Сияние диких роз

— Твой глаз покраснел… — Не от пощечины ли… — Я всё понял… я понимаю… Когда у настоящего Осаму глаз изменил цвет, я неожиданно вспомнил, что тогда в обсерватории он кричал, что кто-то пытался ранить его. Чья-то кровь стекала по его лицу, чья угодно, но только не его. На коже Дазая не было ран, и кровь была не его. Значит… была твоя. Но твои глаза, они… даже не рубиновые скорее, а… словно красновато-карие. Это его цвет, его настоящий цвет глаз, который был при нем с рождения. И если сейчас его кровь на тебе, и твои глаза изменили цвет, значит, я был прав. Ваши способности имеют единую природу, но разную полярность, и вы каким-то образом реагируете друг на друга. Ты — это он, а он — это ты. Вы лишь возгораетесь по-разному. — Вижу тебе действительно не все равно, кто тебя убивать будет. Наверное, поэтому ты все еще не видишь «меня». Да, теперь и я кое-что понимаю. Ты с самого начала, да и до сих пор, пожалуй, боялся, что твой друг… по-настоящему захочет избавиться от тебя.

***

Тьма… Её было так много, что слепило глаза. Скрипучие завывания вокруг, сдавленные в тисках кисти и ладони, а глаза… они почернели и выпучились, в страхе ища спасательный луч света. Хоть немножко, хоть немножечко, хотя бы мерцающие точки… но не эта жуткая тьма, не этот ужасающий скрип. — А я и не знал, что чья-то любовь может быть настолько жестокой… Сжимая свое лицо руками, Чуя чувствовал, как под его коленями прогибается пол, а он все еще в сознании. Воронка хоронила его где-то внутри, пока другие глаза внимательно разглядывали его снаружи. Накахара поднял свой взгляд, полный нечеловеческой тьмы, и ухмыльнулся. «Зеленые… снова стали зелеными… Этот отвратительный ведьмин цвет, еще и сияют словно у дьявольской кошки… Так почему только я один должен бояться?..» Его сдавливало чувство отчаяния, страха и ненависти. Он понимал, что еще немного и потеряет себя, вовлечется в открытый бой, где его и прикончат. Что это за чудовище, которое никак не дает себя ранить, которое с завидной скоростью почти мистически отбивает способность, против которой до этого можно было задействовать только обнуление. «Почему я все еще в сознании, почему я чувствую такой невероятный прилив сил… — сквозь нарастающее помутнение в голове, думал Чуя. — Как мне победить этого дьявола?» Воронка, окружающая его, начала сыпаться и падать, подобно темно-красному песку. Накахара, что стоял на коленях в самом центре, одними губами произнес что-то, отчего с другой стороны получил одобрительную, даже веселую улыбку. «Мудак…» — Как трогательно. Чуя, предвкушая свой печальный финал, немного расслабил тело. — Я лучше сдохну, чем попытаюсь сбежать, — прошипел он. — Ведь это ты тот самый Токийский монстр, да? Это за тобой ведут охоту семь элитных отрядов и непосредственно наша мафия. Ты поэтому решил свергнуть исполнителей? Накахара ожидал чего угодно, но когда на его слова предполагаемый Осаму лишь невинно склонил на бок голову и удивленным голосом спросил: «А кто такие эти исполнители?» Чуя отчего-то занервничал и прикусил нижнюю губу, теряясь в мыслях. — Тогда зачем ты здесь? — глухим голосом, спросил он. — К чему всё это, зачем? — Зачем? — Да, зачем?! — уже прокричал Накахара, сделав опасный шаг вперед. — Ты рушишь… разрушаешь сильнее остальных, выбрав себе в жертву того, кто потерял голову, гоняясь за неизвестным монстром, который оказался опасным беглецом еще и безумцем к тому же! — Какой очаровательный ротик, — мягко улыбнувшись, на лице Осаму появилось нечто схожее с легким удовлетворением. — Только и умеет, что дерзить. — Безумец… — все продолжал шептать Накахара, испытывая внутри все больше нарастающий страх. — Безумец? — Дазай удивленно повторил его слова и начал хмурится. — Таким, как ты, не понять… — Что не понять? — откровенно начал злиться Накахара, хотя мог бы и сообразить, что немного вывел своего противника из хладнокровного состояния. Вместо этого он уплотнил в своих ладонях воздух, обратив его по весу в каменные шары, и выпустил прямо в Дазая. Тот даже не стал их рубить, просто уклонялся, будто играючи, на что Чуя лишь сжимал зубы, сужая глаза. — Ты дрянь, тварь, сукин сын! Ты вынудил меня вспомнить о брате, вынудил вновь увидеть в воспоминаниях его лицо! Я никогда тебя не прощу, я никого за такое не прощу, никогда!!! — Как же ты мне надоел, благородное отродье, — Дазай тоже выступил вперед, чувствуя, как пол под ним расходится трещинами. — Заткнись уже… Он не приближался вплотную к Накахаре, хотя тот сам вызывался ввязаться в ближний бой, и это была огромная ошибка. Его силовые атаки блокировались, он не мог напасть из-за угла, не мог даже использовать эффект внезапности. Он ничего не мог, и бился среди этой обреченности словно в клетке, и чем сильнее она сжимала его, тем больше загорались отчаянным гневом глаза. Чуя нападал — его атаки сразу же отбивали. Он старался вложить всю свою силу и его жестоко заламывали, используя против него довольно хитрую тактику. Вместо того, чтобы принимать удары на себя, как мафиози рассчитывал, Дазай защищался тем, что обращал преимущество противника — вес его атак — против него самого, и выходило так, что чем больше Чуя прикладывал усилий, тем сильнее вредил, только уже себе. И это выводило его из себя еще больше. «Он играет со мной, — Накахара сделал еще один выпад, но вовремя осекся, немного запоздало сообразив, что ему вот-вот отрубят ногу. Лезвие прошлось по поверхности брюк, и треск разрезанной ткани он услышал яснее, чем повторную атаку Дазая, где катана вонзилась в один из шаров, но гравитация по какой-то причине не могла согнуть метал, хотя оружие было внутри сферы. — Хочет, чтобы я выдохся, и меня можно было прикончить так просто… Что за унизительное положение, за кого он меня держит!» — Ха-ха-ха-ха, — смех Осаму сопровождал каждую отбитую атаку, он так откровенно веселился, прыгая вокруг сфер, что по спине Чуи пробежал холодок. Накахара понимал, что этот человек может запросто снести ему голову, для этого не требовались большие усилия, следовало лишь использовать слепой гнев нападающего… А Дазай уже более откровенно наслаждался этой простой для него, но опасной для Накахары игрой. Во всех его движениях было столько ребячества, словно он единственный находил во всем этом едва ли не внеземное удовольствие, что поглощало его сильнее, чем сжатый гравитацией воздух. Воспроизведенные им движения, гибкие, словно у кошки, впечатляли, несмотря на громкий смех он был сосредоточен, и больше походил на совсем юного бога, что забавляется с опасными мирами, которые сам и создал, перекатывая между пальцами крошечные шарики небесных сфер. Но Чуя знал, что, хоть бог и является эгоистичным ребенком, но его руки, забавы ради перекатывающие шары так же легко могут сдавить их, расплющить, и причина, по которой он сделает это будет до ужасного проста. Потому что это весело… — Почему ты медлишь?! — подпрыгнув и воспроизведя атаку сверху, Чуе удалось ударить согнутым коленом в выставленную в качестве защиты руку. И тут случилось то, что немного изменило всю тактику боя. Когда Дазай выставил руку, получив в неё тяжелый удар, второй рукой он попытался нанести удар мечом, подавая движение вперед. И именно эту атаку Чуя сразу же разгадал, схватив лезвие ладонью, и чувствуя, как оно прорезало ему кожу. Накахара крепко сжал руку, не выпуская его, отчего Осаму попытался вырвать оружие, но поскольку правая его рука приняла серьезный удар коленом, а левая держала меч, то он мгновенно отпустил рукоятку и ударил кулаком по лицу Чуи. Голова того дернулась в сторону, удар был на удивление слабым, но это уже не имело значение. Катана, лезвие которой прорезало Чуе ладонь, теперь не принадлежала ему, Чуя сразу же отпрыгнул, держа меч в руке, увидев при этом взгляд Дазая. Тот уж слишком сосредоточенным, даже немного дерганными глазами смотрел на него. — Что, — вертя меч в руке, Чуя бросил на Осаму высокомерный взгляд, — лишился своей игрушки, да? А без этой штуки моим силам ты уже сопротивляться не сможешь… Отбросив меч в сторону, и встав в боевую позицию, Чуя оскалился, широко улыбнувшись и, подняв ногу, ударил ею в пол, сотрясая бетонные стены. Образовавшиеся трещины сразу же наполнились сгустками гравитации, сжимая вокруг Осаму воздух, но не нападая на него, а ставя вокруг своеобразную клетку. На решетке были видны витиеватые узоры, Осаму почти заворожено смотрел на них, излучая неподдельный восторг. — Какая красивая у тебя способность, — мечтательно протянул он, не упустив случая стрельнуть глазами на часть пола вне решетки, где лежало его оружие. — И что же мне теперь делать… Я могу сдаться? Его руки поднялись в покорном жесте, улыбка не сходила с бледных губ. — Конечно, можешь, — кивнул Накахара. — Вот как только выдерну все твои конечности, сразу же прислушаюсь к этой просьбе. Дазай скосил на него чуть расслабленный взгляд и развел руки в стороны. — Хорошо, — опустив веки, он немного склонил голову. — Займемся более жестоким видом любви…

***

На что рассчитывал Накахара, резко возомнив себя победителем лишь потому, что у Дазая больше не было катаны… Внутри клетки Осаму отпирался не меньше, чем когда имел в преимуществе больше свободного места, и часто получалось так, что сам Чуя больше сталкивался с решеткой, прыгая на неё, потому что Дазай стал драться лучше, очевидно показывая свое скрытое мастерство, раз уж представился такой неожиданный шанс на рукопашный бой. Он очень сильно отбивался ногами, выставлял крест из сомкнутых запястий на удары гравитации, уклонялся от атак сверху. И все равно гравитация никак не могла удачно его задеть, хотя ни щитом, ни мечом он больше не располагал. Как же он тогда может противиться такой разрушительной стихии, ведь он был человеком, из мяса, костей и плоти. Он должен был уже истечь кровью и волочить за собой сломанные кисти, ребра, колени… — Да что ты такое, черт тебя дери! — взбесился Накахара, и в ответ на его эмоции решетка начала зазубриваться, выставляя вперед острые концы. — Когда ты уже сдохнешь?! Чуя не успел понять, когда ловкие руки железной хваткой вцепились в его рубашку и, потянув на себя, с силой прижали к острой клетке. Накахара взвыл, чувствуя, как остроконечные шипы проткнули ему бедра и грудную клетку, больше в области ключиц. — Как тебе такой эксцесс: ты просыпаешься ночью от неестественной боли в мошонке, понимая, что между ног тебе вцепилась здоровенная сколопендра. Или может засунуть тебе эту милую зверушку в ухо и, ожидая, когда она проест себе путь в мозг слушать твои завидные вопли, а, Чуя? Ты выбесил меня сверх меры, я уже хочу неестественно изнасиловать тебя в анальное отверстие, кончено же надеясь, что со временем ты облюбишь этот массаж… Шипы впились в его тело сильнее, Дазай крепче прижал его к острой решетке, заламывая за спиной руки. Изо рта Накахары стекала слюна, он шипел и пытался вырваться, на что его довольно-таки ощутимо укусили за загривок, причем так сильно сжав зубы, что у мафиози потемнело в глазах пуще прежнего. — Нравится? Знаю же, что нравится. Ты так красиво одеваешься, что нет сомнений в особенном характере твоих вкусов. — Тогда может сорвешь с меня одежду и покажешь свои извращенские желания, а, Дазай? — ухмыльнувшись через плечо, проговорил Чуя, и, ударив каблуком ботинка в чужое колено, резко мотнул головой назад, почувствовав затылком, что скорее всего попал по чужому лицу, потому что сзади него взвыли, чуть ослабив хватку. Накахара откровенно наслаждался, где-то на подсознании полностью принимая увиденного перед собой человека за Дазая, потому что тот чертовски хорошо копировал его, вплоть до мелочей в речи. Та же мимика, правда несколько более безумная, что особенно проявлялось в улыбке; те же задорные шуточки, издевательски медленные движения при борьбе, потому что сам Осаму часто любил превращать побоища в некую игру, при которой он явственно показывал, как скучно ему играть, и чтобы заиметь больше веселья мог внезапно атаковать противника по-черному: если это был бой на кулаках, во что он редко ввязывался, то доставал пистолет или нож, что было запрещено правилами. Если это была гонка за определенным человеком, что выполнял роль мишени, то случайно (или нет) мог ликвидировать своего соперника заранее, чтобы тот не мешал. Таким вот был Дазай Осаму, любящий игры на выживание. И этот монстр тоже их любил, видимо. Но убивать не спешил. — Аргх… — сделав выпад ударом в живот, Накахара почувствовал как его нога впечаталась в чужой живот, отчего другое тело отлетело к краю клетки. Осаму закашлял кровью, почему-то отворачивая лицо. — Ну что, нравится тебе, ублюдок? — тяжело дыша, Чуя чувствовал, что к нему возвращается прежний пыл. Он выбил своего противника из равновесия, и теперь… Внезапно его улыбка помрачнела, когда он увидел вновь обращенный на себя взгляд, ярко пылающий и вызывающе агрессивный. — Очень~ — протянул Дазай, и Чуя увидел, что его рука, вытянутая за клетку, ухватилась за рукоять меча. Мафиози побледнел, инстинктивно отступая назад. — А теперь, давай-ка и я сделаю тебе приятно. «Это не мои атаки были успешными, а он позволил нанести себе раны, чтобы я не заметил, какой на самом деле была его цель. Он с самого начала, как потерял меч, не был намерен принимать бой в клетке, а прижав меня к шипам, был уверен, что я разозлюсь и увеличу пространство, чтобы контратаковать. И я сам же отшвырнул его туда, куда он и рассчитывал…» После своих слов, Осаму даже не улыбнулся, как делал до этого, вовсю обнажая свои истинные намерения и наконец-то проявив серьезность. Он медленно поднялся и с одного движения нанес удар катаной по решетке, отчего та рассыпалась, и Дазай приблизил лезвие к лицу, сгибая локти и отводя меч назад, пока острие опасливо сверкало в сторону Чуи. — Думаю тебе самое время бежать.

***

Сухие ветки и снег скрипели и шуршали под ногами, пока небо неровным потоком ветра ссыпало на землю холодный снег. Снежинки попадали Дазаю в глаза, забивались в нос и он вдыхал их, потому что нервничал, испытывая очень сильный страх. Что-то кричало внутри него, чтобы он поспешил, чтобы не медлил. Он мастерски обходил ловушки, видя на некоторых приближенных участках подорванные тела, некоторые были размазаны по земле. Понятно. Тот, кто выслал информацию о полигоне, о ловушках не знал, а даже если и знал, то не счел нужным предупредить. Однако сам, судя по всему, добрался без приключений или все же кто-то из приспешников попал в западню… — Нет, слишком просто, — быстро реагируя на все звуки, Осаму подошел к уже разблокированной двери, слыша внутри какие-то голоса. — Подлые крысы, вот увидите, я еще приду по ваши души. Его личный навигатор, один из тех, что он взял с собой, полностью сканировал здание, и некоторые системы слежения, реагирующие на любые изменения температуры внутри, показывали ему, сколько на первом этаже человек, поскольку он сам подошел к почти что главному входу. Их было десять, в то время как Осаму был один, и в его кобуре было несколько пистолетов. Это ничто по сравнению с тем, если эти парни будут вооружены автоматами или на входе стоят тяжеловесы. Войти будет трудно, выбраться еще сложнее, но мафиози знал, что внутри Чуя, а Акутагава подбирается к самому аду, и Осаму нужно поспешить, если он хочет воплотить свой план в жизнь. Он знал, что, скорее всего, Накахара не выстоит и очень рисковал, надеясь, что его не убьют. «Это неправильно, — прячась за разблокированной дверью, Осаму тяжело дышал, — как я мог подвергнуть его такой опасности… Но выбора не было, это нужно сделать. Даже если не ради меня, то ради организации. За токийского монстра обещали очень большую сумму, а то мы и сами могли забрать его…» Он обманывал себя, наперед зная, что поступает нечестно и подло, подставляя тех, кто в этот план посвящен не был, и истинных намерений организации не знал. Осаму понимал, что идет на поводу у своих эгоистичных побуждений, и что его истинная цель — поймать эспера только для себя. Исполнитель поставил почти всё что имел лишь на одну свою удачу и опыт прежних дел, которые ему удавалось вести блестяще, но сейчас его страшило то, что впервые противник перед ним такой же, как и он сам. Обманщик, шут и хитрец, потому что еще никогда Дазай не сталкивался с тем, чтобы кто-то не просто подбирался, а атаковал не физическое, а психологическое тело человека, шрамируя и изрезая само подсознание, что было самой смертельной атакой из всех. Атакуя человека, как обычное тело, можно добиться смерти, либо ранений, а производя удары внутри разума… Как-то Осаму слышал, что у эсперов высшего класса есть так называемые психоделические способности, позволяющие им даже переписать внутреннюю наполненность разума человека, скроив того по своим меркам, в итоге получив идеального раба, который бы не задавал вопросов и был верен до самого конца… «Как я мог так слепо повестись на это, как мог! Я совсем сошел с ума, если решил, что способен на всё. Не важно, сколько сил я в итоге приложу: тот, кто дергает за нити разума, был победителем изначально…» Скрипнув зубами, Дазай прицелился и выстрелил куда-то внутрь и, будучи хорошим стрелком, попал прямо в цель. В стене была спрятана ловушка, которую он сам же и настраивал когда-то, и в одно мгновение всем крупным объектам в первом коридоре, которыми, естественно, были люди, выпустили множество пуль из автоматизированных пушек, что были спрятаны за отходящими блоками в стенах. Дазаю нужно было лишь вспомнить, где находится рычаг для всей этой каббалы, и выстрелил он с завидной точностью, попав в свою мишень. Механизм пришел в движение и десять человек упали замертво, не понимая, откуда пошла силовая атака. Войдя внутрь, Дазай брезгливо морщился при виде окровавленных тел, словно все еще не привык их видеть. Некоторые так и не успели докурить сигареты, угольки гасли, будучи затопленными лужами крови. На одну из таки луж и наступил мафиози, почувствовав под ногами влажную жижу. Он опустил взгляд на неё, ловя свое отражение на её поверхности, и приоткрыл губы. Жижа словно затягивала его, поглощала облик и тело, так он это видел. «Я должен увидеть этого человека, — словно в бреду шептал Дазай, — должен его увидеть, должен, должен, должен! Я не понял этого тогда, но сейчас осознаю, что во мне что-то было, тогда, на том мосту, словно кто-то гладил меня изнутри, я почувствовал другое тепло, что было жарким, как зимняя печка. Это был не призрак, это был человек, чьи-то мысли сплелись с моими собственными. Моя кожа краснела в местах, где тогда ко мне прикасались, будто и правда обожгли, но не чтобы ранить. Меня действительно просто хотели согреть, так искренне и без сожаления прикасаясь…» — Твою мать! — кто схватил его за ногу и захрипел, на что Осаму испуганно дернулся. — Когда ты уже подохнешь! Выстрелив несколько раз в голову человеку, что схватил его, Дазай сильно сжал зубы, — Идиот, береги патроны! — сказал он сам себе и двинулся дальше, минуя широкие коридоры и ища лазейки под лестницами, где должен был быть узкий проход между двух несущих стен. Но пространство почему-то было завалено мусором, кто-то явно что-то подрывал. Случился обвал и Осаму больше не мог использовать этот ход как преимущество, значит, ему придется идти напрямую, через самое пекло. Судя по всему, Чуя находился где-то между первым блоком полигона и вторым, что совмещался с двумя последними и коридор между ними вел… к сейфу с разным старым хламом, в основном артефактами на обмен или подарки. Почему-то что-то показалось Дазаю странным, он экстренно пытался воспроизвести в своей голове картинку, что показала бы ему намерения противника. Те крысы, что грабили склад и поземный этаж об этом месте сами бы никогда не узнали, а если бы случайно наткнулись, то сразу же сработала бы система слежения и очень чувствительная сигнализация. Ямо сама подключала эту систему, она была очень сильной, взломать её было невозможно, единственное, что смогло бы сработать, это перезагрузка в случае аварийного отключения. Но оно могло запуститься лишь тогда, когда бы система почувствовала опасность, перезагрузившись, и уже после этого отправить сигнал бедствия, если бы засекла внутри какие-то беспорядки. Кто-то намеренно, словно наперед зная эту обманку сделал все возможное, чтобы затормозить процесс перезагрузки и провести сюда крыс из мелких организаций города, которые и начали грабеж чужого имущества. — Какие идиоты, — несколько печально думал Осаму, с грустью обняв себя руками, — они думают, что даже если уйдут отсюда живыми и с припасами, мафия это так оставит? Что за мелочные наивные глупцы, ей-Богу… Дазай уже успел разобраться, что этот так называемый грабеж был лишь для отвода глаз и тоже служил своеобразной приманкой для того, чтобы получить больше времени. Но мафиози никак не мог понять, зачем другой эспер вообще забрался на полигон, что он тут ищет, если не оружие или другие припасы… Зачем он пришел сюда, тут нет ничего важного, ни документов, ни записей. Только сейф с антиквариатом мог послужить чем-то ценным, но проделать такой опасный путь ради кучи старых развалюх, что Мори использовал для подарков или обмена… Мысли Осаму бегали, словно сотни белок в огромном, быстро крутящимся колесе. Он даже на секунду вообразил себе, что вот этим своим, казалось бы, абсурдным поступком эспер приглашает его, Дазая, на встречу с собой, но ведь такого не могло быть. Однако нелогичность и невозможность просчитать в этом хаосе хоть какой-то порядок очень злило Дазая, он нервничал и поспешно делал безумные выводы. Он не знал, есть ли у этого эспера помощники, помимо тех волков, и если есть, то насколько они сильны и опасны… Мафиози уже тысячу раз пожалел, что не взял с собой больше людей, что сбиваясь с ног бросился в погоню, что не дал себе времени обдумать план перехвата или же какую-нибудь ловушку. Но у него не было этого времени, ему нужно было действовать быстро. Но даже он не мог вообразить, что полем боя станет набитый до краев полигон с взрывчатками и оружием. Как этот монстр получил код входа, как ему это удалось?.. Ведь только Дазай и высшие руководители знали об этом… — Нет… — Осаму резко остановился, его дыхание стало быстрее. — Это же значит… Как же я мог быть таким глупцом! Сорвавшись с места он начал бежать, дурея и совсем не соображая, что в здании десятки вооруженных воров, и что он в этих коридорах как на ладони. Теперь Осаму понял, почему был выбран именно полигон, почему именно в этот раз Накахару увезли с собой, он наконец-то ясно увидел стратегию этого эспера. Осаму, который втайне передал коды Чуе, как бы на хранение, не мог знать, что этим воспользуется тот, кто узнает об этом. Никто никогда не мог бы знать, Чуя бы не сообщил никогда! Это мог увидеть только тот, кто залез ему в голову и кто вынуждал его в бреду выполнять какие-то приказы. — Не позволю, — шептал Осаму, понимая, чего добивается вражеский эспер. — Ты хочешь подставить Чую, поскольку выдача данных полигона серьезное преступление. Это предательство, и я вынужден буду Накахару ликвидировать, если не выпрошу для него прощения или право владения. Но даже тогда он не выйдет из тюрьмы, потеряет весь свой авторитет, всю свою власть! Этот эспер… Он словно видел все страхи Дазая, чувствовал, чем он дышит, и использует это. Да и не только Дазая, на кон было поставлено все то, что было бы дорого любому человеку, которому есть что защищать, эти слабости можно легко просчитать и использовать их по своему усмотрению, ловко дергая за нити скрытых страстей. Что бы Осаму не совершил, какое бы решение не принял, какие бы ловушки не поставил, все было бы бестолку, потому что, однозначно, местом сражения стал бы именно полигон, и этого было не избежать. Даже если они поймают эспера, Чуя все равно останется предателем, потому что когда Мори спросит: «А как коды попали к врагу?» Дазаю нечего будет ответить. Разве что себя обвинить, или попытаться свалить вину на других исполнителей… Но у каждого был персональный код, и если Мори Дазая еще сумеет защитить, то Чую спасать будет некому. Он станет вне закона, и это худшее, что могло бы его ожидать. Осаму будет вынужден убить его… «Неважно, как мы поступали с самого начала, сколько ошибок делали. Это с самого начала была одностороння игра, итог нашей участи был запланирован еще тогда… Даже если я сумею убить этого эспера, то, что сделал Чуя, уже подписало ему смертный приговор…» — Накахара! — в слезах закричал Осаму, и кто-то внезапно нанес ему удар сзади. Дазай повернулся к нему лицом в полете, падая на спину и видя злодея, что вцепился в него. Он был без оружия. Мафиози оскалился и дико зарычал. — Ублюдок, я убью тебя!!! Отбиваясь ногами, Осаму сумел его с себя немного сдвинуть и, воспользовавшись секундным преимуществом, когда тот чуть ослабил свою хватку, вцепился в него руками, вдавливая большие пальцы в глаза. — Ненавижу, ненавижу, ненавижу! — царапая и нанося удары ему по лицу, Дазай достал пистолет и стал бить рукояткой по черепу. — Сдохни, сдохни, сдохни! В бреду осознавая, как его хватают неизвестные руки, грязные и мерзкие, пытающиеся убить, Осаму проявил особую жестокость из-за того, что осознал истину. Он вскоре потеряет Чую, это уже неизбежно… Что бы он не сделал, что бы не предпринял… этого уже не избежать. Клеймо предателя — самый страшный приговор, это смертный приговор, казнь человека совершившего подобный грех. — Если… — склонившись над изуродованным лицом, вернее дырой, что была вместо носа и верхней губы, Дазай прилег на чужую, не двигающуюся грудь, и пытался отдышаться, шепча свои слова. — Если я поймаю монстра, если скажу Мори, что сам дал Чуе коды для этой ловушки, хотя она и была только для меня, а не наоборот… Быть может он и пощадит, может помилует. Я возьму вину на себя… Накахара не пострадает, мой любимый друг не пострадает, я не позволю… я никому не позволю отнять его… Он даже не понимал, каким эгоистом был и в этот момент так называемого раскаяния, потому что сознательно бросил всех в этот пылающий неизбежной смертью огонь, который горел, прежде всего в нем самом, и Дазай не имел права втягивать в свою собственную бездну тех, кто даже не понимал, за что на самом деле идет сражение. Это Дазай мог умереть, он мог себе это позволить в такой войне, она касалась непосредственно лишь его самого, но в чем был виноват Чуя, в чем был повинен Акутагава? Даже Мори не знал всех действий исполнителя, а тот в свою очередь взывал к каким-то небесным силам, прося помощи в неизбежном крахе… Поднимаясь на дрожащие ноги, Осаму, пошатываясь, побрел дальше, совсем не замечая, как с его лица и волос стекает кровь. Он был весь в крови, руки багровели в мрачном освещении, нос вдыхал сухой пыльный воздух, холодный из-за зимней ночи. Лед сверкал в его глазах, разум помутился и он убивал, сразу же стреляя в любого, кого встретит. А эти психи бегали поодиночке, навострив ухо лишь на подземный этаж, подвал, где были запасы-ловушки, что служили взрывчаткой. Лицо Дазая, омраченное черной тенью, улыбнулось, он уже знал, что будет делать. Найдет Чую, поймает эспера и взорвет весь полигон, уничтожая любые улики. Он был доволен собой, совсем не ведая, что может и не застать Накахару в живых, напрочь исключая из своих мыслей этот возможный печальный финал…

***

…я никому не отдам тебя; я никому не отдам тебя, никогда…

Удар! Внешняя оболочка гравитационного поля всколыхнулась, прогибаясь под весом тела, что нанесло атаку. Удар! Сфера, созданная Чуей, начала покрываться трещинами. Дьявол, что кромсал сплетенную словно из сотни нитей энергию наносил колющие удары и сфера скрипела, выпуская во врага паучью сетку, тонкую, словно волос. Она цеплялась за чужие глаза, обволакивала руки, врезалась в них и кожа начинала истекать кровью. Но нападающему было все равно. Дьявол всеми силами уже на полном серьезе наносили свои удары и, судя по тому, что видел Накахара, он уже мог убедиться, что если до этого его противник просто тянул время, то теперь его шутка стала серьезной, и он с большей ненавистью наносил раны. Удар! Меч свободно прошел сквозь все слои сферы, тем самым разрушив её защиту. Чуя взвыл, пол под его ногами начал отдираться, и он отчаянно направил оторванные куски вверх, но так как брешь из-за проколов меча была лишь сверху, на уровне его глаз, то чертов дьявол кувыркнулся, отбившись ногами от еще целых участков сплетенной энергии и, съехав по круглой сфере вниз, оказался за спиной Накахары, одним ударом катаны полоснув по нижней части сферы, вырисовав линию горизонта, что сразу же заискрила, лишь почувствовав повреждение. Чуя даже не успел обернуться, инстинктивно согнувшись вниз. Не сделай он этого, и последний из ударов снес бы ему голову… — Что, нервничаешь? — тихий, но издевательский смешок Дазая резал уши. — Уже чувствуешь себя волчарой в клетке? Почему бы тебе не отдать себе дань уважения и просто не сдаться. Я позволю тебе сбежать, если хорошо попросишь… Чуя клацнул челюстью, импульсы в руках накалились и разогрелись, он зажмурил глаза и сильно закричал, разведя прямые руки, сильно сведя их и хлопнув в ладоши. Удар словно волна поднял все что было на полу и даже сам пол, направив эту смертоносную бурю на Дазая. — Значит, пойдешь до конца? Хоть и понимаешь, что твой конец рядом со мной — это смерть! Дазай сжал пальцы клинком, приблизив ребро ладони к лицу, и так же быстро полоснул ими воздух, посылая навстречу бушующей волне какой-то импульс. Накахара просто онемел, когда увидел, что его волна не просто не достигла цели, она отбилась уже за спиной Дазая, будто материализовавшись с другой стороны. Это стало для него шоком. Он видел, видел своими глазами, что волна должна была снести все на своем пути, так как он вложил всю силу в свою единственную надежду на эту атаку, но в последний момент та исчезла прямо перед Осаму и вновь возникла уже за его спиной, даже не замедляя своего движения, будто перескочив через него. — Как?.. — дрожащий голос Чуи звенел в этом кошмаре, точно крохотный колокольчик. — Как же так… Что ты такое?! Что ты за дьявол!!! Этого эспера нельзя было победить. Он не обнулял, но пробивал брешь в том, во что проникнуть было нельзя. Он не обходил удары способности — удары сами обходили его, и физически он тоже был силен! Чуя сделал свой ход и избавил его от катаны — Дазай тоже сделал свой ход, показав, что именно этого и ждал. Этот человек, так ужасно походящий на него, и Накахара уже не решался так громко называть этого эспера тварью. Именно сейчас он почувствовал, что Дазай не шутит, его глаза горели пламенем, лицо было в крови, как и руки, вернее запястья. На секунду Чуя пригляделся к ним и обомлел: внешняя и внутренняя сторона приоткрытых запястий не была перебинтована, на них даже не было шрамов. Зато были кольца в форме букв, и даже с этого расстояния Чуя различил, что это было что-то похожее на английские буквы, что, должно быть, складывались в какие-то слова. Сразу же вспомнилась обсерватория и письма на английском языке. Тело Накахары начала бить крупная дрожь. Он понял, что это конец. — Почему не нападешь? — спрятав глаза за разметавшимися по лицу волосами, тихо прошептал Чуя. — Зачем даешь мне время передышки, ты ведь можешь спокойно убить меня… Зачем ему было задавать эти вопросы, он не знал, но вот ответ с другой стороны поразил его куда сильнее. Вместо своего обычного недолгого молчания, за которым бы последовали хоть какие-то слова, Дазай, обхватив рукоять двумя ладонями, начал бежать на него и, быстро приблизившись, попытался нанести один удар, затем еще быстрее наносил и другие. Чуе некуда было спрятаться от лезвия, его собственная печаль душила его, он все сильнее терял себя в своей способности, что распласталась на его теле витиеватыми узорами. Теперь они извивались на его коже словно цветы, темно-красные, в цвете смешиваясь с кровью. В глазах стояла пелена из кровавых слез, черные слова лились из его рта, пока лезвие резало его, полоснув пару раз по лицу. И по-прежнему не пыталось снести голову. Почему?.. Дазай двигался с завидной легкостью, вертелся в воздухе, временами высоко подпрыгивая. Смутная печаль не могла одолеть его, хотя Чуя еще пытался что-то сделать. Но не мог, он начал задыхаться кровью. Из последних сил высвободив сферы и сплотив их, Накахара поставил перед собой свой последний щит, намереваясь хоть ненадолго укрыться за ним от этих режущих атак. Одновременно он полоснул ударами энергии по стене, и та начала прогибаться, обваливаясь на стоящего вблизи Дазая. Даже за кромешной чернотой своего щита Чуя увидел, с каким удовольствием улыбнулся Осаму. Он миновал первую и самую большую плиту, что падала на него, затем взобравшись на неё начал запрыгивать на те, что только-только падали, используя их скорость падения, чтобы вовремя взобраться. Расширенные глаза Чуи постепенно смыкались, он немного распахнул губы, чтобы втянуть в себя глоток воздуха. Пыль оседала в легких, внутри горла ядом окислилась кровь. Еще чуть-чуть… еще чуть-чуть и Осаму пробьет этот щит, и Накахаре уже нечем будет защититься. Так и случилось. Катана прорезала его, словно масло, и Чуя выставил руки в последний раз, уже не способностью, а простым сопротивлением препятствуя приблизится к себе. Осаму запрыгнул на него, они столкнулись в схватке, при которой Накахара был отбит к земле, больно столкнувшись с ней спиной. Черная тень возвышалась за всем силуэтом Осаму, что он видел сейчас перед собой, и адски горящие глаза прожигали его, вынуждая боятся такого печального конца. «О чем я могу жалеть? — думал Чуя, всматриваясь в чужую бездну. — Я сам вызвался, я сам отказался сбежать. Зачем мне винить того, кто просто защищал себя, как и я, впрочем…» — Ты мог сбежать, — рычал Дазай, пока его глаза суживались. Выглядело так, словно он довел его до полусмерти лишь потому, чтобы вновь сказать очевидное, потому что не истекая кровью, Чуя бы не стал слушать. — Ты мог уйти, ты мог спастись. Ты проиграл. У меня больше нет другого выбора… Видно было, как сильно он был зол, сколько ненависти переполняло его. Боль от полученных ран во время сражения затмила ему глаза, сердце бешено стучало в груди. Дазай перехватил другой рукой ладонь Чуи, которой тот пытался вытащить свой нож и перенял его уже в свою ладонь, отведя руку вверх. Накахара был прижат к земле, где-то на его голове пульсировала рана и из неё шла кровь, стекая горячими струйками по затылку. — Дазай… — смотря помутненным взглядом на своего «друга», Чуя сглотнул тяжелый ком в горле. — Какой безумный, полноценный финал, — тяжело дыша, ответил Осаму и неожиданно его рука, приведенная в движение, остановилась. Другая ладонь, что упиралась в грудь Накахары, неестественно задрожала. — Что?.. Звук его голоса потерялся где-то в горле и кадык тяжело дернулся. Накахара сильнее распахнул глаза, видя, что с глаз Осаму текут слезы, и он сам выглядел так будто в полном замешательстве от того, что это происходит. — Почему… — всхлипывая, шептал Дазай. — Почему ты такой несчастный, Чуя… Почему твои воспоминания полны такой сильной боли, что даже мое сердце разрывается от невыносимого горя… Накахара не понимал, но знал, что в последние мгновения их схватки думал только о брате, о солнце на юге Франции, о холодной лачуге ночью и теплым вечерам на берегу перед закатом. Он помнил свои босые ноги, которые щекотал теплый ветер, он помнил пыль с дороги, что бывало попадала ему в глаза. Он помнил радугу после дождя и бездонные глаза Аро, что смотрели на него с такой любовью, что в груди всё сжималось от сладкого и безупречного яда, который разливался по телу вместе с кровью и давал сил, вместо того чтобы отбирать их. Он помнил поцелуи в лоб, он помнил, как брат целовал его слезы, когда Чуя был ранен и плакал от боли. Но когда рядом был Аро, вся боль волшебным образом исчезала, и Накахара засыпал, убаюканный старой французской колыбельной, что шептали родные губы. Мафиози и сам не понимал, почему после встречи с этим монстром он стал так часто думать о брате, будто сцеживая из себя моменты запрятанных глубоко в душе воспоминаний. Все самое родное и самое теплое в его жизни было связано с ним… как и самое печальное, что отобрало у него это недолгое счастье. — Аро… — начал шептать Чуя, в бреду повторяя его имя. — Этот мир все же сделал твоего брата недостойным человеком, как ты и боялся… Он замолчал, несколько раз клипнув глазами, и через забитый нос с шумом вдохнул в себя воздух. — И Осаму… Таким утешением ты для меня стал, что не стану сердится, если и убьешь… По крайней мере, я буду любить тебя до самого конца… Дазай, дрожа всем телом, склонился над его лицом, их взгляды столкнулись. Чуя увидел лишь мягкий цвет летних трав в этом взгляде, пока его собственный смешивал в себе оттенки голубого и кровавого неба. Будто ликорисы, что росли на бледно-голубых полях небесной глади. Накахара едва поднял тяжелую руку, погладив его по щеке, и на мгновение застыл. Он больше не видел лица Осаму, он не видел знакомых коротких прядей. Приняв и победив в себе страх скорой смерти от рук того, кого больше всего любил и боялся, он наконец-то «прозрел». Вместо коротких прядей его лица коснулись более длинные волосы, и рука, что погладила его, была такой теплой, что не оставалось сомнений: ангел смерти все-таки обнажил свое истинное лицо. — Прекрати, — прошептали чужие губы, чей голос напоминал шорох дрожащих на ветру листьев. — Иначе мы оба умрем от твоего горя… Чуя, как мог, улыбнулся. Ему стало так спокойно и тепло, что даже истекая кровью он успел забыть о своих ранах. Человек, чье лицо склонилось над ним, мягко и очень осторожно обхватил его, пытаясь поднять, и Чуя слышал такие же всхлипы, что были и у него. Кто-то вновь начал тащить его, совсем как тогда, когда он лежал в руинах завода. Его не бросали, его не убивали. О нем заботились, но только сейчас его по-настоящему хотели спасти, уведя отсюда. — Ты не убьешь меня?.. — Чуя чувствовал, как тому другому тяжело тащить его онемевшее тело. Он не знал, какой панике подвержен ангел смерти, как и не знал того, что в чужих глазах он отражается вовсе не восемнадцатилетним парнем, а семилетним мальчиком, которого связали и напичкали транквилизаторами, дабы продать, переправив через море. И тот другой видел это, сердце сжималось от боли чужих воспоминаний. — Ты же был совсем ребенком, — голос глухо звучал где-то над головой Накахары. — Ты был таким маленьким… и тебя продавали из рук в руки тому, кто больше заплатит. Ты мог стать другим, ты мог стать по-настоящему счастливым… Чуя неосознанно уплотнял гравитацию собственного тела, словно сопротивляясь, и то начало подгибать под собой пол, на что другие руки до вздувшихся вен все-таки пытались тащить его дальше. — Дай мне спасти тебя… Ответом было лишь молчание. Чуя, не смыкая глаз, смотрел в другие глаза, из которых стекали соленые капли влаги, падая ему на лицо. — Тогда останься здесь, со мной… Накахара почти потерял себя. Упрямо, словно ребенок, он не отпускал, не желал отпускать то, в чем видел тень призрачной надежды. «Останься, останься, останься… останься со мной…» Чужие объятия сомкнулись на нем крепче, бледное лицо вплелось касанием к рыжим прядям. Он опять лежал на чужих бедрах, снова чувствовал этот неиссякаемый источник тепла живого тела… — Ангел, ты сейчас так крепко прижимаешься ко мне, потому что потерял своего ребенка? Почему ты видишь во мне ребенка? Я понял… я вижу, я тоже вижу. Ты во мне… а я в тебе. Твой ребенок, вернее человек, который навечно останется для тебя ребенком, он… мертв. Другое тело задрожало, ладони резко обхватили лицо Чуи, всматриваясь в постепенно закрывающиеся голубые глаза. — Как ты… — голос надломился, когда мафиози, смотря в мертвую точку, продолжил: — Я вижу… — прошептал Накахара, — вижу, как его бьют и всаживают в его тело какие-то длинные ножи, и он кричит… в кромешной темноте кричит и зовет тебя, зовет так отчаянно, что его крики разрывают проклятое небо. А ты так спешишь, ты хочешь вырвать его из рук смерти, хотя твои собственные сломаны… Ты не успеваешь, он больше не дышит. Его убил… Рот мафиози захлопнулся чужой окровавленной ладонью, что сильно вжалась в губы. Накахара смотрел в леденящие душу глаза, такие притягательные, как самый темный нефрит. Чем мягче был взгляд, тем более спокойного оттенка казались глаза, или же такая продолжительная пауза между двумя сражающимися за свои собственные ценности людьми сыграла в этом не последнюю роль. Другой человек совсем не ожидал, что кто-то так легко войдет в него, используя задействованный переходной мост между воспоминаниями, но так или иначе мост был двусторонний, и Чуе как-то удалось увидеть то, что было по ту сторону его собственной трагедии, и он поразился тем, что увидел и услышал. — Эта боль… — шептал Накахара, пока другие глаза с немым сожалением, даже скорбной надеждой смотрели в его собственные. — Это твое тело, я смотрю твоими глазами… Почему в плоть воткнуто столько игл, почему вокруг тебя так много плачущих людей… Почему делают больно им, а сильнее всего кричишь ты… Почему тебя так сильно бьют?.. Ты пытаешься откусить себе язык, чтобы захлебнутся кровью и умереть, ибо руки и ноги связаны… И этот мальчик… Он был твоим другом?.. Нет, он был твоим сердцем… Накахара не смыкал глаза, призрачные дымки сменялись одна за другой, а «смерть» все не прерывала этот контакт, мост между их воспоминаниями не рушился. Тишина вокруг разбавлялась лишь тихим дыханием, Чуя лежал на чужих бедрах, вздрагивая и цепенея от увиденного. Его медленно гладили по волосам, таким мокрым от крови и влаги. — Ангел здесь только ты, — прошептали бледные губы, целуя влажный лоб. — Не смотри в воспоминания того, кто мертвым родился и таким же умирал, и еще много раз умрет, пока вконец не разложится плоть. Уходи из мафии, Чуя, вернись в свой родной дом. Жить в мире все же лучше, чем жить там, где платой за новый прожитый день станет чья-то невинная кровь… — Чуя!!! Накахара, почти теряющий сознание, не услышал этот зов, а вот тот, кто с широко распахнутыми глазами слушал невнятную, местами прерывающуюся речь, застыл, и даже немного взвыл. Руки нехотя, но начали отпускать, и отсутствие прежнего тепла на удивление привело Накахару в чувство гораздо быстрее, вынудив нервничать все сознание. — Прости, — руки отнялись от его лица, Накахара обхватил ладонью чуждое запястье, закрыв глаза. — Если бы ты только не принадлежал мафии, мне было бы легче тебя спасти. Прости, что не могу увести от этого кошмара. Руки, зажатые в мертвой хватке мафиози, едва отцепили его от себя, и Чуя услышал звуки быстрого бега. Монстр уходил, забрав вместе с собой и спасительное тепло. Приближающиеся шаги с другой стороны становились громче. — Не… не уходи, пожалуйста, — прохрипел Накахара и полосы на его теле запылали ярче. — Не оставляй меня!!! Его одиночество, что в страхе томилось в сердце, будто ожило и пылающие углями глаза начали искать в пустом пространстве хоть какой-то источник тепла, хоть что-то живое, во что можно было бы спрятаться. Чуя начал подниматься, его кости скрипели, голова тяжело валилась на грудь, шейные позвонки хрустели, и он опасно выгибал шею, поднимаясь на непрямые ноги. — Вернись… — одним махом сметя рядом с собой осколки и мусор, Накахара был близок к тому, чтобы полностью потерять контроль. Его голос понизился настолько, что вибрировал в горле. — Я стану для тебя тем мальчиком, только вернись, только люби… Аро, я… мафия теперь… Осаму… примет ли меня Осаму… кто-нибудь, пожалуйста… Он призывал по имени всех кого знал, всех, кого хоть однажды чувствовал телом и сердцем. Однако имя того, чьи воспоминания распалили в нём столько страдания, он не знал и теперь мучился невозможностью призвать того, для чьей боли он стал бы утешением, потому что тогда его любили бы, и не оставили. Он не мог позвать по имени, а без своего имени тот человек не обернется на зов, никогда и ни за что… Его глаза приметили какое-то пятно впереди, что задыхаясь и спотыкаясь на последних рывках вбегало в зал. Чуя испепелил вокруг себя воздух, стремительно рванувшись вперед, и накинулся на то, что даже не сопротивлялось, а лишь протянуло навстречу руки, ухватившись за его шею и плечи, и Чуя почувствовал, как тают его собственные губы, столкнувшись с чем-то горячим и влажным, что ответило на его движения. Накахара сильнее прижался, чувствуя, что пелена в глазах понемногу оседает, и он может внятно думать, чего до этого момента не мог делать, не мог себя контролировать. Его тело повалило другое, он навалился на чью-то грудь, чувствуя, как руки держат его, крепко прижимая к себе. — Накахара… Чуя распахнул глаза, до сего спрятанные под толщей век. Он увидел красновато карие оттенки и взволнованный, но очень мягкий взгляд. В последний раз он видел такой, когда ему и Дазаю было четырнадцать, и они купались в море подсолнухов в последнем спокойном лете в своей жизни. И те глаза, в которые он смотрел сейчас, были так похожи, и сердце успокаивалось, приводя пульс в норму. — Осаму? — удивленно пробормотал Чуя, смыкаясь с ним взглядом. — Это действительно ты? Дазай не ответил, приспуская бинты на своей шее. Кожа была покрыта шрамами, Чуя видел знакомые полосы неровной кожи и машинально погладил их, прикоснувшись рукой. — Ты жив, — Осаму улыбнулся, через слезы выдыхая слова. — Ты все-таки жив, Чуя… Я наконец нашел тебя… — Что теперь с нами будет? — не отнимая руки, голос Чуи стал тише. — Мы оба предатели… Дазай не ответил, по-прежнему обнимая его. Он все еще чувствовал на губах вкус его губ, тот кровавый поцелуй, которым Чуя его встретил, и из-за этого на мгновение забылся, будучи готовым держать Накахару в своих объятиях столько, сколько будет нужно. — Он не монстр… — Что? — Он не монстр, — повторил Чуя, поднимая глаза, — ты бы никогда не убил меня, и он тоже не смог. — Кто, кто не смог? — нервно переспросил Дазай и его глаза беспокойно забегали по лицу Чуи. — Токийский монстр. Но, это неверное суждение, Осаму, я видел… видел что-то, что сделало мне очень больно. Я думал, что во всем мире сильнее всего губишь себя ты, но теперь… я встретил человека, губящего себя тем, что годами отвоевывал у смерти слабых и брошенных… детей. Для него все грешные люди — дети, как для бога, Дазай. Он потерял кого-то такого, как… ты, — прошептал тот, теряя сознание. Дазай опешил, что-то внутри надломилось. «О чем он бредит? — какой-то страх, оседающий на дне пляшущей в сердце воронки, вынудил Дазая нервно дышать. — Что еще за такого, как ты? В этом мире подобные мне уже давно свели счеты с жизнью, только я никак не могу пополнить этот список, и в итоге всегда остаюсь последним, всегда остаюсь один…» Дазай немигающим взглядом проследил за пляшущими на стене красноватыми тенями голых ветвей, слыша завывание ветра в трубах, и понял, почему держит на руках еще живого, а не мертвого друга. «Не я спас Чую… Он не убил его…»