимающей её, и как только это случилось, Акутагава почувствовал, что что-то изменилось. Температура внутри Расёмона начала накаливаться, тень его способности неожиданно начала нагреваться и издавать жуткий трескающий звук. Кольца на талии девушки застыли и начали покрываться трещинами, будто застывший шоколад. Её взгляд при этом был несколько измотанным, голова чуть откинулась назад, она тяжело дышала, распахнув влажные губы и при этом не отводя взгляда от Рюноскэ. Расёмон, несмотря на всю сложенную силу, раскрошился и Даяна освободилась. Всего несколько секунд ей потребовалось, чтобы на бегу обойти раскаленные докрасна пасти, что Акутагава мгновенно задействовал, и разрубить последнюю, что должна была защитить тело своего хозяина. Рюноскэ, находясь в каком-то замешательстве неожиданно почувствовал, что, хоть касание и освободило её, но будто взамен он сам получил от этого нечто и для себя. Он услышал внутри себя неясный шепот и почувствовал, что у его раскаленных пастей зубы стали… острее и толще, будто что-то увеличило их силу. — Не бросай на меня этот свой недовольный «зырк», — шепнула девушка, когда они оказалась почти лицом к лицу. Её глаза при этом были расширены, взгляд выдавал нарастающее безумие. — Еще раз! Лезвие наполовину вогнулось в хвост Расёмона, что Рюноскэ выпустил из той части плаща, которая была ближе к пояснице. Он вонзился девушке в спину, но даже это не смогло нарушить ритм её движений. Рюноскэ понял, что ему не удалось пробить позвоночник, как он рассчитывал, и лишь когда эспер с воткнутым в спину Расёмоном резко оббежал его ссади, при прыжке чуть притормозив у правого плеча мафиози, Акутагава понял, что попался. Она использовала его хвост, что все пытался поднять её, и благодаря совмещению своих движений с его резко отскочила от земли, направив меч прямиком в горло. Рука в черном плаще дернулась вперед, паутина Расёмона прыгнула ей на грудь, просмолив одежду. Неприятно запахло гарью… — Больно… — тихо прошептала Даяна, сгибая ноги в коленях. Теневые ленты попытались оплести её руки. — Больно! Она сделала очень тяжелый выпад вперед, вцепившись в пасти пальцами и просовывая их в прощупанные дыры, что очевидно выполняли роль глаз. Акутагава зашипел, ведь он был связан с Расёмоном и чувствовал все его возможные повреждения. — Murakumo! — пока еще небольшая когтистая лапа попыталась свернуть ей шею, но та увернулась, неожиданно сделав очень ловкий кульбит, но способность Акутагавы все равно отбросила её, однако девушка приземлилась на ноги. Они молча остановились, каждый пытался как можно быстрее отдышатся, и вот тогда эспер сделал то, чего Рюноскэ никак не мог ожидать. Даяна грубым движением вонзила катану в землю, и мгновенно образовавшаяся трещина стрелой двинулась к ногам Акутагавы, излучая небольшое сияние изнутри. Но то, что случилось потом, он не смог бы объяснить, даже если в то самое мгновение чуть не сошел с ума… Его Расёмон будто расплющило на зеркальные осколки, он сам оказался в импровизированной птичьей клетке, где тени его способности начали выть и разламываться на куски, сдавливая голову мафиози, отчего он тоже закричал. Его Расёмона будто ломали не снаружи, а внутри него. — Хватит! Скрежет внутри клетки стал громче, Рюноскэ даже не мог пошевелиться, а Расёмон тем временем ссыпался на его кожу, проникая внутрь словно битым стеклом. — Ты такая прелесть, что мне даже дурно становится. Резкая боль пронзила грудную клетку. Акутагава открыл глаза, для него все превратилось в замедленный фильм. Он увидел, как к нему летит нечто ужасно черное, похожее на воспламенившуюся тень, облик которого был схож с человеческим. Лезвие катаны в секунду плеснуло его по груди, оставив отчего-то неглубокий порез, но боль все равно была сильной. Рюноскэ пошатнулся, падая назад. Когда тело девушки проникло в клетку, мафиози почувствовал, что Расёмон больше не распадается, и теневые руки неожиданно подхватили его, не давая упасть. В висках набатом стучала боль, затылок будто проедала ржавчина, и этот ужасный скрежет, что эхом отбивался в ушах. Что-то очень сильно начало биться в груди, и мафиози понял, что это его сердце, оплетенное нитями Расёмона. Он вгрызался в него, подобно ядовитым лианам… Акутагава выпрямил руки по бокам, позволяя своему зверю оплести их, и ударил ладонями в пол, сильно закричав при этом. Под ногами Даяны пол треснул сильнее, чем от её собственного оружия, и четыре когтистые лапы Расёмона схватили её за ноги и плечи, смыкая в клетку из собственной черной тьмы. Акутагава не стал медлить, и когти будто пулей полетели вверх, пробив потолок и рассыпались, лишь только почувствовав внешний воздух. Акутагава сложил ладони вместе, раскаленная тень формы закрытого цветка окутала и его, пока когти словно длинные корни отслаивались от краев и тоже бросили его вверх, пока он не почувствовал под собой крышу. Он выкинул их обоих наверх, тяжело дыша, и видел, что девушка лежит на боку, хрипло дыша. Катана не отпускалась её руками. — Сделай одолжение, — брезгливо сказал Акутагава, — сдохни. Он не понимал, откуда в нем столько силы. Чем ближе он был к девушке, тем больше становился Расёмон, тем сильнее тени окутывали его самого, но от этого становилось не легче. Эспер достойно отвечал на его атаки, пользуясь возможной брешью и целясь именно туда, словно ища сердце этой силы, а не сердце носителя. Даяна уже поняла, куда нужно быть, но почему-то не торопилась это сделать. А Расёмон тем временем раскалился еще больше, раскрывая пасть, в которой острые заточенные клыки напоминали раскаленные угли. Вокруг них все было облачено в красный, даже в темно-бордовый, потому что небо истекало кровью, и большие хлопья снега невесомыми пушинками танцевали кровавый балет. Снежинки, падающие на плоть Расёмона начинали шипеть, будто на раскаленной сковородке, но касаясь лица Даяны или Акутагавы, медленно таяли, стекая по их коже своеобразными слезами, посланными небом. Отвратительный запах гари, что распространился вокруг, затмевал глаза, выедая белки, и лопнувшие капилляры придали им цвет эдемового яблока с прокушенной плотью. У Даяны сердцевина была темно-зеленого оттенка, а у Акутагавы чернела, будто беспросветная бездна. Его мир изначально был окрашен в черный… Расёмон вновь начал атаку снизу, так как Рюноскэ посчитал, что подобным образом схватить девушку будет легче. Даяна среагировала раньше, вонзив меч прямиком в коготь, а атаку хвоста отбив ногой, почти зеркально повторив движения самого Расёмона, будто танцуя с ним вальс, и, повернув корпус влево, замоталась в него словно в кокон. Он вновь рассыпался, столкнувшись с касанием её рук. — Темп вальса — 60 тактов в минуту. Мы танцуем уже около восьми минут, но, кажется, сделали гораздо больше движений, — будто ведя обычную беседу, Даяна с такой же легкостью отклонилась от еще одной атаки, и едва не повалившись, сделала чуть ли не акробатическое сальто назад, изогнув спину и полностью оттолкнувшись от рук, сделав фляк. Хоть она и сумела отбить коготь, но глазами упустила из виду ленты, что все это время прятались за когтем, что служил некой приманкой для отвода внимания. Из-за её трюка, чтобы не свалится на спину, она не смогла вовремя заметить, что ленты трансформировались в остроконечные копья, целясь точно в живот. Одно она сумела их отбить, выставив вперед лезвие катаны, но другие, хоть и промахнувшись, но задели ей бок. Кровь, что почувствовал в это время Расёмон, распалила его еще сильнее, и сам Акутагава загорелся пуще прежнего. Он уже перестал чувствовать предел своей силы, хоть и не понимал, как он способен на все то, что только что сотворил. С Дазаем такого никогда не было, ведь сам мафиози был еще молод, еще не был способен как следует развить свою силу, а сейчас все больше походило на неограниченные возможности, что скрывались внутри него и просто должным образом не систематизировались. Однако еще никогда его зверь не был так силен как в битве с этим эспером… Копья удлинялись и били прямо по девушке, она едва успевала давать им отпор. Одно копье добралось до её головы, отрезав прядь волос, и изогнувшись змеей, копье тут же передало локон Акутагаве. — Вкусно… — прошептал он, взяв волосы в руки и внюхиваясь в них. — Вкусно пахнешь! Его зрачки полностью покраснели, белки стали черными, а разрывы тоненькими трещинами тянулись по всему объему глаза. Его губы были мокрыми от слюны, она стекала по шее и капала на грудь, исполосанную катаной. Акутагава совсем успел забыть, что был перемотан лентами бинтов, и они почернели, поглотившись тенью Расёмона. Лишь завидев эту сцену, глаза Даяны расширились и зубы со скрежетом сжались. «Ты разозлил меня, — думал она, пытаясь не потерять ту часть самообладания, что принесла бы ей победу. — Как ты смеешь рвать моё тело, отродье!» Она бросилась вперед, драконья пасть кинулась на неё с позиции, на которой находился Акутагава. Выгнувшись в спине, она скользнула по земле, в нижней позиции уклоняясь от пасти, и сразу же отрубила голову второй, а затем и третьей. Коготь, что пытался пырнуть её по лицу, был разрублен, она все больше приближалась к Акутагаве, сокращая дистанцию между ними. — Какая ты вкусная, — громко завывал Рюноскэ, пока его Расёмон производил атаки. — Какая же ты вкусная! Мы хотим съесть тебя, Даяна!!! Он полностью потерял голову, управляясь лишь немыслимым голодом и инстинктами, ведущими все его атаки. Его зверь чувствовал, что это тело, рубящее Расёмона на куски, может утолить всю его жажду, дать силы, погасить нечеловеческий голод. Сила Рюноскэ вышла за свой предел, его внутренние органы от такого давления начали сжиматься, но он этого не чувствовал. Расёмон затмил глаза. Бинты на его теле превратились в доспехи, затвердев и окаменев, но только на груди еще были слабы. И Даяна целилась именно туда. — Дай мне себя, дай мне себя, дай мне себя!!! В нетерпении Акутагава вонзил зубы в свою руку, откусывая затвердевший кусок бинтов и начал клацать челюстью, чувствуя, как черной смолой Расёмон сдавливает ему горло. — Я хочу тебя, Даяна, я хочу тебя, хочу! Мы так хотим тебя, твою прекрасную кожу и такую же кровь. Дай мне порвать тебя на куски, дай мне добраться собой до пекла твоей силы! Отдай мне себя, отдай, отдай, отдай!!! Голос то снижался в интонации, то просто скрипел, будто он стонал свою речь, одновременно втягивая воздух в легкие. Он выбрасывал из себя эти слова, будто сплевывая лишь одному ему известное желание. Он смотрел на девушку и видел черный силуэт, что оттеняла красная, будто рубин, луна, и переполнялся желанием, что уже губило его. Его сердце отдавало чечетку в груди, губы потрескались и испускали кровь, он жадно облизывал её, кусая губы зубами. Внутри Расёмон так сильно жег его, что глаза Акутагавы выпучились и застыли, он слушал, как внутри него что-то шепчет, ласково, одобрительно, соблазняющее. «Она такая вкусная, да? — черная, черная тень покрывала бледное обнаженное тело, обнимая за шею руками, что таяли и впитывались в кожу. — Смотри, сколько всего тебе может достаться, правда же, ну ведь правда? Мы можем сделать всё, мы вместе сможем всё. Мы будем насиловать это прекрасное тело, пока оно не превратится в гниющий кусок плоти, а затем же, ты позволишь моим и твоим зубам отрывать мясо словно лепестки, кусок за куском. Вкусно же, так вкусно, что не сдержатся. Мой голод невыносим, и твой тоже. Давай поглотим это тело, позволь моей тени завладеть своей человечностью, и я убью её для тебя. Только для тебя, как когда-то я уже убил твоих врагов в пещерах, чтобы ты мог защитить то светловолосое дитя, что делало тебя счастливым. „Мой маленький тигр…“ — ведь так ты тогда шептал, да? Я снова убью для тебя, мы будем очень счастливы, все втроем. Ты, я и твоя вечная любовь…» — Хи-хи-хи, ха-ха-ха-ха!!! — Акутагава разразился громким смехом, тени вплетались в его кожу сильнее. — Да, так и есть, возьми меня сильнее! Дай мне всех своих сил, сдери с меня кожу и наложи поверх свою! «Так ты отдаешься мне?» — Да! — закричал Акутагава, вены на его руках начали лопаться и пузырится. — Сильнее, сильнее, веди меня к победе. Я хочу, чтобы ты помог мне защитить ребенка, моего маленького мальчика, что прятался в земле. Эта ты та тварь с мечом, что его убила, это все твоя вина… Даяна, тяжело дыша, в легком испуге смотрела, как Рюноскэ в буквальном смысле пожирает его же способность, чему парень почему-то совсем не противился. Девушка поняла, что дело было не совсем в ней. Эта черная тень манипулировала чувствами эспера к какому-то ребенку, имя которого она услышала в неразборчивом, но громком бреде и теперь под кожей на лице Акутагавы будто рвались наружу корни цветов, распластавшись по щекам и пытаясь проникнуть в рот, проскальзывая через уголки губ. «Я знаю, что это из-за меня ты превращаешься в это, — руки девушки понемногу дрожали, ей было больно слышать этот душераздирающий крик. — Но что ты такого важного потерял, что так сильно хочешь вернуть?..» А Акутагава с отчетливым звуком упал на колени, шаря руками по крыше, будто пытаясь что-то ухватить. Его рот извергал какие-то непонятные слова, он все протягивал руки в жесте объятия, плакал и кричал, его язык скользил по окровавленным губам. «Мы вернем его, — шептала способность, почти полностью слившись с его кожей, — но сначала убьем её…» — Да, её, — с закатанными глазами, выл Акутагава. — Это она убила мой светоч, моего мальчика в черных песках пещер. Мой любимый, мой единственный… «Отдай мне себя сильнее, я верну его тебе, вновь в твои объятия. Тебе больше не будет холодно, никогда…» Рюноскэ закричал еще громче, хватаясь за голову руками. — Это ты убила его! — почти срывая голос, он бросился вперед. — Это ты вырвала его из моих рук!!! — Закрой уже свою пасть! — катана наполовину вошла в коготь, ленты резко оплели её руки. Акутагава двинулся к ней своим телом, с тяжелой силой пригвоздившись своей грудной клеткой к её груди и поднял их двоих вверх, словно выпущенные из револьвера пули. Расёмон тащил их будто к самой луне, Рюноскэ с жадностью и все тем же криком вонзился зубами в чужую плоть и сжал челюсть на изгибе шеи. Теплая кровь еще более острым лезвием полоснула его сознание, он скривился в лице, чувствуя блаженство. Расёмон, что так же вонзился в её тело, присосался к коже, намертво прилагая к ней. — Мы будем счастливы, — тень над головой Акутагавы пронзила своим черным пустым взглядом живые глаза Даяны. Та даже всколыхнулась, увидев такую непроглядную тьму. — Как мы будем счастливы, все втроем. Мы тебя любим, того мальчика мы тоже любили… «Какого дьявола?.. — испуг, застрявший в горле, пугал её сильнее, чем невыносимая боль, что причинял укус мафиози. — Это что… способность говорит со мной…» Акутагава как-то мягче прильнул к её горлу, пока его способность высасывала из него последние силы, а сам юноша по воле инстинктов искал то, в чем их можно было бы восполнить. И нашел, жадно лакая чужую влагу и кровь, возбуждаясь сверх меры и двигаясь в соответствии с этими позывами. — Мы будем счастливы, — все тот же голос повторил свои слова, и Даяна увидела, что тень сплелась в образ какого-то лица, которое она узнала, невозможно было не узнать. В своей полной форме способность Акутагавы почти в идеале скопировала того, кого больше всего ненавидела, но Рюноскэ об этом не мог знать. Это был тот, кому носитель Расёмона служил и с кем делил свой мрак. — Дай мне своей кожи, дай мне своей плоти. Мы станем одним человеком, все трое… Даяну брезгливо перекосило, лицо из сплетенной дымчатой тени имело очертания носа, губ и глаз, но вот глаза были в идеале черны, без зрачков, без радужки. Чернеющая тьма, испускающая из себя невыносимую жажду в паре с каким-то нечеловеческим отчаянием. Это почувствовал и Акутагава, на малую долю секунды придя в себя и будучи готовым пронзить это тело… Но неожиданно другие руки сильно сжали плащ на его спине, ближе к лопаткам, да так, что, хоть бы Акутагава захотел, но уже не мог бы отстраниться. Он поерзал зубами, делая жевательные движения, и они начали падать. Акутагава не отцеплялся от добытого им тела. Даяна сделала резкое движение влево, поворачивая корпус и вынуждая их тела крутиться в воздухе. У Рюноскэ закружилась голова, от сильного давления начало тошнить, он чуть ослабил хватку, девушка сразу же отпрыгнула от него, ударив ногами в солнечное сплетение. Столкнувшись с поверхностью крыши, Рюноскэ, дергая глазами, пытался рассмотреть в образовавшейся темноте то самое тело. — Отдай… Даяна не отвечала, тяжелым взглядом смотря на него, пока ленты начинали обволакивать его собственное тело, будто пытаясь утащить в жидкое чернеющее дно. Способность понемногу обретала свое собственное сознание, пожирая тело и разум носителя ради большей силы. И стремилась поглотить еще одно, что не давало критически себя искалечить. — Отдай… Я хочу мяса, хочу разорвать тебя на куски! Из его горла вырвался тяжелый крик, голос ломался нечеловеческим хрипом, два хвоста вырвались из поясницы… И внезапно он увидел её лицо прямо перед собой, будто проворонив все предыдущие движения эспера. — Ну что, напоследок сыграем важную птицу? — с широко распахнутыми глазами ухмыльнулась Даяна, и сильно столкнулась с его переносицей своим лбом, направляя движение вверх. Акаутагва от неожиданности повалился назад, упав на спину, и девушка тут же упала прямо на него. — Хотел съесть меня? — с невообразимой ненавистью шептала она. В её волосах путались черные дымки, разъедая кожу головы. В глазах Рюноскэ вся земля вокруг них начала дрожать. — Пересытился моим влиянием, да? А теперь я буду есть тебя и твою силу, никчемный мальчишка… Её руки начали рвать на нем полоски бинтов, царапать кожу, вгрызаться пальцами в плоть. Акутагава чуть перегнулся на бок, пытаясь уйти от этой боли, и когда бросил едва сознательный взгляд через плечо, то увидел лишь нависшую над ним тень, что рвала на нем Расёмона, приближалась лицом, откусывая кожу и мясо. Так ему казалось. За этим силуэтом возвышался огромный красный шар, будто другой планетой раскинувшись на его небе. Чавкающие звуки долетали до его сознания… Он не понимал, что чужие руки, губы и зубы, как и ногти, отрывали от него не столько кожу, сколько саму способность, что облачила его черной застывшей солью. Соль эта прожигала кожу, травила кровь и сжигала мышцы. Дымчатая тень вновь окутала их тела, Даяна, не обращая внимание на свою собственную боль продолжала рвать Расёмона, что застыл на Акутагаве, что на его теле пытался вылепить свое собственное. Со стороны, словно в замедленной съемке, среди чернеющих теней бледные окровавленные руки рвали спину Акутагавы, отгрызали зубами черные куски неизвестного, с чавкающими звуками вгрызаясь в плоть опять, разрывая пальцами и ногтями всю эту нечисть. — Очаровательно, — едва коснувшись языком его виска, девушка удовлетворенно улыбнулась, касаясь кончиком сладкой кожи на лице, что не была омрачена черными касаниями Расёмона. Она повела движения вверх, мягко смыкая губы чуть выше, вылизывая место где-то у корней волос. Рюноскэ же пассивно принял эту ласку, невидящим взглядом смотря в пустоту. — Хочу есть… «Но сейчас едят тебя…» Рюноскэ тяжело выдохнул, чувствуя невидимую цепь, что сжала горло. — Почему ты сопротивляешься, а? — тихий голос нашептывал в истекающее кровью ухо, и даже эту тоненькую полоску крови будто огнем обожгло медленное движение горячего шершавого языка. — Я же знаю, что тебе этого хочется, этого хочется всем без исключения. Хочется, чтобы чьи-то теплые руки гладили живот, вплетались пальцами в волосы, обнимали, дарили тепло, ласку, удовольствие… Так почему же сейчас ты с таким мучительным стоном продолжаешь сопротивляться. Я не сделаю тебе больнее, чем ты уже сделал себе сам. Позволь хоть утешить, что ли… — Хозяин… — прохрипел юноша, ловя темно-синие блики где-то внутри себя, до того сильно были закатаны его глаза. Если посмотреть, можно было увидеть лишь залитые кровью белки. — Хозяин не тот, кто ест, а тот, кто кормит. Поэтому… я хозяин. В мыслях Акутагавы всплывали воспоминания о том единственном, что покорило его, и чему он отдался сам. И только теперь он по какой-то причине понял, что все это время не он был «голодающим», а тот, кто переступая через малую долю отвращения не отпускал его, не хотел, потому что вечный голод завлекал его в чужие объятия, и Рюноскэ стал одним из тех, от кого Дазай мог откусить больший кусок, что насытил бы его сильнее. Он сделал его своей женщиной и не отпускал, потому что в его существе подавлял свое собственное, почему и просил прощения за временную жестокость или насилие. От тела Рюноскэ и правда тянулась цепь, за которую ухватывался Дазай, но конец этой цепи неизменно стягивал последнего за руки, препятствуя тому, чтобы исполнитель совершил негласное убийство или месть за свое уязвленное Я, хотя Рюноскэ не был тем, кто мог в чем-то его подавить, даже если бы захотел. — Я… хозяин… я… — Какую интересную фразу ты выдал, — шёпот снова обжигал ухо, слабая улыбка коснулась другого лица, — значит, раз я наелась, получается, что ты мой хозяин? Я не против, но в таком случае… я хочу еще, хочу больше. Пальцы начали буквально ходить подушечками по телу, опускаясь ниже, неестественно медленно домогаясь, обхватывая ладонями изрезанную грудь, затем же опустившись к животу. Ладони сжались сильнее. Недвижимо смотря в мертвую точку, Акутагава даже не дернулся, хотя и понимал, что происходит. — Почему меня окружают запахи гари?.. Даяна приостановила свои движения, распахнув чуть воспаленные от едкого дыма глаза и устало покосилась на него, вытерев рот тыльной стороной ладони. «Как скучно…» Тихо выдохнув, она поднялась с места, больше не удерживая руками другое тело, что тут же безвольно повалилось назад, потому что до этого она его немного придерживала, приближая их лица друг к другу. Будто разорванное тело Акутагавы не откликалось ни на один импульс движения, что невнятно посылал по нервным окончаниям мозг, помутненный схваткой с двумя типами зла, одно из которых едва не высвободилось, а другое не дало ему этого сделать. Затем её рука потянулась к катане, она подняла её, направив лезвие прямо в грудь Рюноскэ. — Скажешь что-то на прощание? — склонив голову на бок, она широко улыбнулась. Рюноскэ молча наблюдал за ней. Он тяжело выдохнул, пытаясь прижаться ладонями к поверхности, на которой лежал. Его пальцы кровили, под ногтями была грязь, острые камни стерли кожу. И земля под ним начала дрожать… Все так же смотря девушке прямо в глаза, Рюноскэ молчаливо призывал своего зверя, остатки той силы, что он потерял так же неожиданно, как и получил. — Sayonara, dear God, — уголки губ дернулись, хоть и в невесёлом жесте, скорее в разочарованном и настороженном. Вдруг он еще способен дернутся так, чтобы пробить ей сердце… Только-только лезвие немного отошло назад для большей силы удара, успев блеснуть при свете кровавой луны, как крыша под ними затрещала, образовав дыру, и они начали падать вниз. — Какого черта?! — девушка плюхнулась ему на грудь, из-за того, что её тоже потянуло вниз. Она поняла, что они вот-вот разобьются о бетонный пол, тяжесть падения была слишком высокой. — Давай-ка напоследок посмотрим, что за демоны пляшут в твоей голове. Лицо Рюноскэ обхватили едва теплые ладони, почти холодные, с тонкими, аккуратными пальцами, что мгновениями назад прожимались под его кожу. Его затрясло, под веками мерцало что-то похожее на помехи, острая боль пронзила мозг. Он закричал, испытывая то, что никогда не хотел бы чувствовать вновь и пораженно распахнул глаза, видя такой же пораженный взгляд, что не отрывался от его собственного. Взгляд эспера показался ему настолько испуганными и ошарашенным, что его собственные глаза на мгновение просветлели, и он успел совершенно не понять, почему она так на него смотрит… Даяна резко склонила голову, упавшие на её лицо волосы закрыли черной тенью глаза и, прижавшись обувью к его груди, она отпружинила от него, сделав то самое сальто назад, приземлившись на куске разрушенной стены, когда сам Рюноскэ уже в одиночестве продолжал падать вниз. Он все еще видел этот взгляд, и то необычаянное сострадание, что он заметил уже перед самым её прыжком, вынудило его захотеть прижаться к этому эсперу, чтобы… просить обнять его крепче.