Сияние диких роз

Дазай всё видел. Я смотрел на него и понимал, какое сильное отчаяние захлестывает всё его сознание. Там, в этих клубах черного огня, где пылали багровые комки разрезанных и уничтоженных голов драконов, что Рюноскэ выпускал своей способностью… Глаза Осаму были так широко распахнуты, в них отражалось столько горя, что я понял всю опасность того положения, что он скрывал. Все его недоговорки, все его страхи, всё его безумие, что сейчас плескалось на дне красновато-карей радужки. Его губы так сильно дрожали, что я был уверен, что и сердце вырывалось из сжатой пока еще тихим воем груди, ребра которой сжимали легкие. Он не мог дышать, я знал, что не мог. Он боялся сделать этот вдох, боялся, чтобы не до конца уверовать в ту реальность, что уже погубила всех нас. Даже меня, истекающего кровью с такими серьезными ранами, хоть я и продолжал стоять на своих двоих. Когда я смотрел на этот черный огонь, что возвышался к небу, и слышал этот ужасный грохот, что был похож на крики какого-то монстра из страшных сказок, я понял, что среди потоков огня так может кричать только раненый Рюноскэ. Он, или же дьявольские пасти его способности… В сердце этого пламени, где друг с другом сражались очертания теней, что были самыми сильными эсперами среди всех, способности обоих создали воронку такой силы, что у меня больше не оставалось никаких сомнений. Акутагавы больше нет…

***

— Чуя… Чуя… До моего слуха доносились страшные звуки тяжелых взрывов и какие-то неестественные завывания, будто кричат огромные дикие животные. Дазай тащил меня на себе, придерживал, вынуждал подниматься по старой каменной лестнице, что закручивалась вверх. Мне было так плохо, всё еще тошнило, я почти не чувствовал своего тела, и все что слышал рядом с собой, было: «Это моя вина… Это моя вина… Это моя вина…» Несмотря на тот факт, что теперь я знал, кто стоял за всеми этими преступлениями, и что мой друг был невиновен, Осаму продолжал винить себя, и я догадывался почему. Потому что он многое скрыл, и сознательно пошел на риск, позволив нам оказаться в ловушке. И, конечно же, я понимал, что остался жив не потому, что был способен защитить себя до конца, нет. В этой ситуации я ни на что не был способен вообще, мне просто не позволили умереть так быстро, вот и всё. Если поставить в противовес мою силу и ту, с которой я сражался, то я был покойником с самого начала. У меня не было и малейшего шанса на победу, не перед таким противником. Мы не были готовы к этому, мы с таким даже никогда не сталкивались. Мы были даже слабее чем дети, что способны захлебнутся в крошечной луже, до того они беспомощны перед внешним миром. А тот мир, вернее его пагубная сила, что обрушили на нас, убьет всех, кто хоть в чем-то попытается ему противостоять. Жгучий стыд и ненависть затмевали мне глаза, тяжелым бременем опускаясь на плечи и давя в самое сердце. Я понимал, что проиграл, понимал, что Дазай тоже проигрывает, но я даже не мог предположить, что он отправит Рюноскэ в одиночку задерживать этого монстра, что искалечил моё сознание… но тело пощадил. — Куда мы идем? — вяло ворочая языком, я очень медленно произнес это. — На крышу, — запыхтевшись, ответил Дазай, пока мы поднимались по бесконечной лестнице. — Видишь, каким путем мы идем? Это тайный ход, лестница внутри стены, здесь есть только очень узкое пространство, но оно выведет нас на крышу. — Почему мы не пошли напрямую? Дазай сжал зубы, что я даже услышал неприятный скрип, и он сухо ответил: — Потому что весь павильон сейчас кишит паразитами из других организаций, уже больше тридцати процентов инвентаря украдено и… Я намерен подорвать полигон, но только после того, как мы найдем Рюноскэ и того токийского монстра. Я обещаю, что сам отрублю ему голову, и… Он обернулся на меня, чуть притормозив, потому что я начал немного невнятно, но дергано хихикать. Мне стало до отвращения весело от нашего безысходного положения. — Очнись! — я попытался оторваться от него и сделать самостоятельные шаги. — Ты привел нас сюда из-за своей задетой гордости и неизменного любопытства, что, пусть и расставив ловушки, даже не заметил, как угодил в ту, что была подготовлена уже с учетом твоих действий. Они ожидали этого, потому что знали, что ты не отступишься! Если бы ты не был так жаден и самоуверен, ты взял бы больше людей, продумал бы лучший план и не отправил бы Акутагаву гореть заживо в этом черном огне, ублюдок! Кому теперь нужны твои действия, скажи мне, кому? Акутагаве? Он сейчас там, где должен был быть ты, и несет ту участь, что должна была быть уготована тебе, поскольку ты полез в этот адов улей, ты! Я слышал, что мне сказали те люди. Если бы ты только не поперся сюда, Дазай, если бы отдал это всё на самосуд Мори… Ты показал себя перед ними полным мудаком, что рвется к смерти, вот почему здесь столько этих вонючих крыс из мелких организаций. Ты думаешь, я такой дурак, что не понял, что они лишь приманка? А я понял, сукин ты сын, и если бы не ты, все это нас бы даже не касалось, потому что в первую очередь ты самолично вовлекся в это дерьмо непонятно ради чего! «Чуя хоть и кричал, но уже мало понимал, где реальность, а где вымысел. Он словно забыл, что мафия не прощает воров, что приказы исполнителей должны выполняться даже в случае критических потерь, и то, что Дазай считается его другом, не дает ему права осуждать его решения, ведь он не знал, что поймать вражеского эспера было прямым приказом Мори. Дазай оказался меж двух огней: приказ, от которого нельзя было уклониться, и Чуя, которого в любой момент могли убить, потому что с достаточной силой противостоять атакам он не мог, и был беззащитен. В организации Накахара занимал положение чуть выше королевской пешки, однако Дазай, что был ни кем иным, как темной лошадкой на проклятой доске игры, сделал всё, чтобы в первую очередь Чуя был его пешкой, а не Мори. Да, это было правдой, из-за разрушительной способности Чуи его поставили под некое управление от лица Осаму. С подачи Коё, её ученика редко когда отправляли гореть в огне взрывов и сражений, потому что не будь в организации Дазая, и Мори не побрезговал бы долгое время лишь сохранять Накахару от каких-то пагубных миссий, чтобы в итоге бросить его в самый сильный огонь, дабы тот принес ему победу. Это Дазай защищал Накахару сильнее всего, потому что знал истину законов мафии. Даже самый бесценный сотрудник так или иначе однажды в чем-то проиграет, и очень легко будет упасть с вершины, которой добивался столько лет. Мафия не была бы мафией, если бы не было незаменимых людей, а Чуя был одним из тех, благодаря которому Огай манипулировал волей своего самого юного исполнителя, и самого сильного своего союзника. Осаму был тем, кто способен на всё, и, хоть Коё ему и не верила, но на протяжении шести лет он ставил благополучие Накахары выше любой своей формы власти, поэтому с подачи Дазая они и расстались на те два кошмарных года, потому что исполнитель, уже находясь под влиянием другого своего «товарища», боялся, что мог искалечить душу и тело своего единственного и самого дорого друга…» Дазай замер, услышав мои слова, и его лицо приобрело еще более печальное выражение. Его губы приоткрылись, он перестал дышать. — Но мог ли я знать, что до того, как я задумал послать тебя в качестве приманки, они уже имели на руках доступ на полигон, Чуя… — пораженно и очень виновато произнес Осаму, и я невольно оцепенел. — Знал ли я, что ты уже предал меня, мафию, наш дом… Мог ли я знать, что этот эспер станет еще сильнее, что эти ужасные звуки, раздающиеся снаружи, есть результат сцепления Рюноскэ и монстра, что не убил тебя лишь потому, чтобы сделать еще больнее мне… Чтобы не в одиночку я наблюдал, как он отнимает у меня нечто другое, еще более дорогое, чем ты… Последнее он произнес таким тоном, будто только что это понял, хотя мне было непонятно совершенно ничего, кроме того, как сильно я виноват, что не сумел сохранить в памяти тот момент, когда передал доступ в павильон. Дазай… Нет, как же я не прав, ведь он рисковал лишь ради меня, и пришел сюда за мной, и Рюноскэ тоже рискует, потому что я идиот, который, оказывается, был двойной приманкой, и все же… Когда еще кто-то смог так сильно победить Дазая? Но почему, ведь убив меня, он не отнимет у него власть, если только… он сам не откажется от неё из-за горя потери… Все это время я думал, что кто-то хочет уничтожить Дазая как исполнителя мафии, и поэтому подбирается ко мне, но характер всех прошлых ситуаций был таков, что, кем бы ни был этот эспер, но он атакует напрямую меня, а тень всей причиненной боли идет в самое сердце Осаму, потому что он не может это остановить, он не может помешать, хоть и пытался запрятать меня. И это я был тем, кто настоял на том, чтобы выдвинуть меня в качестве прямой приманки, и я виноват в том, что меня так мерзко использовали, что Дазаю пришлось нестись сюда со всех ног, ведь он боялся, что меня не пощадят. Господи, что же я такое ему наговорил, он ни в чем не виноват! Он искал этого монстра, потому что тот нападал на меня, возможно даже подбирался к Акутагаве. Это был тот, кто сбросил его с Токийского моста, как он мне сказал. Этот эспер изначально был нацелен на меня, потому что в нашей первой схватке я проиграл, и Дазай так сильно рвался поймать его, чтобы защитить нас всех от смерти, потому что имея такую силу, как у этого монстра, он даже не нападал на меня тогда, а просто играл, как с куклой. И Осаму боялся, что однажды тому надоест играть, и эспер обрежет нити моего разума, за которые все время держался и использовал это… Дазай и я наконец-то выбрались к круглому люку, и, что-то введя на пульте с цифрами, Осаму сгорбился и начал подбивать спиной люк, у него не хватало сил, чтобы его открыть. Я как мог пытался помочь, и вместе нам удалось его сдвинуть. Уже более холодный морозный воздух коснулся моего лица, я почувствовал невероятное облегчение, вдохнув эту морозную свежесть. А потом я увидел то, что происходило на другой стороне этого ночного ада, что распластался на поверхности крыш… Они горели, причем в буквальном смысле, но в небо поднимались столбы черного пламени; огромные раскаленные пасти драконов метались в центре этой бури, нападая на что-то, что сразу же разрушало их. Дазай вытащил из кармана прицел от винтовки и посмотрел в него, всматриваясь в то, что удалось приблизить. Он побледнел больше обычного, и я как мог тоже пытался всматриваться. Я понимал, что бой идет уже некоторое время, но как они попали на крышу? Почему Рюноскэ не отступает? — Дазай, зачем ему вместо того, чтобы скрыться, вступать в открытый бой? Разве этот эспер не пришел сюда за чем-то конкретным? Почему он не сбежал, ведь организация уже наверняка осведомлена о том, что тут творится, и скоро территорию вокруг павильона заблокируют. Никто же не сможет выбраться, так на что они, черт возьми, рассчитывают?! Осаму молчал, я терпеливо ждал, когда он заговорит. В этом безумии только такой же безумец мог хоть что-то понимать. Мне еще никогда не доводилось видеть, как проигрывает самый молодой исполнитель в истории мафии, хотя таковым стал лишь совсем недавно… — Это издевка, — прошептал он. — Издевка надо мной, над всеми нами. Они подставили тебя, потому что уже сейчас я не могу спасти тебя, но получается, что я поддерживаю предателя. Они хотят, чтобы я своими руками убил тебя, Чуя… Но я не дам этому случится, ни за что… Какая изощренная пытка! Я всматривался в море черного огня и не понимал, как кто-то может быть таким больным ублюдком… но ублюдком самым хитрым, не считая того, кто стоит сейчас рядом со мной. И Дазай прибегал к самым отвратительным методам, но именно эта история показала мне, что в мире оказывается есть еще больший дьявол, и сейчас он в процессе убийства Рюноскэ, который может… нет, скорее всего проиграет, потому что у Дазая нет атакующей способности, эспер даже мою сумел заблокировать, и почему сила Рюноскэ стала так сильна, это было видно по объему сражения, я не понимал. Все было запутано, я ничего не мог осознать! — Мы должны помочь ему, — только и сказал я, и Дазай убрал от глаза прицел. — Как это сделать? Глаза Дазая, не мигая, смотрели в сторону огня. На его лице мелькали темно-красные тени, я почувствовал, как начал идти снег и поднял голову. Прямо на нас сыпались кровавые снежники из багрового, словно драгоценный рубин, неба. Весь лес, весь полигон и даже мы — все было в крови, её не смыть, от неё не сбежать. Это холодные цветы смерти… Зажав рукой раненное плечо, я сжал губы в тугую линию, понимая, что нужно как-то вмешаться, что-то предпринять. Но, посмотрев на Дазая, понял, что мы обречены. Мы проиграли, это конец. В здании полно воров, они вооружены, я само собой не смогу сражаться, даже недолго, а Осаму в одиночку не выстоять, если они найдут нас здесь. Оставалось только надеяться на Рюноскэ и его способность. Мы могли только ждать, упиваясь собственным бессилием. Я понимал, что еще чуть-чуть и мы сломимся окончательно. — Дазай… — было начал я, когда увидел, что он встрепенулся и резко прижал прицел к глазу. Сразу же повернувшись в сторону сражения, я окаменел, у меня подкосились ноги. Какой-то черный столб буквально в секунду резко поднялся к небу и даже с такого расстояния я видел, что внутри него было двое людей, которые уже начали падать с такой высоты! — Рюноскэ!!! — словно сумасшедший закричал Осаму и кинулся вперед. Я как мог вцепился в него, мешая бежать, потому что между зданиями не было допустимого для прыжка расстояния. Он бы погиб… — Пусти меня, пусти!!! Мы внезапно услышали жуткие нечеловеческие крики и вой, как я понял, именно драконов Рюноскэ. Дазай, широко распахнутыми, испуганными глазами не отрывал взгляда от всей этой кошмарной картины. Я выхватил у него из рук прицел и наконец-то увидел, что происходило среди уже ослабевших теней Расёмона. Над Акутагавой возвышалась тень, что… рвала с него куски, руками цепляясь за черные ленты, и зубами вгрызаясь в его кожу. Я побледнел, мне стало очень, очень страшно… Дазай опять закричал, потому что так же быстро Рюноскэ исчез в проломе крыши, тело над собой он тоже утащил вниз, схватившись руками за его одежду, оно исчезло среди черной пыли и дыма. — Пошли… — прошептал я, трясясь всем телом. Осаму упал на колени, царапая ногтями лицо, сильно вдавливая ладони в скулы. — Ты не слышал? Сжав в кулаке остатки своих сил, я сцепил гравитацией мусор и осколки, перебрасывая через пропасть своеобразный мост, чтобы Дазай мог по нему пройти. Он ничего не сказал, сразу же побежав по этим осколкам, даже не будучи уверенным, что они не рухнут, когда он коснется их. Он просто побежал, потому что должен был, и ему уже было все равно, что его ждет. Моя сила лишь ненадолго, но возвращалась, и все что я мог сделать, это перекинуть мост между отчаянием, в котором мы сейчас находились, и адом, в который, сбиваясь с ног, бежал Дазай…

***

Чернеющая бездна, что виделась внутри пролома, продолжала выпускать из себя уже не такой черный дым, но запаха гари не было, хотя снаружи он чувствовался острее, чем тогда, когда я просунул в разлом голову, пытаясь увидеть, что происходит на дне. Было тихо, так тихо, что резало уши. Нам понадобилось всего три минуты, чтобы добраться сюда, и Дазай нервно цеплялся пальцами за острые края этой своеобразной дыры, тоже пытаясь что-то разглядеть на дне. — А если этот эспер там и ждет? — Нет, он ушел… — слишком уверенно, но очень тихо пробормотал Дазай и сузил веки, пытаясь что-то разглядеть. — Я уверен… — Да почему, мать твою, ты уверен?! Резкая боль коснулась моего лица прежде, чем я смог осознать движение руки, что ладонью ударила меня по щеке. Моя откинутая от этого резкого удара голова вернулась обратно, я в полном недоумении уставился на зверский, почти помешанный взгляд Дазая. — Заткнись! — прошипел он. — Заткнись и молчи, ты ничего не знаешь! Да что ты вообще можешь знать об этом всем, обо мне и о Рюноскэ! — Я… — испуганно пробормотав, я почувствовал, как он вцепился руками в мои плечи. — Да что ты вообще можешь понимать?! — со слезами на глазах начал выть Осаму. — Ты никогда не знал… о нем ничего. Он… не может быть мертв, не пытайся вкрадчиво сказать мне, что он уже мертв, я не верю!!! Он опять попытался сигануть в дыру, я едва остановил его. — Ты разобьешься, Дазай! — Пусти меня, отпусти! Я продолжал держать его, он неестественно сильно вырывался. Видя за его спиной следы побоища и пятна крови, что уже успели загуститься вместе с осадками, я опустил глаза, чувствуя запах Осаму и то, как дрожит его тело. С бездны все еще не слышался ни один звук, луна зловеще скрылась за пепелищем облаков, погрузив кровавый лес в абсолютную тьму. — Стой здесь, — приказным тоном сказал я, и, подойдя к краю крыши, начал смотреть как бы переправить Дазая вниз. Сам-то я мог спуститься, с Осаму было все сложнее. Пройдя примерно метров шесть, я увидел старое решетчатое окно, очень узкое, но через него вполне мог протиснуться один худой исполнитель. Выгнув решетку, и вырвав её, я вновь почувствовал приступ тошноты, во рту образовался соленый привкус крови. Я все еще дрожал, не зная как прекратить эту ужасную боль, что словно волнами накатывала на меня все сильнее и сильнее. Мысли путались. Осаму увидел, что я склонился над окном и, вскочив, побежал ко мне, вытирая рукавом пальто свое мокрое лицо. — Мне придется сделать крюк, если я начну путь в зал отсюда. Ты выломаешь стену с правой стороны зала, потому что там нет двери, и я смогу пройти только так. Хорошо? Я молча кивнул и, придерживая его, помог спуститься к отверстию в окне, где мгновенно исчезла его тень. Сам же, переступая с ноги на ногу, медленно подошел бездне и, сжав волю в кулак, прыгнул вниз… От сводчатого потолка остался только распотрошенный металлический каркас, за который слабо цеплялись обрывки какой-то ткани. Приглядевшись, я понял, что эта ткань черного цвета и структурой больше напоминает что-то схожее с бинтами. Стена от внешней двери почти полностью обвалилась, очень неудачно, как по мне. Все станы имели бреши, кроме той, что выходила наружу, где были мы с Осаму. Осколки камней разного размера были разбросаны то там, то сям. Я видел все это, потому что луна вновь немного показала себя, и я снова смотрел через кровавую призму на руины недавнего побоища. Но я все еще не видел ни одного тела среди этих обломков, нужно поднять их и найти Рюноскэ, если он конечно здесь. При мысли, что его могли похитить, мне становилось дурно, это было бы последней чертой отделяющей Дазая от полного безумия. Я так и не понял, что конкретно он хотел сказать мне, когда выл, что я ничего не знаю. Чего же я не знаю, Осаму?.. Холодный ветер бесновался, проникая внутрь и тревожа меня уже более сильным холодом. Я чувствовал, как в волосах путаются осколки чего-то острого… Резко вспомнив, что должен разрушить стену, я быстро подбежал к нужной и, прислонившись ухом к стене, прислушивался добрую минуту, прежде чем узнал быстрые шаги, ритм которых был мне знаком. С одного удара вызвав в стене трещину, я проломил в ней отверстие, видя вдали все такое же испуганное лицо Дазая. Он медленно подходил ко мне, задавая немой вопрос, который не хотел озвучить. Я понимал, что ответить мне нечем, и просто отвел взгляд. Это его добило. Он расфокусировано всматривался в обстановку, цеплялся за малейшее движение и звуки, но это был лишь ветер, не более. Я тоже ничего не слышал, нас окружала зловещая тишина, разбавляемая лишь нашими медленными шагами, что глухо отбивались от пола. — Я могу попытаться поднять часть осколков, — пробормотал я, хотя понимал, что это прозвучало глупо. Я должен был сразу с этого начать, но меня почему-то не покидало ощущение, что это бесполезно. Рюноскэ скорее всего… — Ну так поднимай, — низким голосом приказал Осаму, и не дожидаясь моих действий пробрался на взваленные кучами камни, начав голыми руками раскидывать их. Пытаясь задействовать как можно мощный призыв Гравитации, я, насколько мне хватало сил, мысленно пометил большую часть обломков и они раскраснелись, медленно поднимаясь вверх. Дазай все еще копался в груде камней, совсем не обращая на это внимание, пока Гравитация не коснулась и его участка, и он вынужденно ушел, чтобы часом не нейтрализовать результат моих усилий. Я дернул двумя руками в сторону от себя, когда обломки поднялись выше, чем на метр, и упал на колени, чувствуя, как что-то невидимое сдавливает горло. Я больше не могу, у меня не хватит сил… — Он?.. — расфокусированый взгляд коснулся какого-то черного комка, что неестественно начал дымится. — Это… — Рю… Он был именно там, где Осаму не смог бы раскопать обломки, потому что на него свалились ржавые каркасы, и лишь одному Богу известно каким чудом они не пробили его, не войдя при падении в тело. Акутагава лежал на спине, его глаза были закрыты, он совсем не двигался. Дазай начал бежать к нему, я слабо ковылял следом. Я почти не видел на глаза, сердце отдавало медленный ритм. Я вот-вот упаду, потеряю сознание и умру, но… Хорошо, что Рюноскэ все же не в плену, это хорошо… еще есть надежда. — Он не дышит… — где-то отдаленно я услышал сначала шепот, а затем крик Дазая, что схватил Рюноскэ руками, начав тормошить. — Он не дышит, он не дышит! Осаму начал бить его кулаком в грудь, начал, как мне сначала показалось, целовать, но потом я понял, что он пытался вдохнуть в него воздух. Одуревший от горя, он кричал, продолжал размыкать его губы своими, дышать в его легкие, взывая к каким-то силам. Рюноскэ не двигался. Раны на моем теле продолжали кровоточить, я чувствовал, как кровь стекает по руке, которой я придерживал бок. Пальцы будто горели от вытекающей через них крови. «Осаму, смирись. Мы проиграли, этого не изменить…» А Дазай все равно склонялся над недвижимым Акутагавой, я видел на его груди ужасную рану, несомненно, оставленную либо ножом, либо мечом. Да чем угодно, что имело острое лезвие. Его кожа в местах лопнула, с глаз, это было видно, текли кровавые слезы, кожа вокруг них почернела, губы были белыми, лицо словно высечено из мрамора. Удивительная и ужасная красота… — Акутагава… Акутагава… Дазай начал качаться со стороны в сторону, прижимая его к груди, уже не пытаясь вдохнуть в него свой кислород. Он зарылся лицом в его волосы, плакал и выл, завывал словно ветер, что просачивался сквозь бреши в стенах, воспевая зловещую песню. Свет луны багровел на их телах, где-то слышался шорох падающих сверху камешков. Когда я поднял глаза вверх и увидел ту самую дыру, через которую я пытался смотреть в эту черную бездну, в которой мы находились сейчас, мне показалось, что по форме она напоминает солнце с лучами, только черное… Мертвое солнце, сшитое из самой темной ночи, которую я только видел. Не чувствуя ничего более, я повалился на спину, тяжело упав головой на обломки, и смотря на это солнце слышал лишь завывание Осаму и свое собственное, хриплое дыхание… Мы были на дне этой черной бездны, каждый со смертельной раной. Я понимал, что умираю, Акутагава, скорее всего, уже мертв и Дазай остается один… Ах, если бы нашелся человек, которому я бы мог вверить его, чтобы об этом нерадивом ребенке могли позаботиться, любить и беречь. Я был бы самым счастливым, и сейчас мне не было бы так тяжко, я не был бы столь опустошен. Все увиденное мной было таким ужасным, таким кошмарным безумием, что представшая ныне тишина казалась мне раем, я слышал, как угасают мои собственные мысли. И вот теперь, когда мои глаза медленно закрываются, я даже не могу улыбнуться, не могу издать звука охрипшего голоса. «Осаму, — хотел было сказать я, но сухой язык даже не дернулся. — Постарайся выжить… хотя бы ты живи. Мы проиграли, мы пытались как могли… Жаль, я так и не сказал тебе, что ты был мне как брат, или даже ближе… роднее и бесценней всех других людей…» Почему-то сейчас мне вспоминалась вишня, та самая сакура, которая росла в нашем саду. И цветущие розы, благоухающие медом и сладкой пыльцой. Он рвал эти розы для меня, я высушивал их и берег остатки, а он делал из лепестков духи. Они все еще у меня, Осаму, я храню тот флакон, что ты мне подарил. Когда я открывал его в своей комнате, мне казалось, что вместе с запахом было ощущение твоего присутствия, и я нежно вздыхал, вспоминая наши юные деньки. Какое прекрасное наследие для того, кто тоже живет с разбитым сердцем. Помнить о тебе так прекрасно, я все еще помню тебя, напуганного, искалеченного, редко улыбающегося, потерянного и одинокого. Осаму… Мои веки потяжелели, ветер коснулся сухих губ. Облизнуть бы их напоследок, уж очень больно щиплют. Я понимал, что сделал хотя бы два шага к Дазаю, прежде чем упасть, мое тело словно упавшая крепость столкнулось с твердой землей, с обломками, с кошмаром. Губы не двигаются, глаза застыли на мертвой точке, я все еще слышу его тихое завывание, все еще вижу, как его спина словно маятник покачивается, пока он держит Рюноскэ на своих руках. Я чувствую его слезы, чувствую влагу, стекающую по его лицу. Больно… Так невыносимо больно, что даже больнее чем раны, что истекают кровью, убивая меня. Я больше не могу, во мне не осталось сил. Однако, мы здесь, все вместе, и пусть я не признавал этого твоего мальчишку, мне все же жаль, что он погиб. Как и я, что тоже умираю, но не думал я, что в мой смертный час я окажусь так близко, и одновременно так далеко от тебя. Осаму, я… чувствую, как цветы смерти вплетаются в мое тело, приняв плоть за почву. Я так хочу не позволить им расти, я еще могу защитить тебя!.. Скажи, почему я так жалок, ведь мои легкие больше не дышат, даже не дергаются пальцы, наконец перестав дрожать. Мне жутко холодно, но уже не так страшно, лишь запах роз щиплет нос, будто воскресившись в моих воспоминаниях…

…в любви твоей умирая, в любви твоей убивая, не видя ни цветов, не слыша звуков, теряя самообладание, теряя всю беспочвенность пустой души; в отчаянии воспламеняясь и с трепетом вновь унижаясь, всё виновато лишь ласкаясь, теряя слух, глаза, свой лик; так глупо умирая, беспомощно сгорая, и прижимаясь к телу, чью жизнь я погубил…

The End…

…dnE ehT

Кто я?..

Где все…

Что не так?..

Почему я не слышу?..

Сколько во мне еще чувств…

На языке столько крови и горечи…

Я сплю?..

Разбудите меня…

Разбудите меня…

Разбудите меня… Разбудите меня… Разбудите меня… Разбудите меня…

Тьма тьмущая, ни надежды хоть на каплю света. Тишина звуков, шорох скатывающихся по руинам камешков… Среди руин, сгорбившись, сидит человек, беззвучно и неподвижно. Руки держат едва ли теплое тело, рядом лежит еще одно. Game Over… «Почему? — губы шептали, горло боялось издать звук. — Почему, почему… почему же?.. Я не смогу больше жить, всё кончено…» Нет, нет…

Всё уже решено…

А как иначе?

Сколько еще погибнет прежде чем я наконец умру?..

Холодные ладони, что цеплялись за теплые плечи, и лицо Рюноскэ, прижатое к его груди щекой, к самому сердцу, где тихо постанывало то, что еще умело любить. «И вот так всё закончится?..» Внешний холод вынуждал тело дрожать, Дазай инстинктивно жался к Акутагаве, чувствуя, как беспросветный ужас сдавливает виски. Он даже не мог говорить, боялся хотя бы пошевелиться. Эта бездна, с проливающимся сверху красным светом… черное дно, ад, пустоты, мертвая пустыня. В груди сдавило сильнее… «Остается только умереть… рядом с любимыми…» Чуя, Рюноскэ… Всё что у него было, всё, что он даже не пытался сберечь. Пошел на поводу у безликой чувственности, ради поиска такого же безликого существа. И оно победило, использовав чужую грязную игру против её же создателя. «Я проиграл… Я не должен был ничего желать, я должен был умереть. Тогда бы они продолжали жить…» Но слова даже тихим шепотом не нарушали тишину руин. Словно склеп, холодная могила. Обрывки ткани, осколки камней, разрушенные стены. Где-то вдали беспокойно взмахнул крыльями черный ворон, издавая громкие, разрывающие тишину пустоши звуки. Он подлетел так близко к этим руинам, что глаза Дазая медленно, но с таким трудом открылись. Он поднял веки, красный свет луны сразу же врезался в зрачки, отражаясь в них черной кровью. Всё плыло, слезы были единственным источником горячего тепла, что согревало неподвижное лицо. «Ложь и бесконечный трепет… Столько лжи, порожденной мной… Это сердце дало мне жить… Это сердце меня погубило…» Он поднял голову, выпуская через тоненькую щель сухих полуоткрытых губ горячий пар из сдавленных горем легких. Ему слышались шаги, ему слышалось, как сердце больше не тревожит его грудь, и душа… уходит куда-то, прячась в беспросветной темноте. И пустота, что окутала пеленой остывающих слез… словно внутри больше ничего нет, ни звуков, ни голоса, ни присутствия чего-то, что могло бы утешить, обнять, убедить в том, что все хорошо. От этого стало так страшно, тишина настолько начала пугать, что звук собственного голоса показался бы милостью, сумей он разлепить будто сшитые друг с другом губы. «Ничего уже не будет, ничего уже не будет, ничего уже не будет…» Словно разрушенный песчаный замок вся его жизнь исчезла в мгновение, рассыпавшись песком у морского берега, где небо отражало черную гладь мертвого моря… из выплаканных им же слез. — Накахара… Аку… Накахара… Рюноскэ… Спасите, умоляю, хоть кто-нибудь… Не отдавайте меня на съедение этим демонам, мне страшно… мне так страшно, и дышать уже не в силах…» Его хребет начал щелкать позвонками, так сильно, но все же медленно он выгнул спину назад. Его глаза, покрасневшие от бесконечных слез, что-то увидели. Оно было здесь, и он теперь не был один. Глаза Дазая расширились от осознания чего-то важного, он повалился назад, потому что не мог как следует управлять своим телом. Он видел то, что так долго искал, что пришло к нему, точно проявив не что иное, как милосердие. Что-то действительно двигалось, передвигаясь в этой темноте. Двигалось твердыми, но медленными шагами. Обувь тихо отстукивала от пола, где-то в этом звуке затерялась падающая капелька влаги, разбившаяся о твердую поверхность. Снаружи, казалось, еще кипела жизнь, холодным потоком воздуха сдавливая крохотные частички тепла, парившие среди зимних ветров. Кто-то, кто довольно хладнокровно подошел ближе, и, переступив через первое тело, стал перед другим, еще живым, с не до конца увядшими словами. — Ты… — Осаму перевернулся, чуть ли не покатившись, ноги онемели и отказывались идти. Он начал ползти. — Ты здесь… Хорошо. Обезумевшие от горя глаза горели, зрачки превратились в гипнотический круг, приведенный в движение хаосом мыслей. Мафиози был так счастлив, что ужасная улыбка, расплывающаяся на губах, со стороны казалась чем-то искривленным и уродливым, но внутри себя он верил, что улыбается так же прекрасно, как только мог себе это позволить. Но на него смотрели холодным, едва ли не отчужденным взглядом. Тот другой не говорил, но и, казалось, не ждал, чтобы несчастный человек заговорил первым. Тень сомнения проскальзывала в этом взгляде, что слепо выдавал тень сожаления.

…пугающую пустоту во мне ты заполни, пугающую пустоту испепели; наполни сердце бесконечной кровью, создай мне небо из твоей любви…

Сжав зубы, Дазай волочил за собой онемевшие от долгой неподвижности ноги, давясь слюной и тяжелыми комками воздуха, он сдирал ладони об острые камешки на полу. Упавшие на лицо кончики прядей мешали видеть, но он знал, почему так отчаянно призывает того, кто был во тьме. — Убей… — прошептал Осаму, видя, как перед ним остановились буквально в метре от места, куда он успел доползти. — Убей меня… Я не хочу сойти с ума от этого горя… Дай мне умереть… Ему не ответили, внимательно и сосредоточенно смотря. Тень, что так величественно возвышалась над ним, павшим ниц и униженным, освещалась луной сильнее, чем распластанное на земле тело. Нет, три тела… — Так чего же ты, смерти желаешь? — присев рядом с ним, лицо Дазая погладила такая же холодная рука. — Теперь тебе ничего не мешает быть тем, чего ты так сильно желал. Глаза Дазая застыли, его легкие отказывались дышать. — Желал? — едва промямлил Дазай. — Желал… Я хотел твои глаза, вот чего я желал… Будто море, в котором я когда-то пытался утопиться, потому что мог получить ответы… Я искал тебя, потому что… ты моя Shinigami… Он так сильно бредил, что в своем человеческом лице мог излагать лишь то, что прочно засело у него в голове, годами гнездившись в сознании, пуская корни глубоко в сердце. Маленький мир в тени чего-то большего, но такой живучий, что и с корнем не вырвешь. Маленькое семечко все равно отслоится от проклятого цветка, вновь упадет на почву, вновь пустит корни. Проклятый круг, которому отдана его жизнь… Холодный взгляд других глаз сменился некой едва заметной обеспокоенностью, каким-то недоверием к услышанным словам. — Осаму, — голос едва ли надломился. — Ты — мафия. Ты понимаешь, ты осознаешь себя? Разве тебе так грустно, что эти люди… погибли? Ты гонялся за смертью в лице всех, кого любил. Нет, которых считал возлюбленными. Но ты не можешь любить. Ты слаб и труслив для этого. Ты хочешь человека, который ради твоего благополучия принимал бы за тебя все раны, и все равно продолжал сжимать тебя в объятиях. Но, что это будут за объятия… Поэтому ты и мафия, поэтому ты так очернен. Тебя согревает кровь из чужих ран, потому что она теплая, а ты холодный. Тебе холодно, потому что ты изначально пустой, и ты знаешь об этом. Потому ты и здесь, сюда пришел, к такому же холодному… что забрало у тебя последние крупицы тепла. Дазай не мог заметить эту странную паузу, он ничего не мог понимать. Он уже не был собой, и тот, кто не отнимал руку от его лица, понимал это. Понимал, что говорит не с человеком, а со сгустком отчаяния и пустоты. Еще чуть-чуть, еще немного надломить эту травинку и она попрощается с жизнью насовсем. Но, тот другой мог сказать все это совсем иначе, он понимал, что может сказать это по-другому. Не был Дазай пустым, и мог любить. Однако из-за вечного страха и недоверия не мог кому-то себя посвятить, не мог довериться, не мог отдать тепло, вместо этого предпочитая забирать чужое, дабы копить в себе, на случай, если его вновь свергнут в непроглядную темноту, и он снова останется один… «Сделать ли мне это?..» Shinigami так долго думала об этом, теребя кончик Дазаевых волос, что невольно пропустила пальцы сквозь прядки. «Мягко… так мягко и нежно. Такой красивый цвет, будто темное дерево…» Дазай зашевелился, ткань его одежды при движении создала едва различимые звуки, слегка нарушая эту молчаливую тишину. — Убей меня, убей… убей же… — шептал он, смотря на чужую обувь. Почти не видел её, но поднимать взгляд не решился. Нет, просто не мог, не было сил. «Зачем ты так цепляешься за меня? Неужели ты предал всех, лишь бы с ними и умереть, и они этого даже… даже не узнают…» Shinigami нахмурилась. Этот юноша, лежащий у чужих ног и просящий о смерти… кем он был на самом деле, чего в действительности желал? Довел себя до такого ужасного вида, предал всех, отказался даже от себя… Внезапное осознание осенило чужую голову. Этот прихвостень судьбы, что так отчаянно хватался руками за полы своего же пальто, одетого на другом теле, решил сыграть со смертью в последний раз, и как именно! Он привел сюда тех, кто был ему дорог, имея шансы победы 50 на 50, и в каждом варианте он нашел для себя особенную выгоду. Если победит, получит свою Shinigami, если проиграет, умрет вместе с товарищами, как и хотел, не в одиночестве, как страшился столько лет. — Ты сожалеешь, что потерял друзей? Этот вопрос был последней натянутой нитью между ними, между мирами двух смертей, одна из которых убивает себя, а другая — иных, кто вокруг неё. Ответ решил бы итог этой последней, для Дазая, попытки до конца уничтожить себя. Осаму, который чувствовал, что столкнулся с каким-то божественным существом, что видело его насквозь, не понимал, что и сам является таким же. Даже темный ангел способный предстать перед богом, и тень его собственных крыльев была черна, но лишь потому, что отбрасывалась на белые стены. Дазай смотрел на тени, вместо того, чтобы смотреть на крылья. Белая стена отлила их в черном цвете, и он поверил, что и сам такой же сгусток тьмы… Он, распластанный на земле, чьи крылья увядали, подобно старой луне, и в то же время рядом с ним было что-то, что тоже отбрасывало тень, но не черную, как у него, а красную, более живую, ибо в этой тени переливался цвет крови, а кровь — это жизнь. В отместку за соленую кровь, текущую под теплой кожей, кто-то отомстил и сделал прозрачные слёзы тоже солеными, иногда даже горькими. Почему же слезы солёные?.. Раненые телом истекают солёной кровью. Раненые душой истекают солёными слезами… Осаму вновь начал плакать, не отрывая потемневших распухших глаз от другого лица. Он сумел поднять голову, он сумел открыть свои глаза. — Их нет — и ничего нет. Пустота, пустота, пустота… Как я хотел видеть их счастливыми, чтобы и самому счастье испытать… Как сильно я предавал, чтобы унять свое горе через их боль. Я… любил их, они были моим сердцем. И обоих отняли у меня… Мне больше нет смысла пытаться дышать этим ядом, потому что теперь… вокруг лишь тьма, пустота, злой рок. Даже голосов не слышно, не за кого мне зацепится, чтобы не тонуть в этом горе. Убей меня, прошу… Его слова хрипло урчали в горле, глаза, полные горячих слез дрожали и не отрывали своего взгляда. Так низко пасть, чтобы выпрашивать смерти лишь потому, что ты — это Ты. Сколько других судеб из-за своей надломленной судьбы успел разрушить Осаму, лишь вмешавшись в поток событий и очернив его ядом своих искалеченных надежд… — Хорошая удача, да? Ты богам смерти задолжал, и вот один из них пришел сюда ради тебя. Ты счастлив?.. Губы Осаму задрожали, внутри что-то начало полыхать болью. — Я лишь хотел прикоснуться к небу, хоть немного… Ведь даже понятия не имею, неизвестно мне, где находятся небеса. Вот и искал, как мог… — И в итоге, твое несчастное, вовлеченное в вечный поиск сердце этим и ранилось так сильно. Жаль… — Нет… нет… Я понял, в чем я искал то падшее небо, как тогда, на закате… Я понял, почему меня смутили те стихи в обсерватории, ведь я вспомнил, что ты, Shinigami, уже читала их мне. Я был счастлив услышать их, хоть и не успел сказать об этом… Я так сильно начал искать это небо, потому что… встретил тебя. Всё это время небом была ты, Shinigami. Это грех, так сильно любить тебя? — Любить меня? Ты… влюблен в свою собственную погибель?.. — Какое счастье, что она так прекрасна, — едва сумел улыбнуться Осаму, — мне не о чем жалеть. Но, мог бы я просить тебя… — Просить? — Да, пожалуйста… — он медленно оборвал свою речь, закрыв глаза и опустив голову. — Обними меня, крепко-крепко. Я хочу умереть без последнего сожаления. «Ты уже забыл, что рядом с тобой лежат эти тела, да? Ты и правда изначально пришел сюда за смертью…» Shinigami, чувствуя, как хватка на пальто стала сильнее, проигнорировала то, что её неосознанно пытаются приблизить к себе. — А каким оно было? — склонив голову, медленно повел тихий голос. — Меня никто никогда тепло не обнимал, — словно ведя тихий разговор со старым знакомым, Дазай говорил так четко, словно и правда хотел обо всем рассказать, ведя свой голос, будто складывая из произнесенных слов лишь одну известную ему исповедь. О том, что не говорил никому. Никому и никогда. — Обнимали жарко, до брезгливости тошно, холодно или с отвращением… Теплые объятия, они ведь другие… нежные и светлые, такие теплые… я готов заплакать лишь от одной мысли об этом… Его голос срывался, порой даже хрипел. Вокруг было так тихо, что можно было уловить даже колебания в воздухе, тихий ритм чужих вдохов и выдохов. — И только тех, кто видел тебя таким, ты и любил… — Shinigami едва заметно улыбнулась, но потом все же растянула губы в более видимой полуулыбке. — Ты еще можешь любить, оказывается. Имеешь такие чистые, лишенные греха желания… Хочешь, чтобы любили, и мнишь эту любовь в какой-то немыслимой нежности. Забыл, в каком мире ты живешь и чему служишь? О какой нежности ты говоришь? Ты не пошел по пути милосердия, ты избрал путь ненависти, который привел тебя к еще большей пропасти. И ты еще смеешь извлекать из себя такие слова, словно и не видишь, что кто-то страдает сильнее, чем ты, возможно даже по твоей вине… Однако какой красивый конец ты для себя выбрал, правда, котеночек?.. Дазая с силой отцепили от себя, вырвавшись из мертвой хватки. Этот грубый резкий жест почти полностью убил момент его раскаяния, вынудив осознать, что он такое. Эти слова, сказанные без надменности и отвращения, были правдой, почему и подались так легко и просто, будто ничего не значащая реплика в бессмысленной беседе, будто всё, что говорил Осаму, все это… не вымолило бы для него прощения, не извлекло бы из него достаточное раскаяние, что убедило бы своей искренностью. Он почувствовал, что потерял свою надежду. Только ощутив, что источник тепла другого тела исчез, Осаму начал кричать, разрывая на шее бинты. — Порабощай меня сколько хочешь! — громко кричал он, пока за его хрипами наблюдал слегка надменный взгляд. — Всё что хочешь делай, хоть иглами, хоть пулями, хоть кислотой… Но тогда… убей меня, убей! Не оставляй меня в этой темноте, я умоляю тебя!!! Глаза, наблюдающие за ним, едва сузились, опять-таки от спокойной, немного грустной улыбки. Нельзя было в полной мере назвать улыбкой то, от чего приподнимались уголки губ, но в этом случае данная улыбка выдавала лишь глубокие раздумья, что оставались без окончательного решения. От Дазая отвернулись, последний с невероятным испугом проследил за этим движением. Он вцепился одной рукой в ткань пальто, пальцами другой втиснулся в чужую руку, что вздрогнула, почувствовав это прикосновение. Оно было горячим, оно было влажным, потому что кожа смешала в себе кровь и слезы. К Дазаю были повернуты спиной и не двигались. Он молча склонил будто набитую камнями голову у чужих ног, не отпуская свою руку с другой руки. Это тепло, что он чувствовал, распаляло в нем зачатки доселе неизвестной ему веры, потерянной веры, он был готов пойти за источником этого тепла куда угодно. «Ну надо же, а ведь изначально казался таким пропащим. Эта дрожащая улыбка на твоих губах и есть предел твоих сожалений, или ты попросту больше не можешь гореть в этом огне? Не понимаю… Почему ты так плачешь над теми, кому этот исход сам же и выбрал. Ты сожалеешь, что избрал путь глупца?.. И как мне поступить с раскаявшимся сердцем?» Shinigami видела это, и понимала. Этот юноша, что льет столь страдальческие и горькие слёзы правда любит тех, кого погубил. Пропащий? Нет. Потерянный, неполноценный, наивный, обидчивый, словно дитя. Такой маленький непослушный мальчик, что всё говорит: «Люби меня, люби меня…» А саму любовь почувствовать не может. Ревнивый ведь, недоверчивый, неопытный, жадный, порабощенный тоской. Действительно, словно дитя… — Тогда… забери меня отсюда… уведи насовсем. Ты сможешь… ты сможешь? Глаза замерли на других, но те остались такими же холодными. — Нет… Дазай замер, в паническом отчаянии дрожали лишь его губы. Его не хотят, ему не верят, от него уже отказались. Слезы, слезы, слезы… Крупные капли стекали по лицу, так сильно опаляя кожу, солью обжигая раны и царапины. Он не мог двигать ногами, они не слушались его, и голос от сильного крика, переходящего на глухой рык, начал хрипеть, Дазай тяжело закашлялся, не решаясь повернутся назад, где должны были лежать два тела. К ним он тоже не может вернуться, уже не сможет за ними пойти. Тот, кто отошел от него, вырвавшись из отчаянной хватки, никак не мог вынудить себя уйти, чувствуя от этих криков болезненные содрогания в груди. А Осаму уже не кричал, лишь повалился на землю, громко всхлипывая. Он в последний раз поднял глаза на то, что стояло впереди, и почему-то пелена в его глазах начала спадать. Он внезапно почувствовал запах цветов, его любимых роз, что большими кустами росли в оранжерее и саду. И он бегает среди бутонов, маленький Чуя где-то рядом, и розы рвутся вместе с шипами. Кровь как сладкий мед чувствовалась на губах. — Как прекрасно… — протянув вперед руку, Осаму пытался дотянуться до воображаемого бутона, ярко красного, с бесцветными каплями росы. Лицо, в которое он смотрел, облачилось светом красной луны. Оно могло быть этим бутоном; слёзы же, что и правда стекали по этому лицу, могли быть росой. Дазай увидел эти неожиданные слёзы и улыбнулся, как улыбаются те, кому не о чем сожалеть. — Я буду любить тебя вечно, всегда… Пальцы выпрямились, почти ухватившись, когда внезапная резкая боль охватила руку в районе запястья, и отрубленная ладонь упала, точно срезанный бутон. Внезапная тишина при этом будто остановила ужасное мгновение… — АААААА! Сорвав голос, Дазай страшно и хрипло выл, прижимая целой ладонью изувеченное запястье. Его другая ладонь растворилась где-то в темноте, и конец поблескивающего при кровавых оттенках лезвия коснулся щеки. Осаму громко выл, и не сразу почувствовал это, а когда понял, то поднял обреченный взгляд. Его глаза, как и он сам, то падали, то поднимались, и никак не могли достигнуть ни дна, ни неба. Будто сама пропасть была в форме песочных часов и все время чья-то рука переворачивала их, и в итоге падение и взлеты ни к чему не приводили, потому что совершались там, где ни неба, ни пропасти нет. — За то, что мои действия причинили тебе столько боли… я прошу прощения, Осаму, — голос был ровным, лезвие сразу же отнялось от лица юноши. — Всё будет хорошо, ты больше не будешь одинок… человек. — Почему… — плакал Дазай, дрожащим голосом выдавливая из себя слова. — Ты сильнее всех мне боли причинила, Shinigami. А я даже не знаю… не знаю твоего имени, хотя чувствую, что где-то оно уже звучало… когда-то. Холодные ладони обняли его лицо, трепет в глазах обоих сомкнулся, и тень цвета листьев плакучей ивы слилась в одном потоке с красновато-карим рубином, полыхающим в кровавом огне. Осаму успел почувствовать, что его коснулись губы, и где-то внутри он блаженно улыбнулся. На него смотрели с той самой скорбной нежностью, которую в нем высмеял не один человек. На него смотрели, отражая его собственное отчаяние. «Я так ждал… — последними мыслями, он еще сохранял себя в сознании. — Тот поцелуй, что наконец-то лишит меня боли… Пришедшая лишь ко мне прекрасная смерть…» — Не отдавай мне свои последние мгновения. Живи, пока есть ради кого жить. Я делаю тебе этот прощальный подарок, потому что ты хочешь жить. Не ищи более смерти, и людей, приносящих её, тоже не ищи. И меня не ищи больше, иначе, — тут губы приблизились к его уху, довольно холодно прошептав: — Я добью тебя окончательно… Руки отпустили его, тени растворились в темноте. Даже запаха крови не осталось, лишь слезы стали сладкими, стекая с одних губ на чужие. Одна половинка лица прислонилась к другой, став одним человеком, и последнее, что сумел увидеть Дазай, это то, как красновато-карий смешался с темной листвой, проникая в него теплым осенним ветром…

…ни запаха цветов, ни звуков голоса, лишь слезы, боль и кровь; лишь бесконечное одиночество, что рвет на куски покой…