Сияние диких роз

Можно сказать, что я плод хоть и страстной, но очень черной любви. Почему я должен был родиться от союза столь противоречивого, я не знаю, но мыслю лишь о том, что словно черная луна, оторвавшись от чужой вселенной, я стал в одиночестве рассекать небо. Моя луна черна, как и любовь, итогом которой я стал…

***

Я чувствую, как мысли проходят через меня. Каждая моя клетка дышит ими, питается ими, умирает ими. И на смену одной приходит тысяча, на смену тысячи — сотни тысяч. Это словно замкнутый круг, проклятый круг, заколдованный круг. Я спрашиваю себя, если я способен на такое, если испытывать сильные чувства, которых я так желаю, я могу, лишь погрузив себя в темноту, то зачем мне столько раз бросаться в пропасть и хвататься за что-то, чтобы уцелеть и выбраться наружу, возобновляя свой прыжок… Почему я не могу прыгнуть бесповоротно и окончательно, почему мой мятежный разум кричит и зовет на помощь, поглощая меня страхом… А страх этот, страх холодной смерти, сковывает мои движения, сковывает меня в полете. Он душит меня, но не так, чтобы вконец сдавливать легкие. Он просто рядом со мной, он цепляется за мою кожу, за мои волосы, мои губы и язык, за мое сердце и не отпускает, прилипнув словно что-то мерзкое и отвратное. В этом страхе я мечусь, пытаясь освободиться, пытаясь сбежать от скверного зловония, что испускает эта гниль. Она меня пугает, я боюсь… и даже не пытаюсь содрать его со своей кожи. Я подхожу к пропасти, секунду-две смотрю в её глубины и прыгаю, а затем мои глаза вновь ослеплены этим страхом, и я стремлюсь вернуться назад, что у меня и получается. Стоя на живой земле, я понимаю, что сам являюсь мертвым. Мои мысли скованы страхом от постоянного чувства вины за что-то. Я знаю, что даже ни разу не пытался серьезно сражаться за себя. Я себя потерял, и, поглотившись темными чувствами, пытаюсь уничтожить то единственное, что еще может вернуть меня мне… Когда мой отец сказал мне, что для него я всегда буду любим и желанен, я еще не осознавал, что на самом деле представляли собой его слова. Я не мог знать, чьим порождением являлся, что за кровь во мне течет, что за глаза смотрят в мою душу, читают мои мысли. Его глаза были… очень великодушны, взгляд всегда снисходительным, а сердце… чернело от пропасти темных желаний, воплощение которых он частично нашел во мне. Я любил его, сильно, точно так же сильно и боялся, потому что я был сыном греха, плодом запретной «любви», должно быть… Никто обо мне и не узнал бы никогда, потому что с самого начала, еще задолго до моего рождения, мой отец сделал всё, чтобы мою мать не раскрыли в её положении, а когда я родился, чтобы в тени оставался и я сам. Я вошел в его дом как слуга, питомец для его… законного сына, с которым тот мог бы играть, расти, избавляться от скуки. И хотя я знал, кто я на самом деле, я не мог смириться с той стыдливостью, что испытывал к старшему отпрыску, хотя на самом деле это я был старше, хоть и на полгода, но всё же. Меня зовут Дазай… Накахара Чуя, который знает меня как Осаму; Акутагава Рюноскэ, который знает меня как Осаму, и даже Мори, который видит во мне единственного кровного наследника древней семьи, что так тесно связана с преступным миром… единственного выжившего потомка этого огромного древа, наследие которого я несу в своей крови. Я сын своего отца, это правда, но кто я на самом деле… Моё имя в звучании подобно металлу среди цветов, моё настоящее имя не прошепчет даже ветер, не увидишь его иероглифов среди бесчисленных листов, не найдешь его ни в одних родовых записях. Моё имя подобно отблескам молнии, что теряются среди звуков грома. Я согрешил, потому что стер его с себя, или заменил украденным?.. Моё имя не произнесет никто, потому что никто его и не знает. Когда я родился, мать отказалась давать мне имя, за неё это сделал отец. Когда родился «наследник», отец тоже дал ему имя, а когда я узнал правду, и он это понял, то лишь шепнул мне: «Это должен был быть ты…» Но я уже знал, что это имя мне принадлежать никогда не станет, и я буду никем. Так и было бы, если бы моему отцу не было угодно любым способом это изменить. И он изменил, бросив к моим ногам свою жизнь, жизнь наследника и всей семьи. Стоя среди пепелища, пока руки, горло и лицо были в крови, я стал тем, для чего изначально был рожден. Я стал Дазаем Осаму…

***

Темнота… Её было так много, что становилось удушающе страшно. Слабые блики за окном не предвещали рассвет — это были проезжающие мимо машины, что своими черными колесами разбрызгивали воду из лужиц, щедро окропляя брызгами не менее темный асфальт, что впитывал в себя влагу дождя. Холод и сырость пробирались сквозь тоненькие щели в окнах, просачиваясь сквозь незаметную у уголков плесень, сквозь сухой гербарий на подоконнике, сквозь тени, что падали с улицы внутрь. Дождь смывал за собой всё: и тяжелые комки грязи, и тяжелую печаль на сердце. Воздух, потревоженный большими каплями, становился чище, податливей, свежее. Дождь смывал за собой всё, даже кровь, упавшие на холодную землю слезы и плоть, отравленную бессмысленными сожалениями. Он бился в окно, он шумел и рвался внутрь. Оконное стекло мешало и сопротивлялось, однако все звуки были отчетливо слышны. Как и слабый всплеск молнии, чьи пугающие блики света вынудили открыть воспаленные, распухшие от долгих слез красные глаза… Дазай пошевелился и распахнул веки. Медленно, насколько сумел. Первое, что он увидел, был белый потолок в омрачении ужасных теней, что сплелись над его головой будто крысиное гнездо. Но это были лишь тени ветвей, что касались белого потолка. «Словно скелет крыльев, — первое, что подумал Осаму, пытаясь очнутся от пока еще живого кошмара, что блуждал по его телу после мучительного и долгого сна. — Это скелет моих крыльев, которые продолжали расти без кожи, плоти и перьев…» Он моргнул несколько раз, пошевелил сухим языком во рту, потирая его поверхность о небо. Жутко хотелось пить. Осаму закусил нижнюю губу, отрывая зубами сухие кусочки кожи, потирая их между передними зубами. Голода он так и не почувствовал, но в горле сильно жгло и он не мог шевелить руками. Они все были истыканы иглами, рядом с ним стояло две капельницы. Он повернул на них голову, с мучительным стоном шевеля шеей, так она болела. Он боялся, что ему делают переливание крови, но в его тело поступала лишь прозрачная жидкость, что его успокоило. Вернув голову в прежнее положение, он тихо выдохнул и немного пошевелил бедрами. Ноги на удивление сгибались легко, но вот руки онемели. Он не мог согнуть даже палец. «Словно сломленные крылья, мои мысли так же глупо вздрагивают в темноте. Где я, кто обо всем этом говорит… чей шёпот я слышу во тьме, чьи слова убивают во мне ту крупицу света, перед которой я склоняюсь вот уже много лет… Нет, всё не так, всё было ложью, даже я… лгал себе так безбожно и жалко, что в итоге, запутавшись в собственных противоречиях, даже не заметил, как абсолютно, едва ли не тотально потерял себя…» — Пить… — сухие губы шевелились, но не издавали четких звуков, хотя бы просто слышимых. — Пожалуйста… я хочу пить… Что-то вновь ярко вспыхнуло во тьме. Молния, рассекая небо, и свет яркой вспышки, что коснулся его лица. Глаза Дазая застыли в одной точке, пока отражаемый в них свет не угас, вновь наполняя комнату блуждающей темнотой в паре с призрачной, пугающей тишиной. «Я был во сне, во сне… — думал он, мысленно подсчитывая количество пропускаемых через его грудную клетку ударов, что испускало его сердце. — Я так долго спал, видя кошмары, что очнулся в еще большей западне. Моя Shinigami, которую я так долго искал, к которой стремился, чтобы… убить. Боже, я такой глупец. Я польстился на саму смерть, а она лишь поглумилась надо мной, отправив обратно гнить в небытие. Я так устал от того, что никому не нужен. Матушка, отец… Моя любимая, прекрасная семья, мои воспоминания о вас так чудесны, что я… предпочел бы и вовсе никогда о вас не знать, каждый день забывать и не вспоминать даже в самом страшной сне. Я… ненавижу всё, что связано со мной в этом мире, потому что я… не Дазай, и не хочу им быть. Я мальчик, которого зовут…» Осаму вздрогнул, резко сомкнув губы. Он ясно услышал, что вдали что-то скрипнуло, потом защелкнулось. Дождь продолжал отбивать свои ритмы, вбиваясь в оконное стекло, однако даже этот шум не помешал различить ни звук шагов, ни тихий шорох ткани, будто кто-то снимал с себя верхнюю одежду, повесив её на спинку стула. Осаму смотрел в потолок, не решаясь опустить глаза, хотя уже понимал, кто садится рядом с ним, точно так же ничего не говоря. Дазай ждал. Ждал, когда палач его истерзанных дней заговорит с ним, пугая или утешая, это было не так важно. Он просто ждал как ждут своего смертного часа, в тишине, лишь с пугливым больным трепетом внутри, что разрывает будто замкнутые друг на друге нервы. Дазай так боялся хоть что-нибудь услышать, хоть какие-то слова, что бесконечные разряды дефибриллятора показались бы ему раем в сравнении с этой пыткой. Нет ничего хуже позора или унижения, он об этом знал. Этот страх преследовал его едва ли не с колыбели, если не зародился еще раньше, в утробе, в которой он, ожидая своего рождения, уже проклял и свою жизнь и окружающий его в будущем мир. — Здравствуй, Дазай-кун, — слабая улыбка, появившаяся на лице, что не отражало в своих эмоциях ни одного намека на насмешку, сразу же ослабла. — Как ты себя чувствуешь? По-прежнему болит? Осаму опустил веки, сжав губы. Он не смог побороть себя, и лишь заслышав обращенный к нему голос, уже был готов разрыдаться в три ручья. В груди невыносимо жгло, это сдавливало сердце еще сильнее. — Я… — говорили лишь его губы, голос молчал. — Я жив… — Ты все еще жив, — будто поправляя его, Мори снова слабо улыбнулся. — Хочешь чего-нибудь? Дазай и в этот раз лишь пошевелил губами, но вот такой его ответ Мори уже не сумел прочитать, на что неодобрительно мотнул головой. — Знаешь, было довольно сложно вернуть тебя с того света, учитывая, что ты с самоубийственным пристрастием продолжал стремиться туда, даже когда кричал в агонии, а твое тело горело. Ты плакал, изо рта шла кровь, потому что ты кусал свой язык, очевидно желая захлебнутся кровью. Ты уже делал так однажды, но в тот раз, не сумев перебороть боль, оставил эту затею, а то, что я увидел, было не то чтобы новым для меня… это даже для тебя было ненормально, Дазай-сан… Мори склонил голову, присматриваясь к притихшему Осаму, что не сводил глаз с потолка. Его лицо было похоже на маску смерти, даже губы побелели, не говоря уже об остальном. Он недвижимо смотрел, упиваясь собственным ничтожеством. — Жаль лишь, что я не успел придти вовремя, а иначе в живых остался бы не только ты один… Лишь услышав эти слова, Дазай сначала опустил взгляд, потом уже повернул голову, с ужасным страхом ловя на себе взгляд настолько отрешенный, что становилось действительно страшно. Мори смотрел на него выжидающе, сложив пальцы замком у подбородка. На нем не было его привычного темного костюма, он оделся в белое, и это тоже пугало, ведь в понятиях Мори белый цвет и был настоящим олицетворением траура, когда созданная тобою жизнь, подобно темным уголкам вселенной с россыпью созвездий и звезд умирает, оставляя после себя лишь снежно белый, словно лист бумаги, который вновь можно раскрасить в черный. Тут даже Дазай с ним соглашался, принимая это неоспоримое мнение как свое собственное. — Что?.. — голос шептал, будто в неясном бреду. — Они… Осаму не находил слов, но находил очень много сожалений, и первое из них, что он не может шевелиться, обладая недостаточной свободой передвижений. Все, что говорил ему этот человек, или мог сказать, уже было для него пыткой. Окно было в нескольких шагах от кровати, даже если это первый этаж он мог бы просто кинуться головой вниз, приземлившись ею на какой-нибудь угловатый камень, или бордюр. Путей к смерти было не сосчитать, даже если ты просто находился в комнате. Достаточно лишь было перестать дышать, вытерпев эту последнюю боль. — А ты думал, что подобный проступок оставит все просто так? За всё в этой жизни нужно платить Дазай-кун, как и за каждое принятое тобою решение. Я уже говорил тебе, что разделяю твою жажду ненависти ко всему живому, однако в этот раз ты решил испепелить вокруг себя всех, даже меня, потому что урон, что я понес, ты будешь очень долго искупать. Ты понимаешь, о чем я? «Какой еще урон? — думал Осаму, постепенно наполняясь гневом. — Почему я не могу пошевелить руками, что с моим телом?!» — «Мое сердце», шептал ты, когда был в бреду, — продолжал Мори, будто цитируя стихи. — «Они вырвали мое сердце, оставив тело гнить, а мою душу отправили в забвение, где я погибал один, в кромешной темноте, в ужасной тишине, среди таких же разрушенных частиц. Они украли мое сердце, потому что я стремился к тому, чтобы жить…» Прекрасная идиллия, не находишь?.. — Да, похоже на поэму из дешевого спектакля, — прохрипел Дазай, тяжело дыша. — Скажи мне то, что я хочу знать. — Ты о чем? — Обо всем! — Осаму дернулся вперед, но грудную клетку сжало от такой сильной боли, что у него сразу же потемнело в глазах. Мори, с отстраненным выражением лица наблюдая за этим, лишь слабо изогнул бровь, пока слушал хрипы и стоны «умирающего». — Ты явно сопротивляешься своей судьбе, Дазай-кун, — поднимаясь с места, Огай медленными шагами подошел к окну, наблюдая за слабыми раскатами грома, чьи отблески все еж были им замечены в скорбном темном небе. — Ты и убийцей стал, и даже исполнителем. Получил власть, с завидным усердием проливал как свою, так и чужую кровь. Ты стал лучшим среди живых мертвецов, и я испытываю неимоверную гордость за то, что ты делал по моей или по свей воли, — Мори повернулся к нему и слабо улыбнулся. — Я горжусь тобой, как гордился бы собственным ребенком, Дазай. Губы Осаму задрожали, пока он взглядом цеплялся за фигуру Огая, и пытался встать или хотя бы приподняться с кровати. Он не мог, потому что совсем не чувствовал рук почему-то. Правую больше всего. — Зачем ты это говоришь? Где мы?.. — Ты изолирован, — коротко обрубил Огай, и Дазай замер. — С этого дня, вернее сегодня уже четвертый с тех пор, когда мы тебя нашли. И их тоже. — «Их»? — повторил Осаму, и вновь задрожал, потому что Мори снова вернулся к его кровати, восседая на тот самый стул. — О ком ты говоришь? — Ты ведь не помнишь, да? — Огай пристально на него смотрел, сузив глаза. — Я скажу тебе честно, что ожидал найти три трупа, но почему-то их оказалось не три, а гораздо больше. Весь полигон был похож на кровавое побоище, десятки людей из других организаций… все, Осаму, все были мертвы, изуродованы, растерзанны. Все, и это не моя заслуга. Ты понимаешь? Пока Мори говорил, его руки вытащили из кармана закрытый шприц и какую-то ампулу. Помогая Дазаю принять полулежащее положение, Мори открыл его, втягивая иглой прозрачную жидкость и, обнажив запястье Дазая, вытащил иглу для вены, что соединяла её с капельницей и вставил иглу от шприца, сделав это несколько болезненней, чем рассчитывал, потому что Дазай застонал сразу же, как из его руки была вытащена игла. — Под воздействием силы тяжести жидкость поступает из флакона в трубку, через каплеобразователь опять же в трубку и непосредственно в вену. Воздушный клапан и фильтр нужен для того, чтобы в системе не образовывалось отрицательное давление, в противном случае раствор не будет капать, — ведя медленную речь, продолжал Мори. — Вот иногда смотрю на тебя, и понимаю, что ты словно бракованный, а тебя все равно используют. Будь ты капельницей, то тело, к которому бы тебя подсоединили, уже умерло бы, потому что ты убил бы его потому, что изначально был непригоден. Говоря это я не преследую цель оскорбить тебя, я просто хочу, чтобы ты понимал, как ты устроен в действительности и что ты делаешь с теми, кто рядом с тобой. Закончив со шприцом, Мори вытащил уже его иглу, немного похлопав по венам своего подопечного. Дазай полулежал, смотря в какую-то точку, почти не моргая и, кажется, совсем не желал говорить. Его не клонило в сон, но искусав сухие губы, его поглощало желание откусить себе язык, чтобы подарить горлу хоть какую-то влагу, так ему хотелось пить. — Они мертвы, да? — пробормотал он, не поворачивая головы. — Я понимаю, что ты пытаешься сказать, Мори-сан. Я плохая «капельница», что убила своих… друзей, так? Почему я тогда жив, все еще… — Не думаю, что тебе пойдет на пользу такое самоистязание, — Мори укрыл его, чуть взбив подушку, случайно прикоснувшись пальцами к его волосам. Те были далеко не свежие, почти маслянистые на ощупь и пахли пылью и землей. Однако цвет остался прежним, темно-каштановым, а вот глаза будто выцвели. Казалось, что это бесконечные слезы вымыли его красновато-карий оттенок, оставив что-то среднее между старым шоколадом и высохшей древесиной. — Ты пытался, но проиграл. Твой противник был не просто сильнее тебя, он изначально был победителем, потому что ты, Осаму, вел себя тем, что непобедим. Ты думаешь, если мы обладаем большими ресурсами, то всемогущи? Наемный убийца из самой далекой провинции может обвести нас вокруг пальца, если будет осведомлен в механизме нашей работы. Скажем иначе, ты просто не понял, что тебя изучали долгое время, наблюдали за стилем работы всей нашей системы, знали даже то, в каких заведениях мы продаем своих шлюх из закрытых клубов. — Мори… — в глазах Дазая все плыло, он не находил в себе сил. — Сколько трупов ты обнаружил? Огай, поставивший свою речь на паузу, слабо улыбнулся. — Много людей были вырезаны за ту ночь, Дазай, — спокойно ответил он и продолжил: — А ведь их могло быть больше, скажем, на три человека кучнее. — Я хочу, чтобы ты рассказал мне всё как есть, не увиливая и не обманывая. — Дазай повернул на него взгляд, его круги под глазами стали темнее. — Я хочу знать все, но, прошу тебя, скажи мне… они живы? Впервые в глазах Мори что-то вспыхнуло, и Осаму это заметил. Пока босс вел свою бессмысленную речь, Дазай уже понял, что его просто готовят к чему-то более жестокому, чем этот пустой разговор, что должен был немного успокоить, возможно даже подбодрить. Он уже знал, что вновь впал в кому, потому что прошло четыре дня. «Как и в тот раз, — подумал Осаму, на что его сердце сразу же сжалось. — И тогда тоже было четыре дня. Меня нашли лишь потому, что „она“ это позволила. А что же… что же случилось сейчас? Мне вновь разрешили жить?.. Не понимаю… я ничего не помню… Нет! Помню же, все помню! Однако кое-что мне неизвестно, и я хочу знать, насколько я уже мертв…» Говоря о «смерти» в мыслях Осаму всплывал лишь один образ, точнее два. Два лица, что он видел по ту сторону век. Два мертвых лица, потому что он видел их глаза закрытыми, а цвет кожи был подобен мрамору. Жестокая, но такая прекрасная красота, словно у мертвого цветка, который поместили в колбу с раствором, не давая его лепесткам сгинуть и осыпаться, превратившись в пыль. — Хочешь знать, да? — вздохнул Мори, складывая руки замком. — Но прежде позволь мне тебе кое-что показать. Просунув ладонь под одеяло, Мори ухватился за правую кисть Дазая, сжав её. — Чувствуешь? — Не очень, — честно ответил тот, инстинктивно пытаясь пошевелить пальцами, но по-прежнему не чувствуя их. — Что… что с моей рукой, почему она не двигается?.. Дазай начал паниковать, пока Мори пристально смотрел на него, и под этим взглядом в его голове вспыхнул момент, который изувечил его, вернее лишь одно движение, лишившее его руки. Глаза Дазая расширились, он начал тяжело дышать. — Что с моей рукой?! — закричал он, начав дергаться. — Покажи мне, Мори, иначе я… Огай, не говоря ни слова, резко потянул запятите вверх, и в горле Дазая застряли не только слова, но и вообще всякий звук. Он смотрел на нечто, что поразило его в мгновение ока, как и цвет, что был схож в своем оттенке с мрачным дождливым ночным небом. — Я сперва тоже так подумал, ведь ты прижимал к себе кисть и кричал, что твою руку отрубили, — из-за поднятой руки, лицо Мори Дазай видел лишь наполовину. Вторая была прикрыла его правой ладонью, почти побелевшей ладонью с черными, словно обмороженными ногтями. — На деле же тебя лишь царапнули по запястью. Скорее всего к тебе применили какой-то эффект фантомной боли, работающий наоборот. — Но моя рука, — прошептал Дазай дрожащими губами. — Я же видел, Мори, собственными глазами видел, как отрубленная ладонь упала, и… кисть так болела, потому что задели кости. Как же так… — Над тобой поглумились просто блестяще, даже я бы склонился перед человеком, что сделал тебе прощальный подарок в виде таких фантастических пыток. — Мори похлопал в ладоши, и продолжил: — Завести тебя в ловушку, ловко манипулируя твоим чувствительным сознанием, отнять у тебя большую часть ресурсов, пока ты с завидным усердием позволял пичкать свою голову безнравственным бредом. Что сказать, потрудились на славу… или точнее сказать, «она» потрудилась, да? Как ты там её назвал? Shinigami? О том, что случилось, я тебе расскажу, и расскажу лишь один раз, так что слушай внимательно, хорошо? История сама по себе фантастическая, но, тем не менее, реальна, даже реальней чем мы с тобой. Ты попал к такому человеку, которого даже я стал бы опасаться, а ты так смело шагнул в его объятия… Скажи, после всего пережитого, можешь ли ты сказать, что это были те самые объятия смерти, которых ты выжидал столько лет, а? — Что с Чуей? — сдавленно выговорил Осаму, суживая глаза. — Что с Акутагавой? Они мертвы?! Внутри Дазая все рвалось и металось, он чувствовал себя словно собака в клетке и ничего не мог с этим поделать. Хотелось скалиться, хотелось кричать, хотелось рвать и метать, биться о стальную решетку головой лишь бы прекратить этот невыносимый поток мыслей, но его тело было слишком ограничено в движениях, а руки болели, словно набитые свинцом. Особенно правая, она словно пропускала через себя яд. Эти черные ногти пугали его, но понемногу пытаясь ею шевелить, он все же согнул палец, с невыносимой болью сделав это. — Твой друг… — Мори откинулся назад, смотря куда-то в сторону. — Ты знал, что когда вы проделывали те движения на крыше, его ноги были сломаны? Все его тело, Дазай, а это двести костей, двадцать из которых были сломаны, включая большеберцовую и малоберцовую кость, из-за чего его ноги не могли двигаться, но он шел за тобой, уплотнив гравитацию в своем теле, поместив на месте сломанных костей некий стержень, что позволял ему передвигаться. Кости в лодыжке расщеплены, локтевые кости тоже. Даже череп покрылся трещинами, но… даже не смотря на его состояние, он жив, Дазай, он все еще жив. Когда мы нашил его, он был без сознания, полуприсмерти, но после того как в больнице на анализ была взята его кровь, мы нашли в ней нечто из ряда наркотических веществ, что усиливало действие пенициллина, что так же был введен ему в кровь. Кто-то сделал это, и, судя по остаткам веществ в его теле, это было произведено в тот момент, когда ты тоже отключился, понимаешь? Тот, кто довел его до такого состояния, в итоге не позволил ему умереть, так что твоей заслуги во всем этом бреде нет, ты даже мешался, как мне кажется, потому что когда мы обнаружили тебя, то на твоем теле не было ни царапины, не считая запястья. Сейчас он хоть и в тяжелом состоянии, но шансы на успех есть, за исключением, конечно, того, что, скорее всего он больше никогда не сможет ходить, а его тело в плане движения будет функционировать лишь на сорок процентов. Он калека, которому потребуется около двух лет, чтобы прийти хотя бы в относительную норму. — Калека… — шепотом повторил Дазай, сильнее вжимаясь головой в подушку. — Калека… Он шел за мной, хотя был так сломлен. Я… чума для его светлой души. По щекам Дазая начали стекать слезы, пока полураспахнутые губы хватали ртом воздух, что тяжелой ношей оседал в его легких.

***

Я проведу в одиночестве своем пустые ночи, холодные, как зимний дождь…

— Относительно Акутагавы, — видя слезы Дазая, и его застывшее во всех отношениях лицо, Мори даже немного сожалел, хотя и понимал, что это неизбежно. — С ним все гораздо сложнее Дазай. — Он… — Осаму едва выдавил из себя слова, уже особо ни на что не надеясь. — Мертв? Помня, в каком состоянии он его нашел, сердце Дазая пропустило удар, на что его грудная клетка всколыхнулась, подавая болезненные импульсы по пылающему телу. — Он скорее мертв, чем жив. Едва Мори закончил, как Дазай резко повернулся на него, с широко распахнутыми глазами смотря в его глаза. — Что? — прошептал он, не веря услышанному. — Так он все еще… — Я же сказал, что он больше «мертв» чем жив. Тебе нужно отдать должное, ты одинаково цеплялся за них обоих, но, кажется, только Акутагаву никто так и не пожалел. Ни Чуя, что своей слепой верой в тебя подчинился твоему приказу и в итоге выступив приманкой был истиной причиной всех событий на полигоне, ни ты, который так бездумно бросил его в жестокий огонь сражений, где его сломали, причем в самой садистской манере. Акутагава, он… был подвержен испытаниям разума, понимаешь? Когда мы доставили его в закрытое отделение нашей больницы, чтобы провести операцию, он… обезумел, как и его способность. Его сознание не работало вообще, он стал воплощением инстинкта в чистом виде, что был лишен страха смерти. Он сошел с ума, его тело чернело от Расёмона, мы сдирали его вместе с мясом, так сильно он вошел в его тело, вплелся даже в кости, залез в глаза и рот, поглотился кровью. Однако к сердцу так и не сумел подобраться, и знаешь почему? Единственное место, через которое он пытался пройти через грудную клетку, оказалась спина, и там его способность будто сдирали заживо, до нас. Копье не прошло через его тело в том месте и не добралось до сердца. Я не знаю, как у него это получилось, но, что бы не произошло, это спасло ему жизнь, хотя человеком его уже не назовешь. Его сознание мертво, Дазай, мы держим его в закрытой палате под строгим наблюдением. Он потерял много крови, но переливание не дало никакого эффекта, его тело отторгает все, даже лекарства. В таком темпе он протянет не больше пяти дней, если вообще доживет до сегодняшнего рассвета. Я пытался помочь, но… Тут Мори замолчал, будто подбирая другие слова, и напрягся. — Когда мы прибыли, Дазай, вы трое лежали на земле, выглядели бездыханными трупами, хотя на тебя было смотреть больнее всего. — Почему? — вяло спросил Дазай, плохо осознавая действительность. Он так и не заметил новой, немного продолжительной паузы, что могла бы его насторожить будь он в лучшем здравии, но в этот раз все посланные ему знаки не принимались им, а значит и не оправдывали риск на который шел Мори. — Ты бродил между руинами, — сухо ответил Огай, чуть сощурившись, — медленно бродил, будто что-то искал. Звал кого-то непонятным именем, тебе никак не удавалось сказать его четко, поэтому и я не понял, как оно звучит. Ты был похож на ожившее тело, холодное бледное тело в самом аду. Должен сказать, декорации были подходящими, и… — Скажи, — едва ворочая сухим языком, Осаму тихо обратился к нему, — тот, кто сделал всё это… ты поймал его? Моя жертва не была напрасна?.. — Твоя жертва? — с легким смешком переспорил Мори и улыбнулся. — Когда это ты успел приписать себя к лику святых мучеников, Дазай? Твоя единственная жертва, это доставка агнцев в руки того, кто их очень сильно сломил, но не убил почему-то, и это странно. Неужели я был прав, и этот дьявол в самом деле благороден… К слову, эспера нам не удалось поймать, мы не обнаружили его ни в самом полигоне, ни за его пределами. Всё что мы имеем сейчас, это разграбленный и подорванный склад, два эспера, что я уже списал со счетов, потому что один калека физический, а другой… ну, ты и сам понял. И еще, — Мори несколько снизил голос, все так же внимательно смотря Дазаю в глаза, — с этого момента ты снимаешься с должности исполнителя, тем самым теряя все свои полномочия. Мы выяснили, что проникновение на полигон не было взломом, а так же случайностью. Как я уже сказал ранее, Накахара Чуя является истинным виновником того, что случилось, потому что он передал твои пароли доступа вражеской стороне. Он предатель, Дазай, и мне самому как-то не верится, что все так вышло, ведь это были твои пароли, верно? — Что же тебя останавливает от того, чтобы полностью обвинить меня, а не его? — отчаянно взвыл Дазай, и у него потемнело в глазах. — Я виновен, меня и казни. — Не могу, — простодушно ответил Мори, вставая и забирая со спинки свою одежду, — твоя вина лежит в другом и это не предательство, так что ты получил еще сравнительно мягкое наказание, а как только Накахара немного придет в себя, мы переместим его в тюремную камеру, либо же он на долгие годы останется запертым в той палате, в которой находится сейчас. Огай тихо вздохнул, направляясь к двери, намереваясь покинуть Дазая вместе со всеми его противоречиями. Тот лежал на кровати, не двигаясь, слушая собственные безумные удары сердца. — Насчет того эспера… — начал Мори, но почти мгновенно запнулся. — Мы убедились только в том, что это женщина, больше нам ничего неизвестно. Ты не гнался за призраком, Дазай, но то, что он совершил, больше походит на фантастику, и если бы не ваши обескровленные тела, я бы не поверил, что хоть один человек способен на нечто подобное, но ведь бывают же в мире гениальные люди, а значит, могут быть такие же эсперы со смертоносной, не поддающейся логике силой. Но все ж я бы хотел разгадать эту тайну, потому что уверен, что грубой силе этот эспер использовал разум, потому что именно на разум было самое большое давление, понимаешь? Я сожалею, что все так вышло, но еще никогда ты так глупо не проваливал свои миссии, и никогда не подвергал своих кохаев такому риску, хотя Чуя и отказался быть под твои началом, однако всегда был с тобой. Ты осознаешь свою вину, Дазай, её тяжесть?.. Насколько ты должен был сойти с ума, чтобы под твоим началом произошло такое… Мы решили доверить поиск эспера другим организациям, вернее, поровну разделить свои силы на его поимку. Это дело теперь переходит в руки высших руководителей, а ты… отдыхай, набирайся сил, потому что тебе, как ведущему весь этот провал, еще предстоит допросить Накахару на наличие возможной связи с врагом, а так же попытаться усмирить способность Рюноскэ, что мы уже не можем контролировать. А если не сможешь, тогда… Огай уже открыл дверь и, повернувшись к Дазаю спиной, тихо молвил: — Придется позаботиться о нем иначе, — продолжил он, закрыв за собой дверь. Осаму, чьи глаза не сходили с мертвой точки, тяжело и сильно дышал, не шевелясь, пока его грудная клетка дергалась и поднималась. Когда он дошел до своего пика, сжав пальцами простынь, он так отчаянно и хрипло закричал, что оглушающий рев собственного голоса мгновенно оглушил его, что вновь откинуло его разум в небытие. Пальцы на правой руке, что до побеления вжались в кровать, дрожали, никак не желая отпускать её…

***

Она пришла с алым закатом, а ушла с кровавым дождем…

Мыслительный процесс в большинстве своем губителен, и Мори знал об этом. Знал, когда открывал двери комнаты, в которой находился Дазай, и знал тогда, когда закрывал их, оставляя своего подопечного разлагаться в море соленых слез. Хотел ли Мори боли для Дазая? Возможно, но только не теперь. Видя, в каком состоянии находился Осаму, Огай принял нетипичное для себя решение не говорить исполнителю… большую часть правды, оставив за бортом то, к чему он пока что еще не был готов. — Коё, дорогая, — звонок мобильного телефона немного отвлек его, и когда он услышал мелодию, то даже немного вздрогнул, — что нового? — Ты еще спрашиваешь, — стальным голосом ответила Одзаки, сдерживая нервную дрожь в голосе. — Ты сделал это? — Сделал что? — наивно поинтересовался Мори, встав у окна. Дождь лил как из ведра, и Мори вспоминал некоторые события, связанные с ним. — Неужели твоя рука дрогнула при вынесении приговора, Мори?! — Мой прекрасный цветок, не будь так наивен, — говоря уже более вкрадчиво, Огай немного сузил глаза. — Прошу тебя, не забывай, что предателем является не Дазай, и твое прошение о его немедленной казни кажется мне… немного грубоватым? — Да что ты себе позволяешь?! — мгновенно вскипела Коё, лишь услышав о своем подопечном, но вовремя осеклась, понимая, что при всей своей власти полномочий у неё все же в разы меньше, тем более если дело касается босса. — Ты ведь знаешь, Мори, что я своей жизнью пожертвую, но его буду просить спасти. Он невиновен, его просто использовали, и в первую очередь твой смердящий пес, этот Дазай, что сделал из него приманку! Моего мальчика, моего преданного организации Накахару просто использовали, как какой-то скот, и что теперь? Ты же видел, в каком он состоянии, что с ним сделала та токийская тварь! Я лично займусь этим делом и позабочусь, чтобы даже воспоминаний её имени не нашли… — А мы и так его не знаем, — весело расхохотался Огай, пока в его глазах отражалась очередная вспышка. — Мы ничего не знаем и это смешнее всего. Мне еще нужно будет провести инвентаризацию склада, дабы понять, что конкретно было украдено и было ли украдено вообще. Понимаешь, слишком уж странно выходит: если не ради убийства туда заманили этих троих, то для чего? Чем мы обладаем, что из самого Токио этот разыскиваемый эспер пришел аж в Йокогаму, нацелился на Дазая, наперед зная о его слабых точках… Я думаю, что в рядах моего бывшего исполнителя затесался крот, что сливает некую информацию, и, насколько я понял, это может быть кто-то из его бывших кохаев, потому что никто никогда не мог знать о привязанности Дазая к Чуе, чтобы так мастерски это использовать. — Ты сказал «бывший исполнитель»? Правильно ли я понимаю, что ты не использовал тот яд, который принес с собой? Мори медленно и лениво улыбнулся, вспоминая закатанный рукав на руке Дазая, и его изменившееся в последний момент решение, как и то, что он вколол Дазаю обычное снотворное, вместо бледно-алой ампулы используя совсем другую жидкость. — Ничего еще не закончено, — задумавшись, проговорил Мори. — Все только начинается, и знаешь, почему? Потому что в ответ на боль Осаму, мстить будет вся организация, до последнего человека. Всё, кто находится под его началом. Если Осаму выживет в этой нелегкой борьбе с самим собой, и если нам удастся поставить на ноги хотя бы Чую, поверь, тому эсперу недолго будет жить. — С чего такая уверенность? — голос Одзаки проявил слабые нотки заинтересованности. — Почему? Ну, насчет Акутагавы я не имею никакой уверенности, мне на самом деле все равно на его жизнь, он слишком зелен, его способность, как мы убедились, больше вредит, нежели помогает, он плохо обучаем, и спасать его, вкладывая в него средства лишь ради того, чтобы выпустить в качестве пушечного мяса на какое-то захудалое задание, это как-то… А вот за Чую я еще поборюсь. — Как?! — Ну, сделаю звонок старой знакомой из военной школы, — Мори прищурился, снизив тон, — мы хорошо провели время… на войне, как врачи, а один врач обаятельно поймет другого. Последовала недолгая пауза, после которой Одзаки кинула короткое «Делай, как знаешь» и отключилась, а Мори тем временем с поникшей головой захлопнул крышку мобильного, и, пряча лицо в тени, прижал лоб к холодному оконному стеклу, по которому стекали капельки влаги. Его лицо помрачнело, как и мысли, что темным клубком воскрешали странные и очень опасные воспоминания, события которых он пережил… В беспросветной тени одиночества, которую он влек за собой, Мори воспоминал, как пришел на злосчастный полигон, хотя и знал, что уже было поздно. Он намеренно медлил, потому что ему хотелось узнать, и понять, потому что он чувствовал, что суть от него ускользала. Безумие Дазая, в которое его ввергли намеренно, предательство Чуи, о котором Мори было известно задолго до того, как все это началось, потому что к нему попали записи из видеокамер наблюдения, и он видел, что вместе с Чуей библиотечный тайник открывал еще один человек, которого же Накахара сам и провел. Тот шел за ним, пряча свое лицо от камер, будто наперед знал, где они будут находится. И это была не женщина, Накахара привел с собой мужчину, перед которым… расступалась вся охрана, а сам Чуя будто послушная кукла отдал ему все. Мори видел это и решил продолжить игру. Остановить все сейчас означало дать понять врагу, что их действия прослеживаются, а зная о сумме награды, и все те мрачные слухи, Огай хотел увидеть весь тот кошмар, который приписывали всего одного человеку, будто он и не человеком был вовсе, а неким существом… Когда он прибыл на полигон, его люди быстро разобрались с крысами, благо большую часть из них убрали заранее. Мори видел изувеченные тела, что были искусаны и изрезаны. Он не сразу понял, куда ему идти, полигон был большой, поэтому Мори пришлось задействовать второй передатчик, что показывал ему местонахождение Чуи. Идя по верному пути, Огай не ожидал увидеть то, что предстало перед ним. Когда он вошел зал, первое что увидели его глаза, было залитое красным светом помещение, почти полностью разрушенное. Из брешей на потолке падал снег, что в отблесках кровавой луны и сам был алым, словно сотканные из замершей воды капли крови, что падали, путаясь в чужих волосах. Мори увидел первое тело, это был недвижимый Чуя, затем же он увидел Акутагаву, что растерзанным лежал несколько дальше, а затем он увидел двух людей, плотно прижатых друг к другу. Придерживая Дазая за шею и лопатки, его, полулежащего закрывало другое тело, и их лица не были видны, потому что длинные волосы, что путались даже между его пальцами, пока он тянул их к чужому лицу, скрывали все. Мори видел, что Дазай сам жмется, не желая оттолкнуть сам же и притягивает, целуя, закрыв при этом глаза. Стоя вдали от них, Огай замер, впервые не понимая происходящего. В кровавых оттенках луны, алые лучи которой касались руин, посреди пыли и обрушенных стен, двое людей, плотно прижавшись друг к другу, не отрываясь обменивались поцелуями, которые были даже глубже этого проклятого дна. Мори не понимал, что происходит. Рядом с Дазаем лежали два тела, оба были его друзьями, но то, что он делал, не поддавалось логике… Осаму прижимался к чужому телу, целовал и позволял целовать себя. Ему отвечали, так же прижимаясь к нему. В какое-то мгновение поцелуй резко оборвали и медленно повернулись в сторону той самой бреши в стене, к которой прислонился Мори. Увидев то, что перед ним предстало, Огай сглотнул тяжелый ком в горле. Даже со своего расстояния он видел, как на него смотрели два полыхающих зеленым цветом глаза, что довольно опасно поблескивали в этой порочной темноте. Отстранив от себя Дазая, на что тот сразу же безвольно повалился назад, перед Мори предстало то, что он так долго желал увидеть. Девушка, довольно молодая, с обнаженным мечом в руках. «А руки-то в крови, — подумал Огай, мысленно делая некие померки. — Хотя в таком свете все кажется кроваво-алым…» Имея свою сильную способность, пусть даже неосознанно, но Мори начал подкапываться к способности этого эспера, пытаясь выяснить, насколько он сможет её контролировать. Однако то, что он почувствовал, ввело его в некий ступор, вынудив впервые почувствовать страх. Когда их взгляды столкнулись, эперс чуть вздрогнул, явно понимая, что что-то не так. Однако уже через мгновение полностью выпрямившись, девушка сделал шаг вперед, не мигая смотря в глаза Огаю, принимая этот молчаливый вызов. «Тебе интересен такой финал?» Услышав это в своей голове, Мори инстинктивно отступил на шаг назад, на что ему слабо, но ухмыльнулись. «Падшие сегодня ночью уже никогда прежними не будут. Запомни это, прежде чем бросить их в огонь опять…» — Зачем ты делаешь это?.. — одними губами прошептал Мори, но проигнорировав его слова, эспер повернулся к нему спиной и, переступив через тело Чуи, быстро зашагал к той части бреши, что вывела бы его через внешнюю стену прямо в лес, где он, собственно, и исчез, оставив после себя лишь тела и полного внутренних терзаний Огая, который впервые в жизни столкнулся с чем-то таким, что было опасней всего, опасней даже Юмэно, хотя он уже понял, что их способности были схожи. Это был контроль разума, однако в отличие от Кью, этот человек имел больший диапазон восприятия и был сильнее, потому что… контролировал как безумие, как так и нападение. Что-то внутри Огая переломилось. Он понял, что любой ценой должен заполучить это существо, что играючи довело до полусмерти одного из его лучших агентов и исполнителя, что до этого никогда в жизни не знал поражения. А Дазай, лежа на спине, начал кашлять кровью, прижимая к груди почерневшие пальцы своей правой руки…