Сияние диких роз

Мои мысленные терзания прекращаются, когда я чувствую тебя рядом…

Сколько нужно для счастья, и сколько нужно для горя, скажи… Не правда ли, что все самое прекрасное мчится не к нам, а от нас, как можно дальше, в страхе распахивая свои прекрасные глаза. И ты, и я… словно монстры гоняемся за тем, что нам не принадлежит, чего нам не ухватить, чего никогда не иметь. Так легко бросаемся в пропасть, она же нас и губит. Сотни немыслимых касаний, еще столько же поцелуев, томного шепота, ветра в волосах… Всё напрасно, мы никогда счастливы не будем. А ты… Знал ли ты, как прекрасно твое сияние… Ведаешь ли ты, как я влечен твоим пламенем, как оно сжирает меня, сдирает кожу, вынуждает терять голову… Хочу укутаться в твои объятия, хочу завлечь тебя поглубже в свой черный ад, пусть править ты будешь над демонами, что дышат глубоко внутри моего тела, моей души… Я отдам тебе свое сердце, я отдам тебе всё, просто… будь рядом, в этом полыхающем черном дне, рядом со мной, рядом с моими призраками. Я позабочусь, поверь… я прикажу им, чтобы они не пугали тебя, чтобы они распустились дымчатыми цветами в этих черных садах, чтобы они истекали для тебя самым сладким ядом. Твои слезы соленые, я безумно люблю чувствовать вкус соли, когда целую их… Они влажные, они успокаивают мою жажду и в то же время пробуждают влечение такой силы, что я теряю голову, не могу остановиться ни на минуту, ни на мгновение… Почему я такой, почему меня так влечет к тебе, к твоей коже, даже к твоему дыханию… Я хочу вырвать этот цветок из твоей груди, но сперва мне нужно добраться до твоего сердца… Да, я демон, жадный к любви демон, я именно такой, каким ты меня знаешь. Но от мысли, что ты и любишь меня именно таким, мне становится так плохо, что я и сам плачу, пресмыкаясь у твоей груди, рук, ног, ласкаюсь бедрами, губами, языком, всей кожей, теплой, как летние ночи. И ты дышишь мне в губы, я глотаю это исцеление, что чувствую лишь в твоем дыхании… Прошу, позволь мне любить тебя сильнее, потому что если устрашишься, если захочешь сбежать, я… посмею взять тебя силой, и возьму, даже если ты будешь кричать… Дазай медленно открыл глаза. Его держали другие руки, пока взгляд блуждал где-то внизу, а зрачки купались в солнечных лучах рассвета. Нет, это не было рассветом, солнца не было. Тьма… Кромешная одинокая тьма. «Я вновь выдумал себе солнце… бездумно кинувшись в его объятия в который раз… Где я, сколько сейчас времени… Кто меня так упорно затягивает назад…» Он легко дышал, даже улыбался. Ему не было страшно. — Не надо, прошу… — Рюноскэ, что вцепился в него, казалось, каждой клеткой тела, с испуганными и невероятно грустными глазами смотрел на него. — Зачем же вы… ведь все было так хорошо! Я думал… думал, что вам хватит и всего меня, чтобы не прыгать так беспечно в эту мертвую пропасть. Зачем вы это делаете, Дазай-сан! «Юноша… — Осаму пьяным, немного изнеможенным взглядом цеплялся за очертания его лица. — Кто ты такой, чтобы я перестал думать об этом кошмаре…» Его мысли невероятно путались, разум расщеплялся на осколки, острые края которых ранили сознание, вынуждая бредить. Сны были такими реальными, что после них реальность казалась застывшим где-то среди времени куском льда. Нет, не так… — Льдина безумия, — шептал Осаму, и, сделав движение вперед, схватился объятиями за Рюноскэ, закрывая глаза. — Я так много лет плаваю на этой льдине… И вокруг царят кошмары, правя свой бал… Мне не хватает чего-то, какой-то искры, чтобы зажечь свое пламя. Ты понимаешь?.. Он неожиданно начал плакать и заметил это лишь тогда, когда лицо Акутагавы начало расплываться в его глазах. Он смахнул рукой слезы, они оба повалились на пол. — Зачем тебе одновременно кровать и футон? — будто ничего и не было, обыденно спросил Осаму. Акутагава, сжимающий губы от какой-то неясной обиды, лишь отвернулся. — Просто так, потому что хочу. Ясно?! Он грубо ответил, повысив тон, и бросил на Дазая один из своих убийственных взглядов. Рюноскэ чувствовал невероятную обиду, из-за своей обеспокоенности тем, что увидел. Ведь Дазай, он… соскальзывал, не останавливая себя, и не вмешайся мафиози то и прыгнул бы, съехав дальше. — Безумец… — шептал Рюноскэ, пока Дазай в непонимании уставился на него. — Вы лжец, негодяй. Вы безумец, вам нужно наконец-то вылечить вашу больную голову, Дазай!!! Мафиози кричал от обиды, кричал, потому что больше не выдерживал. Всего несколько часов назад они были так близки, и все, казалось бы, было хорошо, Рюноскэ даже успокаивал его от ночного кошмара, и вдруг… будто ничего из этого не было, Дазай так просто решился выкинуть себя из окна, не помня ничего и не видя того, с кем лежал рядом. Не знал, что Рюноскэ следит за ним скрытым взглядом, что видел и позволил преклониться, и лишь когда опасность стала угрожающей, кинулся вперед, хватая тело исполнителя. Дазай каким-то пьяным взглядом смотрел на него, что тогда, что сейчас. — Ты можешь убить меня, — спокойно ответил Осаму, чуть сгорбившись. — Это в твоей власти. Вперед. Акутагава в ужасе уставился на него глазами мокрыми от подступающих слез. Осаму, который не ведая этого делал ему сейчас так больно, смотря на него своими холодными безжизненными глазами. Рюноскэ не знал, что делать, его мучила невероятная боль. Он не мог знать, что любить Дазая было так же невозможно, как и понять его мысли. Что Осаму действительно был человеком, помешанным на чем-то невероятном, что он сам был сшит из горя и страданий, что его единственным утешением были не люди, не любовники или любовницы, а слезы, которые он лил в одиночестве ночами напролет. Боль Дазая кохай не мог ощутить, а посему и понять его тоже не мог. Лишь тот, кто хоть немного ведал о душе исполнителя больше, чем о своей собственной, мог понять его. Таким человеком мог быть лишь Чуя, но и он не стремился познать всю боль человеческого терзания Дазая. И вот сейчас, когда ему приснился этот сон, когда он вновь почувствовал, что кто-то смыкается с ним, что кто-то проникает в него, Осаму понял, что его боль растворяется в чем-то, смешивается, расползается по еще одному телу. И именно это чувство будто позволило ему дышать, будто позволило ему видеть и слышать. Осаму чувствовал, что его легкие раскрываются, кто-то вырывает из него острые шипы и осколки, и не боится ранить свои руки, с которых крупными каплями стекала кровь. Он видел в том сне глаза, что были такими ж печальными, как и у него. «Но ты сильнее меня, — думал тогда Дазай, — ты настолько сильный, ты… любящий, в то время как я хочу быть любимым. Кто ты, кто ты…» Его щека внезапно ощутила сильный удар. Голова Дазая метнулась в сторону, он на секунду завис, немного приходя в более ясное сознание. Глаза исполнителя медленно повернулись на Акутагаву, ладонь которого горела от быстрого и сильного удара. Глаза Дазая немного расширились, взгляд стал темнее, стал более угрожающим. — Ненавижу… — то ли рычал, то ли неясно хрипел Рюноскэ. — Как же я ненавижу вас за эту боль, за мое сердце, что рвется в ваши полные черной скверны объятия! Осаму приоткрыл губы, не понимая, почему на него кричат. Он, кажется, только сейчас увидел и понял, как сильно плачет Рюноскэ, каким громким стал его голос. «Что я… — мысли Дазая смешивались, но уже не были полны больных страстей. — Почему он плачет, чем я его довел?.. Нет…» Осаму понял, что своим очередным помутнением он вынудил эту душу страдать и осознавал эту очевидность только сейчас, когда колесо пыток было приведено в движение… его рукой, его поступками, его словами. Он еще никогда не видел, чтобы Акутагава плакал при нем, не видел и не слышал этих наполненных болью всхлипов, то, как Рюноскэ давился слезами и кашлял, задыхаясь от хрипов. — Прости, — в неком страхе Осаму было потянулся к его лицу своей рукой, чтобы погладить, когда неожиданно Акутагава хлопнул по ней, отказываясь принять эту утешительную ласку. — Рюноскэ… — Не хочу, — шептал он, скрывая взгляд за черной тенью, — больше не хочу, больше никогда не хочу, чтобы вы ко мне прикасались. Мне так больно, что вы… не любите меня! Я знаю, знаю, что не любите, потому что… Если бы любили, то забыли бы о том, что рвет вас изнутри, когда вы и я… когда мы вместе, когда настолько близко друг к другу… а вместо этого вы и ваша боль вгрызетесь в мое тело, в мой разум. Я ненавижу вас, ненавижу! — Да что ты так кричишь! — вцепившись ему в руки, Дазай было пытался хоть как-то остановить его, но проявив неожиданную силу и прыткость, Акутагава сопротивлялся, что сначала испугало, а потом начало невероятно злить Дазая. — Разве же я причинил тебе телесную боль, а? Что я сделал, чтобы заслужить от тебя такие слова! — Потому что вы — это вы, и этого не изменить никогда! — в сердцах воскликнул Акутагава, и Дазай замер. Точно, как же он мог забыть… Голова Осаму опустилась, он поник и сильнее сжал запястья Рюноскэ, что держал своими ладонями. «Я — это я, и этого не изменить, — с горечью думал Осаму, скрипя зубами от подступающей злобы. — Но я знаю это, не ты первый мне это говоришь…» Рюноскэ, продолжая вырываться, повалился назад, что-то неразборчиво пытаясь сказать, но его голос охрип, он невольно стал кусать губы, борясь с руками, что пытались его приструнить. Дазай и сам дрожал, но не отпускал кохая, не позволял ему уйти, потому что и сам не хотел уходить. Сейчас он чувствовал, что неожиданно хочет все исправить, хочет доказать, что Акутагава не прав. — Ты думаешь, ты для меня пустое место? — на повышенных тонах прокричал Дазай. — Ты не можешь быть для меня никем, я слишком… Он было хотел сказать «люблю», но остепенился и его взгляд помрачнел. — Я слишком дорожу тобой, чтобы вот так просто отпустить, и ты не имеешь никакого права бить меня, уже слишком поздно для этого! Ты нужен мне, я уже не смогу тебя так просто отпустить… и ты без меня тоже не сможешь. — Ненавижу… — всхлипывал Рюноскэ, пытаясь свободной рукой закрыть свои глаза. — Вот поэтому и ненавижу, что тоже… тоже не смогу… Господи, да отпустите же меня, отпустите! Он опять начал брыкаться, чувствуя на себе вес тела Осаму и знакомое тепло. Его сразу бросило в жар, кровь вскипела, взгляд почернел еще больше, он начал сильно дрожать, его охватил страх, пока Дазай боролся с собственной паникой. — Прекрати, — сомкнув с ним пальцы, Осаму развел их руки, костяшки сильно ударились о твердую поверхность пола. — Прекрати уже… не сопротивляйся, хватит… Он сказал это, склонившись настолько низко, что Акутагава задрожал еще сильнее, чувствуя все тот же жар, что плавил ему голову, и кровь разносилась по телу быстрее, вместе с сошедшим с ума сердцем, что выстукивало в его груди своеобразную чечетку. — Нет… — прошептал Рюноскэ, понимая, что Дазай хочет поцеловать его. Он чаще задышал, он все еще хотел сопротивляться, чтобы не унижаться еще больше, чтобы отвратить себя от этого человека, пусть даже за это придется расплатиться жизнью. — Нет, не трогайте меня, я не хочу! — Хочешь, — Дазай немного качнул бедрами между его раздвинутых ног, на что Рюноскэ резковато и очень больно сглотнул. Он тоже это чувствовал. — Просто позволь мне унять твою боль, ведь я знаю, каково это… ты не выдержишь, если я сейчас уйду. — Так пусть меня любит кто-то другой, только не вы!.. «Обезумевший, — с невероятной злостью подумал Дазай, впившись в него свирепым взглядом. — Только попробуй, и я прикончу тебя своими же руками, Рюноскэ…» — Взаправду сделаешь это? — схватив его одной рукой за подбородок, он вынудил кохая посмотреть в свои глаза. — Позволишь какому-то грязному телу вторгаться в себя, чтобы унять это чувство? Ты действительно думаешь, что способен на это… что я позволю этому произойти? Ты мой, ты сам говорил мне это! — Вы мне отвратительны… — Завтра ты придешь в себя, и не будешь знать, куда деться от чувства вины, — с неким намеком на улыбку, Осаму опять вырвал у него поцелуй, причем сделал это так жадно, так сильно и глубоко, что Акутагава на мгновение, но ответил ему, сплетая свой язык с его. — Но сейчас, когда ты так пьян от чувства, распаляющего в тебе ненависть, что я просто не могу оставить тебя, я не хочу. Осаму знал, что с ним происходит, знал, как сильно Акутагава сходит с ума, потому что… и сам не единожды испытывал эти чувства, горечь, что расползалась под кожей, словно яд, и не давала мыслить здраво. Это чувство невероятной обиды, что толкало на различные безрассудные поступки, лишь бы куда-то бежать, лучше задохнувшись от боли в теле, нежели в собственном сердце. И Дазай понимал, что он и никто больше причина тому, что и кохай испытал это, что он вынудил его пылать от ненависти, что тело все равно по-своему отреагирует на это. Поэтому, даже невзирая на все слова Рюноскэ, Дазай не мог уйти. Ему тоже было больно, и он хотел унять эту боль вместе с ним так, как было лучше всего… Он тяжело выдохнул, вновь смыкаясь с ним и опять же отстраняясь, позволяя кохаю отдышаться, чтобы вновь вторгаться в него. Его бедра скользили между чужих ног, и сам Дазай уже давно был возбужден от этой схватки. Он неожиданно увидел Рюноскэ в совсем другом свете, пассивная сторона кохая уступила место чему-то иному, более агрессивному, более опасному и горячему. Он был похож на молодого тигра, что хочет вонзить в кого-то свои клыки, и откуда в Акутагаве эта черта характера Дазай не знал, но понимал, что вся эта горечь и вся ненависть Рюноскэ идет от боли, и виноват только он один, Осаму. — Жестоко… — Я знаю. — Оставьте меня уже наконец, застрелите и выбросите! — Ты мне не кукла, и никогда ею не станешь. Ты хочешь меня, и я отдам себя тебе, только попроси. — Нет! Запястья Акутагавы были сцеплены в замок из мертвой хватки, Дазай поднял ему руки над головой, другой ладонью касаясь его живота, гладя по грудной клетке, щипая чувствительные места. Они были в одежде, в той, в которой спали, и Осаму одним движением припустил свою нижнюю часть одежды, чтобы свободней и легче себя чувствовать. Лицо Рюноскэ было таким красным, он тяжело дышал, уклоняясь от поцелуев в губы, на что Осаму, улыбаясь, целовал его в шею, кусая и втягивая губами кожу. Он знал, что после такого на коже останутся следы, но сейчас было плевать. Он хотел вырвать из Акутагавы эту ненависть, он хотел избавить его от этой обиды и понимал, что кохай возбужден даже сильнее, чем он сам. Рюноскэ так сильно нуждался в любви, так сильно боялся боли от рук и слов Осаму что, сдерживая свои чувства, и именно сейчас дав наконец-то волю свободному гневу едва ли не сошел с ума, поскольку так часто сдерживал себя. Он сходил с ума от горя, сходил с ума от желания, ему хотелось забыться и раствориться в той ласке, что сейчас чувствовало его тело, и он не понимал половину тех темных эмоций, что завлекали его потерять себя. Он изгибался в пояснице, вздергивал голову, пока Осаму лизал и причмокивал кожу на его шее, с бесстыдным хлюпающим звуком делая это. Он все еще держал его запястья, все еще шарился рукой по его телу, только уже ниже, поглаживая возбужденную и сильно истекающую плоть. Та была такой горячей и такой твердой, что, казалось, Акутагава вот-вот кончит от перевозбуждения, но Осаму не хотел заканчивать все так быстро. Он распалился и сам, и, отпустив руки кохая, спустил с него штаны, на что Рюноскэ лишь вцепился ему в плечи, обнимая и прислоняясь ближе. Глаза были закрыты. — Вы жестоки… — хныкал он, пока ноги непроизвольно раздвигалась шире, проигрывая тому желанию, что сейчас испытывало все его тело. — Поэтому тебе и не нужно меня ненавидеть… Достаточно и того, что я ненавижу себя сам… Внизу всё было таким мокрым и влажным, что он, заведомо проиграв любому терпению, резко вошел в него, зная, что Акутагаве будет больно, и тот закричал, впервые так громко, впервые с такой искренностью. Он откинул голову, губы замерли, приоткрывшись, и Рюноскэ скривился в лице, сильнее обнимая Дазая. Он чувствовал внутри себя другое тело, что причиняло боль, но, начав двигаться, размягчало что-то, скользило и двигалось, вызывая судороги, трепет, дрожь. Дазай так остервенело двигался внутри него, что почти сам потерял себя, совсем не думая о боли, которую и сам чувствовал. Внутри Рюноскэ было так узко, он так сильно сжимался, что темнело в глазах. Но Осаму не переставал двигаться, он будто выбивал свою собственную боль через другое тело, и, слыша бесстыдные стоны, это невероятно грязное хлюпанье он лишь сильнее прижимался, он входил глубже, он хотел разорвать себя и его на части, поэтому и кусал так больно и так сильно, облизывал шею, спускался ниже, цеплялся кончиком языка за грудь, целовал и всасывал её. Рюноскэ дрожал в его объятиях, плавный изгиб его спины был похож на изгиб полумесяца… — Отдай… — находясь в полубезумии, рычал Осаму, широко распахнув глаза. — Отдай мне уже всего себя, отдай, отдай, отдай! Рюноскэ выгнулся в пояснице, его влажные скользкие бедра терлись с другими, он обхватил Дазая ногами, и тот вновь начал приподнимать его, чтобы двигаться под другим углом. — Не могу… люблю… — в том же неясном бреду всхлипывал Рюноскэ, плача и цепляясь за его шею. — И вы тоже… тоже отдайте себя… хотя бы раз, хотя бы раз… Он не преставая звал его по имени, его руки дрожали, он плакал и, казалось, молился на это имя, пока Дазай раз за разом вторгался в него до тех пор, пока мышцы не свело судорогой. Он почувствовал резкую боль в теле, ноги будто треснули в коленях и он упал на Акутагаву, сильно прижав его к полу, от чего тот закричал, кончая и этим вынудив кончить Осаму. Рюноскэ тяжело дышал, вдыхая запах влажных волос, в которые, сам того не осознавая, вжимался носом, обнимая Дазая, целуя его, ласкаясь и о чем-то моля его душу. А Дазай по непонятной причине вцепился в Акутагаву еще сильнее, неожиданно начав плакать, чувствуя какую-то беспомощность в том, что они делают. Их тела, мокрые и уставшие от слишком сильного эмоционального перевозбуждения тоже дышали, две разных кожи слиплись друг на друге, и влага стекала по разгоряченным участкам… «Скажи мне…» «Давай же…» «Скажи…» «Как сильно ты меня любишь…» «…чтобы и я мог тебя так же любить…» Горячие пальцы Акутагавы неожиданно быстро схватили Дазая за плечи и, помогая себе коленями, он резко перевернул его, восседая сверху. — Рю… — только и успел пробормотать Осаму, как те же пальцы сильно вцепились в его горло, пока Рюноскэ обеими руками сжимал его, нависая сверху. — Рю… Дазай начал хрипеть, пока чувствовал, что больше не может дышать. Он видел как над телом Акутагавы расплывалась черная тень, как извилистые ленты того же цвета показывались откуда-то из лопаток и начали тянуться вверх. Дазай вспомнил, что однажды назвал шрамы Рюноскэ не иначе как ангельскими крыльями, и, видя, как за его спиной распускается нечто схожее, через силу улыбнулся, потому что лицо посинело, и онемели губы. Его ноги начали непроизвольно дергаться, глаза закатились, Осаму начал издавать неестественные звуки, больше похожие на рык или урчание дикой рыси. Последнее, что он помнил, это черные блюдца сверкающих в темноте глаз, и улыбку, которую не иначе как хищной назвать было нельзя…

***

Где-то глубоко внутри чернеющей пустоты, где-то глубоко в пустом и холодном сердце раскинулись поля с отливом вайдового цвета, на которых мягко покачивались молодые колосья и трава, где теплый ветер прогибал их под своим дуновением, вынуждая извиваться мягкими волнами, словно это была морская гладь. Вокруг не было ни деревьев, ни других растений, ни даже неба. Вместо этого, поля будто в чашу из ладоней захватывал черный купол с крохотными, размером с песчинку, звездами, и они сияли, созвездия никогда не касались земли. Ветер, не останавливаясь, колыхал вечно молодую траву, внутри не раздавалось ни одного звука, ни даже шороха колосьев, ни звука голоса. Где-то в глубине этих полей, одиноко свернувшись клубочком спал юноша, спал вечным, почти беспробудным сном. Бывало, что купол издавал едва слышимый треск, иногда ощущения доносили будто удары, словно кто-то бьет по этому куполу снаружи, пытается пробиться. Юноша, бывало, открывал глаза, но тут же вновь засыпал. Его тела ничего не касалось, его мысли были спрятаны и сокрыты. Его никто не касался и он не мог очнуться от своего вечного сна. А снаружи, где заканчивались пределы купола, на внешний мир испуганно смотрели глаза цвета выдержанного вина, что позже приобрели оттенок эбенового дерева. Защищая свое сердце, Дазай не понимал, что сходил с ума, и душа внутри его тела беспокойно содрогалась, погибая от нескончаемого холода… — Я люблю… Руки чувствовали тепло, кожа ощущала шероховатость ткани. Это было тонкое одеяло, в которое был бережно укутан Рюноскэ. — Я хочу… Они были зажаты с двух сторон, Осаму обнимал Акутагаву, прижимал к себе, перенимал на себя его тепло и влагу дыхания. Его глаза были закрыты, но он все равно плакал, дрожь внутри груди сводила его с ума. — Я сожалею… Он пытался хоть чуть-чуть сильнее согнуть колени, пытался не так часто дышать, чтобы не спугнуть его. Осаму стояло больших трудов в таком удобном положении возлечь рядом с ним там, куда он его перенес. Акутагава, скорее неосознанно, но пытался убить его, Дазай это видел. Еще он видел безумие, плескавшееся в глазах кохая, но понимал, что именно он является тому причиной. Никто никогда не мог узнать насколько ранимое у Рюноскэ сердце, насколько тяжело ему жить и дышать. Он был по-своему калекой, был таким же несчастным, убитым горем с самого детства. И Дазай видел это, и видел то, как губит его, собственными руками причиняя ту боль, которую не хотел приносить. Терзания Акутагавы ранили его, волновали, вынуждали ненавидеть себя. После той выходки с окном, Осаму понял, что является беспросветным глупцом, еще большим эгоистом, законченным ублюдком, монстром и тварью. Кто еще стал бы играть со смертью после того как такое нежное существо подарило свою любовь, отдав не только тело, но и душу, эмоции, причем искренние и неподдельные. А Дазай думал лишь о себе, о фантоме из своего сна, о своих несбыточных надеждах, о любви, что одновременно калечила и поддерживала его. Нет, не Рюноскэ был его любовью, что-то другое трепетало в нем. И Дазай не мог понять, не мог поймать эту призрачную дымку, не мог ухитриться ухватится за неё, как за спасательную нить, что безжизненным обрубком была привязана к его мизинцу. Пустой конец болтался словно петля, напоминая, что ему никогда не сыскать в жизни счастья. Его душа была расколота пополам; другая же её часть, вырванная кем-то и утраченная во времени, скиталась так же, как и скитался он сам. «Ты сможешь жить без рук? Ты сможешь жить без сердца? Сердце из тела моей души вырвали и отбросили куда-то, а я, словно калека, передвигаю лишь тень своих прежних чувств, что люди зовут душой. Я калека, я этого даже не отрицаю…» Однако Осаму продолжал жаться к Рюноскэ, продолжал цепляться за него. Они лежали в ванной, на удивление в удобной позиции, обнимая друг друга руками и прижимаясь грудной клеткой. Рюноскэ спал, хрипло дыша, Дазай же слушал этот шепот, впитывая в себя каждый звук, каждый шорох, каждый удар сердца в чужой груди. — Слышал ли ты когда-нибудь как идет дождь, Рю? — едва слышным шепотом проговорил Осаму, не открывая глаза. — Этот шорох, словно помехи в старом фильме, когда капли дождя падают на поверхность бамбукового зонтика. Я воткнул несколько зонтиков в землю, и лег под ними на сырую влажную почву, слушая звук дождя. Если закрыть глаза и просто слушать, то, кажется, будто внутри тебя раздаются фоновые звуки, или помехи в старых фильмах. Ш-ш-ш-ш-ш-ш, и так без конца. Знаешь, я тогда подхватил воспаление легких, но это был самый прекрасный момент в моей жизни, те двадцать минут, что я слушал дождь. Такой дождь, именно такой, мне кажется, не слышал никто. А я слышал, и счастлив от этого… Руки вновь прижали Акутагаву к себе, тот не сопротивлялся и не просыпался. Ночь была длинной, преисполненной болью и слезами, и заснуть после подобных терзаний все же было роскошью. Дазай очень хотел извиниться за свое поведение, но как это сделать не понимал. Не знал, оттого и страдал, чувствуя не угрызения совести, а что-то более значимое. Это было раскаяние. Осаму уже не понимал, в каких они с Рюноскэ отношениях. Они не были просто любовниками, они не были просто друзьями, ими и быть не могли, даже не обсуждается. Эти чувства, что бурлили внутри обоих, очень отличались, но по своей природе были схожи. Любовь Осаму выглядела иначе, чем любовь Рюноскэ. Дазай хватался за те чувства, что испытывал, Акутагава же подчинялся зову своего сердца, будучи готовым отдать все, вплоть до жизни. Осаму же не испытывал такую жертвенность, он скорее хотел как можно более сильного наваждения, что ли… Он хотел доказать себе, что именно этот человек, Рюноскэ, станет причиной всех его чувств, станет его сердцем, но при этом он напрочь забывал об Акутагаве, когда вновь вовлекался во внутренние терзания. И это его убивало. Он так просто проигрывал собственным противоречиям, что ему казалось, будто внутри живет другой человек, и сам Дазай вынужден делить с ним одну жизнь, свою жизнь, которую и без того разрушал. — Мои сны, и мой эгоизм… Неужели они приведут нас к могиле? Я оттолкну тебя от себя до того, как меня утащит в пропасть, Рю… Лишь подумав о том, как его, пока еще молодого, но уже сломленного отбрасывает в чернеющую бездну, Осаму заплакал, причем так сильно, что его начало трясти. Он ужасно боялся этой темноты, боялся тех демонов, что его в ней поджидали. И при мысли, что кто-то из любимых им людей может потянуться вслед за ним, упасть так же, в это пустое дно… — Зачем мы с тобой встретились? — ломанным, немного дерганным голосом всхлипывал Дазай. — Зачем ты и Чуя встретились на моем пути, ведь я же знаю, что приношу вашим душам лишь неизменное страдание. И даже ты… такой ранимый и красивый ты, Рюноскэ… тоже не смог спасти меня… Прижавшись лицом к его макушке, Осаму плакал, прижимая это создание к себе, понимая, что у него на груди ущелье слез, и он самолично приговаривает к страданиям тех, кто слишком близко приближается к нему. А Рюноскэ мирно спал, и если бы слышал эти рыдания, то наверняка бы соблазнился мыслью умереть вместе с Дазаем, потому что в глазах исполнителя плескалось столько горя, что даже побывавший на самом дне Акутагава не смог бы этого выдержать. Даже сейчас, когда Дазай обнимал его, кохай начал беспокойно ворочаться, испытывая неизлечимый страх внутри. Еще когда он душил его, то неожиданно пришел к осознанию, что Дазая невозможно спасти, ибо он искал то, чего и существовать не могло, а значит, был обречен гнить в своем горе вечно, и приговаривать других к таким же мукам, потому что… не понимал, какой искренней любовью его уже любили. Кохай отдал ему свое тело, Чуя подарил всю теплоту братских чувств, а Дазай не мог этого сберечь, терял эти чувства и терялся сам. — Люби меня, люби меня, люби меня… — в полубреду шептал Осаму, не видя, что Рюноскэ медленно открыл глаза. Знай это Дазай, то не позволил бы себе такую вольность, потому что… «Вы же меня погубите, вы понимаете это?» Шёпот отвечал ему: — Так беги… беги как можно дальше… «Но ведь и я одинок, так же, как вы… Вот только вы единственный из нас двоих, кто в этой любви неискренен, верно же? Вы меня не любите, вы просто цепляетесь за ощущения, что дарит вам наша близость. Плаваете в плену фантазий, пытаетесь отыскать смысл. И при этом всем не видите Меня, ваши глаза никогда не увидят мое лицо. Вы смотрите через меня, Осаму, и все равно продолжаете обнимать. Это жестоко…» — Рюноскэ… Простонав его имя, Дазай вынужденно распахнул свои влажные от слез глаза, видя, что Акутагава смотрит на него, смотрит взглядом столь обреченным, что в груди сжималось сердце, а воздух тяжелым облаком задерживался в легких. Из уголков черных глаз стекали слезы, Рюноскэ даже не пытался их смахнуть, даже не моргал. Он обреченным взглядом смотрел на Дазая, и тот понимал все, что творилось в голове кохая. Понимал и… все равно обнимал, сильнее прижимаясь к нему, пока сердце в груди бешено колотилось. Прижатые друг к другу в узком пространстве, они казались детьми в материнской утробе, теплой и защищенной от внешнего мира. Вот только счастливые дети не плачут, а эти были несчастными, что отвернулись от света, потому что он жег им залитые слезами глаза…

***

— Алло? Шум воды немного приглушал звуки. — Я в порядке, не волнуйся. Дазай, что уже как пять минут повернул кран, пустым взглядом смотрел на падающую внутрь ванной полоску воды, что постепенно набирала её. Вода была горячей, очень. — Чуя… Мобильный в его руке задрожал. Накахара инстинктивно почувствовал это и придал своему голосу большую мягкость. Он знал, что иногда Дазай такое любил, это его успокаивает. — Где ты сейчас? На этот вопрос Осаму ответить не мог, и Чуя понял это, нисколько не разозлившись продолжительной паузе. — Мне не по себе сейчас… — ужасно тихо прошептал Осаму и уронил голову на руки. — Хочу домой… Плеск в ванне становился все очевидней, и Накахара несколько разнервничался. — Ты ведь там не собираешься топиться, нет? «Я бы не стал, — подумал Дазай, но промолчал, — у него дома точно бы не стал…» — Осаму, я понимаю, тебя что-то тревожит, но уже полтретьего утра, давай хотя бы на работе пообщаемся. Конечно, если это не требует моего срочного вмешательства прямо сейчас. Что бы подумал Чуя, если бы узнал о его связи с Акутагавой? Какое бы лицо он сделал, лишь завидев хотя бы одно интимное объятие, или, быть может, поцелуй… Исполнитель и так и эдак представлял его лицо, и всякий раз оно искажалось от отвращения и презрения. Чуя не стал бы винить Рюноскэ, и глазами полными отвращения смотрел бы только на него, Дазая. — Я чувствую себя иначе, будто в груди что-то скребется, не дает мне уснуть… — Осаму неосознанно приложил ладонь к тому месту, где билось сердце, и сжал пальцы. — Что мои чувства не дают мне покоя, что я нахожу их странными и… неумелыми. Ощущаю себя мальчишкой, стоящим пред дверью, и если открыть, можно попасть в запретный мир. Но он пугает меня, пугает своим устрашающим очарованием. Я боюсь быть белой вороной в этом мире, и как результат — никому не нужным, всеми отвергаемым, одиноким и никчемным. Хотя не только это меня тревожит. Накахара, что только что закурил сигарету, с отчетливым звуком бросил на стол зажигалку. Он сидел на кухне, смотря на голубые огоньки включенной конфорки. Ему было холодно, и он включил плиту, чтобы наполнить воздух теплом. — Есть что-то еще? Чуя давно уже привык к подобным разговорам, в юности Дазай часто звонил ему, причем под утро, но не со зла тревожа Накахару и его бесценный сон. Именно ночью Осаму был ущербней всего, и мафиози, понимая это, уделял ему время, которое Осаму так сильно жаждал. Возможно, он делал это, потому что верил Чуе, знал, что тот ответит. А может быть, просто чтобы послушать его голос, услышать что-то такое, что привело бы мысли и душу в равновесие… — Да, — чуть расширив глаза, мягко ответил Дазай. Чуя отметил, что ответил он даже как-то с придыханием, словно тоскливо выдыхая свою неловкость. — Есть среди моих интересов то, о чем сложно говорить, даже с тобой, а ведь ты для меня бесценный собеседник. Чуя сделал затяжку и, прижав ладонь к затылку, с низким стоном откинул голову назад, сделав полукруг. Его рыжие волосы разметались на голых плечах, он ничего не надел на себя, кроме штанов, в которых спал. Положив ногу на ногу, и согнув одну в колене, он опять потянулся за сигаретой. — …и я понимаю, что не могу позволить себе большего, не могу коснуться того, чего так сильно желаю. Не могу коснуться на глазах у всех. Мне хочется прокричать о своих чувствах, хочется, чтобы каждый знал об этом, чтобы предмет моей любви был всегда в моих руках, чтобы я всегда был рядом, чтобы без страха мог подойти к нему, обнять и успокоить себя. Пусть бы мы даже молчали, но даже от простого касания я ощутил бы нежное освобождение от своих страхов. Но я все равно… все равно не могу коснуться, и это убивает меня. — Осаму, — Чуя закрыл глаза, и на одном выдохе выпалил: — Ты вновь решил попытаться свести счеты с жизнью? Дазай завис, услышав эти слова; его рот непроизвольно открылся, отлепив друг от друга сухие губы. — Я… — он совсем не знал, что ответить. — Я просто… — Ты вновь терзаешься сомнениями, я это чувствую, — голос из динамика ласкал уши, — но послушай, что я тебе скажу, Осаму… Как бы ты сильно не тревожился, какими бы страхами не был окутан сейчас, поверь, тьма, окружающая сотни других людей может быть гораздо сильнее. Они — рабы, мы же лишь плененные своей судьбой убийц. Но в отличие от них, мы с тобой можем сами решать, чего боятся. У нас есть силы противостоять этому, и стремящееся к искренности сердце, что укажет верный путь. Используй свой разум, Осаму, он тебя никогда не подводил, и пусть что бы с тобой сейчас не происходило, ты будешь помнить, что ты — Дазай Осаму, не исполнитель, не мафиози, а… мой друг, друг Накахары Чуи, который говорит с тобой сейчас, и всегда будет хотеть тебя слушать. Мне кажется, мы связали себя этими узами задолго до того, как впервые встретились, хотя, впервые ли… Просто мне кажется, что я знал тебя еще до того, как встретил, до того, как успел привязаться к твоим вечно грустным глазам. И, иногда, проводя вечера в ожидании твоих звонков, я понимаю, что лишь стоит мне закрыть свои глаза, стоит увидеть начало снов, как ты вторгаешься в этот скрытый мир. Ты зовешь меня, потому что нуждаешься во мне. И я счастлив, что я нужен тебе, что в момент смуты ты рвешься именно ко мне. Я счастлив, Осаму… Дазай прижал ладонь к губам, тяжело дыша, и слушал, слушал, пока не увлажнились глаза. Чуя делал ему так больно сейчас, но эта боль была самой важной, потому что оправдывала себя. Тот, кто делал ему больно, больше всего и любил, и показывал свою любовь не стыдясь и говоря искренне. — Значит, я всегда могу… нет, я все еще могу беспокоить тебя, Чуя? — всхлипывая, из глаз Осаму текли слезы. — И ты не отвергнешь, всегда выслушаешь… — А как иначе? — тоже немного проникшись рыданием по ту сторону трубки, Чуя недовольно фыркнул, подчеркнув этот звук, чтобы не выдать дрожь в собственном голосе. — Приходи ко мне, перед тем как зарулить на работу, угощу тебя кофе. Еды правда нет, но зато есть листья коки. Помнишь, как в старые времена? — Ты о тех, когда я пил формальдегид на завтрак? Накахара скрипнул зубами, и Дазай засмеялся, испытывая неимоверный прилив счастья. — Спасибо, — было последним, что прошептал мафиози, прежде чем положить трубку. Надо же, Чуя пригласил его разделить утренний кофе. Какая невиданная щедрость с его стороны… Осаму откинул голову назад, сидя возле ванны и почувствовав затылком холодную стену. Вода уже набралась, он неспешно стал стягивать с себя одежду. Ночь и правда было длинной, хотелось в чем-то растворить свои мысли и тело. Ступив ногой в кошмарно горячую воду, Дазай вздрогнул и поморщился. Вода мигом прожгла ему кожу, пустив неприятное ощущение в нервные окончания, и он, силой заставив себя ступить в воду и второй ногой, начал медленно опускаться, погружая в неё свое тело. Бедра покрылись мурашками, живот непроизвольно втянулся. На Осаму не было бинтов, он все стянул с себя и теперь вовсю смотрел на ужасные рубцы на руках, касался пальцами тех, что были на шее. Какие неприятные воспоминания. — Как печально, — погрузившись в воду до самого подбородка и дезориентируясь в огромных клубах пара, Дазай вспоминал, как однажды Рюноскэ вытаскивал его голову из такой же ванны, только в особняке. Вспоминая, как ужасно кохай разнервничался тогда, губы Осаму распахнулись и он втянул в легкие пар, закрывая глаза. — Рюноскэ… Рука, пальцы которой лежали на животе, опустились ниже, Осаму свел ноги, чувствуя свою ладонь между ними. Он чуть повернулся, погрузив половину лица под воду и начал немного двигать рукой, все больше сгибаясь в позвоночнике. — Рю… Рю… Было бы непростительно так грязно запачкать чужую ванну, но горячая вода разморила его, последние силы вдохнули жизнь совсем не в те места. Голова отключилась напрочь, чувство стыда уступило место сладкой истоме, невероятному наваждению, что разносилось наслаждением в нижней части живота, и, вздернув подбородок вверх, Осаму тихо застонал, чувствуя мокрые пряди на своем лице. Он двигал рукой все быстрее, сильнее сжимая себя, и в момент кульминации погрузился с головой под воду, вместо крика выпустив из себя бесчисленное количество пузырьков воздуха. Расслабившись в лице, он не открывал глаза, чувствуя, как нега блуждает где-то в крови, как расслабляются бедра, как он весь истекает, пока грудь сдавливало отсутствие вдоха. Медленно вынырнув, и так же медленно сделав вдох, Осаму невидящим взглядом смотрел куда-то на стены, сгибая ноги в коленях. Горячая вода согревала его, мягко ласкала кожу, пока он мокрой ладонью гладил себя по запястьям, кисти, по плечу. Он чувствовал свою мягкую кожу, чувствовал рубцы на ней. Чувствовал свою грудь, свой плоский живот, свои худые ребра. Чувствовал всего себя, растворяясь в горячей воде, словно кристаллы сахара, словно капли молока или вина. Он очень любил вино, потому что оно его не опьяняло, и он любил вкус «пьяного винограда», как бывало вино называл Чуя…