Сияние диких роз

***

«Я вижу тебя, полыхающим в огне среди лучей заката. Почему ты такой, почему любовь людскую отвергаешь… Что ты ищешь, полыхая в огне, почему не принимаешь руку помощи… Ведь столько раз даже я пытался тебе помочь, и я хотел, даже желал возможности, чтобы быть рядом только с тобой. Мне так жаль, что и мою душу ты по-прежнему отвергаешь, Осаму…» Подогнув ногу в колене, Рюноскэ упирался в неё щекой, молча наблюдая за движениями у входной двери. В квартире не зажигался свет, поэтому тот, кто стоял по ту сторону не мог увидеть два пылающих уголька пламени, что сверлили спину Дазая. — И вот это всё? За такие деньги? — Господин, вы больше ничего в заказ не вписали. — Я еды просил для двух мужиков, а не карлиц! Обалдел совсем? — Еще раз повторюсь: Вы больше ничего не вписали в заказ. — Да я подам в суд на вашу компанию! — Вам предоставить специальный бланк? Нужно будет указать ваш личный номер, место работы, предоставить информацию о доходах… Вам, кстати, есть восемнадцать? Паспорт имеете? На такие слова курьера даже Дазай несколько обмяк. — Ага, конечно. Паспорт и трое детей в придачу. Ладно, закроем эту тему. Вот твои… — А чаевые? — Может тебе еще на такси денег дать? — на высокой ноте рыкнул Осаму и громко захлопнул дверь. — Нет, ну ты слышал? Раннее утро, парень явно в недосыпе. Развернувшись, он чуть не зацепился за собственную ногу, шурша пакетами. Один он все же уронил, но зоркий глаз Акутагавы увидел и это, на что у его одежды появились дополнительные рукава, только живые, которые, мигом отслоившись от ткани, поймали пакет. Дазай тем временем подстраховал себя, упираясь рукой в стену. — Знаешь, мне иногда бывает стыдно. — За что? — За то, что я такой удачливый человек, — смущенно улыбнувшись, Осаму медленным шагом зашел внутрь комнаты. — Смотри, я иду на огонек, как домовой, только ростом почти два метра и с немного неладной вестибуляркой. Когда-то в детстве меня стошнило на каком-то аттракционе, и кое-кому была загажена новая одежда. Я не хочу вспоминать, как жестоко меня тогда избил тот варвар… Я же тогда съел только мороженое, и должно быть я поступил очень глупо, когда решил слепить с этой рвотной пены бантик на его шляпе. Мне до сих пор стыдно, когда я вспоминаю этот случай… Улыбка Осаму помрачнела, его лицо приобрело задумчивость. «Опять откровенничает, — думал Акутагава, следя глазами за тем, как Дазай усаживается на пол и, чуть морщась, смотрит в экран телевизора. — Но даже для меня это редкость, слышать о его детстве. Но почему в любом из его рассказов в нем всегда фигурирует Чуя, я не понимаю…» Дазай, не подозревая о мыслях кохая, обложился со всех сторон бесчисленным количеством содержимого пакетов. Здесь была и лапша, много лапши, удон и онигири, две порции королевского бенто с разными морепродуктами, выпечка, четыре салата, мисо-суп в специальном контейнере, засахаренные бобы, печенье с шоколадной крошкой и кокосовой стружкой, омлет с семгой, кок с курицей и рисом, кацудон и тонкацу из свинины. Это был спецзаказ, но Дазаю, который съел меньше за всю свою жизнь, этого показалось до ужаса мало. Он словно пещерный гном чах над всей этой прелестью, сгорбившись и достав палочки для еды. — Знаешь, что я когда-то ел? Оно было очень, ну очень вкусным, — зажав сцепленные между собой палочки, Осаму с характерным звуком отсоединил их и первым делом принялся за кацудон. — Грибы с чили, имбирем и лапшой соба. Это не грибы шиитаке, намного вкуснее. Ты когда-нибудь ел блины с мороженым? Они заворачивают блин, заливают внутрь и поверх него всякие сиропы. Внутрь словно жемчужину кладут сладкое мороженое и посыпают сверху всякими вкусностями. Я готов был душу продать за эти лакомства, хотя и не люблю сладкое. Какой человек в мире будет без ума от сладкого, скажи? Разве что псих какой-то… Он принялся за котлету, подняв палочками самый большой кусок, и вцепился в неё зубами. — Эта свиная котлета просто восхитительна, и корочка такая хрустящая, — активно работая челюстью, Дазай извергал из себя разные сладострастные звуки. Когда он глотал, то незамедлительно начинал урчать, словно от внеземного удовольствия. — А ты чего на меня такими голодными глазами смотришь, м? Для кого я это все купил, наткнувшись на эгоистичного курьера. Эх, боже-боже, и почему всем всегда от меня нужны только деньги?! Продавцам, консультантам, проституткам… Ой, лишнее сболтнул, прости. Дазай не успел ничего понять, когда после своего извинения, Рюноскэ слишком близко подполз к нему, до этого лишь наблюдая, почти не мигая и не отвлекаясь на тихий звук включенного телевизора. В зале было темно, говорливый ящик был единственным источником света, он падал как раз на ту часть пола, где сидели эти двое. Акутагава прятал свои ладони в длиннющих рукавах своего черного вязаного свитера, что имел такую вязку, что длина доставала ему до середины бедер, а вырез под плечи был удивительно широким, так что одну из ключиц было видно. Его колени скользили по полу, одной рукой он коснулся лица Дазая, пока тот широко распахнутыми глазами смотрел на него, позволяя приблизится к себе. — Вы едите как свинья, — своим обычным холодным голосом сказал Акутагава, слизнув с уголка его губ крошку от кляра, — понятно, почему вы вцепились в эту свиную котлету. Почуяли близкое существо в этой еде? Дазай инстинктивно дернулся назад, когда Акутагава только приблизился к нему. Он внезапно почувствовал себя загнанным в угол, и это чувство несколько смутило его, если не испугало. — Да ладно? — едва промямлил он, пока Рюноскэ так же безэмоционально принялся за свою еду. — Шутишь верно, ну! Акутагава молчал, поедая лапшу, медленно втягивая её губами. — Нет, — не отрывая взгляд от телевизора, он продолжал неторопливо жевать, будто это было единственным важным его занятием. «Я монстров видел красивыми, любил тех, кого презирали. Но монстрами ли действительными были те, кого нещадно осуждали…» — Это они о чем, Дазай-сан? — Да без понятия. Дорама, пущенная по второсортному каналу вызывала больше сомнений, нежели симпатии, но смотреть новости или политические вести казалось еще более скучным. — Я тут подумал, — Дазай закончил с кацудоном и принялся за омлет, буквально в два укуса приговорив его своему желудку, — ты можешь никуда не идти, сегодня у тебя выходной. — Правда? — Рюноскэ недоверчиво покосился на него и потянулся пальцами к онигири. Это был рис, он всегда любил рис, поэтому смело начал кусать. Вкус ему понравился, он было захотел еще, когда его собственные пальцы перехватились двумя палочками, которые держал Дазай, мутненькими, явно задобренными от сытой еды глазками прожигая Рюноскэ взглядом. — Ты что это удумал, жадный ты пингвин. — Но я хочу еще риса, — пропустив мимо ушей непонятую им издевку с пингвином, Акутагава выдернул пальцы, вновь попытавшись взять желаемое. — Моё! — Только через Чуин труп. — Чего? Дазай не подпускал его к еде, вооружившись палочками, уж слишком ловко манипулируя ими. Дошло до того, что он начал вертеть их между пальцами, несколько раз больно ударяя кохая по фалангам. — Да я только один кусочек съел, хочу еще! — Акутагава защищался, пытаясь выдать это за нападение, чтобы сразу не словить поражение. — Ты себя в зеркало видел? — продолжал нападать Дазай. — Возьми бенто или мисо-суп, в них полно калорий, а на тебе кожа да кости. — Уж кто бы говорил! Вы в этом плане от меня недалеко ушли, Дазай-сан. — Но в итоге не на меня же наваливаются весом всего тела, верно, Акутагава-кун? На это заявление Рюноскэ покраснел, одновременно от смущения и злобы, что переплелись в нем букетом из самых противоречивых эмоций. С одной стороны он еще не играл с Дазаем в такие игры, но с другой тот наглым образом не подпускал его к еде, которую хоть и оплатил, но взял на двоих. — Хорошо, тогда давай сделаем так, — Дазай взял бутылку воды, сделал несколько глотков, с шумом прополоскав горло и рот, пока его кадык не дернулся. — Уф, и до чего же она соленая… Мы с тобой сыграем на это онигири. — На онигири? — Да! — улыбка Дазая стала шире. — Я отдам его тебе, если выиграешь. — Выиграю в чем? Гаденький смешок, что пронесся по гостиной, показался Акутагаве подозрительным, но его паника увеличилась, когда Осаму обхватил лицо двумя ладонями, мечтательно закатив глаза. — Если поцелуешь меня так, чтобы я сразу же завелся, я отдам тебе все, что пожелаешь, даже если ты захочешь съесть эту еду на мне. Но учти, тебе нужно будет хорошо постараться, меня не так-то легко сбить с толку, несмотря на то, что я мужчина. Ну как, примешь такой вызов? «Неужели с кацудона не выпарился алкоголь? — чуть скривившись в лице, думал Акутагава, потому что знал, что соус для этого блюда готовят либо с добавлением сакэ, либо белым вином, что выпаривается в процессе жарки. — Какого черта он вцепился в это онигири, он же не любит рис…» Дазай веселым взглядом смотрел на него, чуть прочистив место перед собой, чтобы в случае согласия, Акутагаве ничего не мешало сократить между ними расстояние. Гостиная наполнялась лишь тихими звуками скучной дорамы, светом от горящего телевизора и тенями, что отбрасывали на стены предметы в комнате. Осаму хорошо помнил, что тут происходило в последний раз, потому что зеркало было на месте, стояло за его спиной, отражая то, что было в зоне видимости. Он находил удовольствие в том, как видел плохо скрытую задумчивость на лице Рюноскэ, и улыбался, потому что понимал, насколько глупым было их соревнование. Дазай так сильно размяк от этой беседы и вкусной еды, что ему хотелось поглубже спрятаться во всем том прекрасном, что окружало его. Он никогда бы не подумал, что когда-нибудь под утро он будет так просто испытывать голод, а не боли в желудке, что будет есть вкусную еду и наслаждаться компанией кохая, что приоделся совсем не по сезону, учитывая, что под этим свитером на нем было лишь нижнее белье, хотя Дазай и не знал, что вначале Акутагава вообще думал не надевать его, так как стесняться было уже нечего. Но вот Дазай по квартире голым не ходил, после ванны сразу же оделся, вновь пряча тело. Сам Рюноскэ недоумевал с того количества рубцов и шрамов, что он видел на нем, полагая, что это следы от безуспешных попыток неудачного самоубийства. Акутагава не знал, что Дазай не любил кровь и никогда не резался, только случайно ранился, когда его задевало, но чтобы пырнуть себя по венам… Об этом и речи быть не могло, он считал это недопустимым, даже для такого человека, как он. — Хорошо, — Рюноскэ коротко кивнул, принимая условия бессмысленной игры. — Но если выиграю, то и сегодняшний вечер вы проведете со мной. В голове Дазая забился неясный сигнал тревоги, но он быстро успокоил себя тем, что не проиграет, тем более такому зеленому юноше, с которым сам же и спал, зная, что тот стыдится всего, что связано с такой интимной игрой. — Договорились, — предвкушая быструю победу, Дазай упирался ладонями в пол, держа их на уровне бедер. — Ты можешь подойти ко мне, Акутагава-кун. «Не называйте меня так, будто я мальчишка, — послав мысленные проклятия, Рюноскэ приблизился к Дазаю, положив руку на его щеку. — Еще до нашей встречи я давно перестал быть обычным мальчиком…» Стараясь не сильно втягиваться в свои воспоминания, Рюноскэ сосредоточился на том, что было сейчас перед ним. Осаму смотрел на него с ожиданием, не скрывая такого очевидного для него веселья, а вот для Акутагавы, кажется, померкли все краски, хотя выглядел он весьма уверенно. Без каких-либо слов он попытался как можно мягче коснуться своими губами чужих губ и сделал это так осторожно, что Дазай почувствовал себя каким-то до ужаса хрупким, ибо Рюноскэ всегда, всегда боялся касаться его, даже когда сам этого страстно хотел. Боялся, и страх его перевешивал желание, он мог лежать неподвижной куклой, лишь голос выдавал его реакцию на внешние касания. — Тебе не нужно так бояться, — Дазай мягко улыбнулся, но не отнимал рук от пола, предоставив полный контроль впервые не себе. — Просто делай то, что хочется. Ну же, смелее… А чего хотелось Рюноскэ? Он и сам не знал, потому что ему было так непривычно чувствовать эти неестественные для него эмоции, что сильно беспокоили его разум, тело, душу. Они вынуждали его размякать, словно мякоть белого хлеба в молоке, растворятся на бесчисленные молекулы, и при этом впитывать в себя всё, что его окружало. Волосы Дазая как всегда пахли чем-то сладким, в них было приятно зарываться лицом, вплетать в них пальцы. Они были мягкими, что удивляло, и легко пропускались сквозь пальцы, что удивляло не меньше, поскольку иногда волосы Осаму выглядели так, будто и не знали, что такое расческа. В его голове часто была пыль и мусор, в буквальном смысле, потому что он падал неизвестно где и непонятно что взрывал, возвращаясь побитым и с осколками стекла и камней в волосах. Но когда он приводил себя в порядок, умывался и долго плескал лицо водой, мыл волосы, никогда не пользуясь феном, а вытирал свои волосы полотенцем, иногда засыпая вместе с ним, а утром, когда смотрел в зеркало, то видел нечто такое, что ему казалось, будто в него ударила молния, только искр на кончиках не хватало. Приходя на работу с вороньим гнездом, нисколько этого не смущался, хоть и постоянно приглаживал волосы, пытаясь унять буйную шевелюру. А вечером, с печальным лицом опять куда-то уходил, и вновь повторялся проклятый для него цикл, он опять смывал с лица кровь, вычесывал из волос мусор, засыпал с теплым полотенцем на голове… — Я не думаю, что у меня получится сделать вам хорошо, — тихо проговорил Рюноскэ, сглотнув тяжелый ком в горле. — Но тогда я хотя бы сделаю хорошо себе, раз вы впервые так покорны… Дазай не успел спросить, когда почувствовал чужую руку на своей груди, пальцы которой немного сжались, но Рюноскэ так и не решился откровенней сжать её, тем более, что он был ужасно близко от интимного местечка, и ему жутко хотелось поцеловать, но мешала ткань одежды, и он ограничился тем, что начал просто плавно двигать ладонью, оглаживая и чуть сминая выбранный им участок тела. Он все еще боялся сделать что-то не так, но собственные желания впервые пересиливали, быть может из-за того, что он хотел выиграть этот глупый спор, и явно не из-за награды. Настоящая награда ожидала его в процессе, от которого он постепенно пьянел, как и сам Осаму, что, расслабившись, позволил себе медленно падать спиной назад, и Рюноскэ, почувствовав это движение, сам немного навалился на него, садясь на чужие бедра. Когда Дазай лег на спину, чуть склонив голову и с улыбкой посмотрел на Акутагаву, тот засмущался, поджав губы, и сделал такое милое лицо, что одна часть тела Осаму невольно дернулась, но он сдержал этот внезапный порыв, помня о том, что может быть пассивным, но это не должно привести его к поражению. Рюноскэ медленно склонился над ним, немного облизав и прикусив зубами подбородок, затем же языком спустился вниз к шее, и мягко всосал кожу на ней, не сильно, чтобы не оставить следов. Он не знал, понравится ли это Дазаю, поэтому не стал спрашивать, а просто проигнорировал, решив зализывать кожу в тех местах, где чуть сильнее положенного втягивал её губами. «Это своеобразная игра, — тяжело дыша, думал Осаму, чуть выгнувшись и смотря на свое отражение в зеркале. — И я впервые хочу проиграть…» Отражение, что ловило в себе бесчисленные тени, показывало ему его собственное лицо, красное от возбуждения и частого дыхания, а так же юношу, что ужасно низко склонившись над ним, расстегнул ему рубашку и начал уже более откровенно облизывать, грудь, пока живот Дазая вздымался от неровного и даже нервного дыхания. Дорама, что показывали по телевизору, почему-то играла черно-белым кинофильмом, и Дазай с какими-то неясными чувствами смотрел на экран, видя, как один из главных героев утопал в море, и красивые руки с тонкими пальцами утешали его, гладя по лицу. Это была девушка и в какой-то момент она повернула голову, Дазай поймал её взгляд. Она улыбалась, прижимая любимого к груди. Осаму перехватил плечи Рюноскэ и резко перевернул, подмяв его под себя. Его тяжелое дыхание выдавало в нем нетерпеливость. Вклиниваясь меж раздвинутыми ногами, Осаму больным взглядом смотрел в чужие глаза, что словно черная пропасть завлекали и манили его, обещая что-то, что вынудит себя потерять. «Как сама смерть, — думал он, почти не мигая и широко распахивая глаза. — Словно то, что я так долго искал…» Он уже и не помнил, сколько раз за эту ночь они занимались любовью, но постоянно чувствовал, что хочет еще, что ему мало, что он молод и может еще, еще и еще, пока не потеряет сознание, пока не задохнется посреди очередной кульминации, к которой его доведет этот хмурый юноша с глазами цвета черного алмаза, который, несмотря на всю свою зажатость, мог стонать так бесстыдно и так громко, что не каждая женщина бы так сумела. Насколько ему могло быть хорошо от этой любви, где находятся его тайные пределы… Его оставалось только любить, и любить сильнее, пока не остановиться сердце, пока горло не сдавят хрипы, потому что… — Почему тебе не больно, Рюноскэ?.. — Потому что это вы… Любить мужчину, будучи таким же, казалось настолько бессмысленным, что иногда доводило до слез. Их тела казались такими неподходящими, хотя имели одинаковую природу. Но, чувствуя мягкость кожи под пальцами, вести ласковые скользкие движения, чувствуя отдачу, реакцию на это касание, и… чувствовать чужое тело гораздо глубже любого дозволенного, пьянея от того, как смыкаются звенья, как вожделение одного втягивает еще более сильное желание, приводящее к одному из самых греховных падений, которое можно было вообразить. И Дазай спрашивал себя, не этот ли юноша встретился ему, чтобы скрасить его темные дни, чтобы проводя с ним время можно было забыть себя, успокоить свое сердце… «Как любовь, что слившись воедино, испробовала на себе тоску увядшего мира…» — Это потеря… — бессвязно прошептал Дазай, стягивая с Рюноскэ нижнее белье, пока резинка уже была на середине бедер. — Разум совсем потерял… Что ж, пусть так… Он был готов зайти дальше, целуя его, когда неожиданно телевизор с резким рваным звуком погас и во внезапно образовавшейся темноте Осаму в испуге отстранился, повернув голову в сторону монитора. — Что это? — едва слышно прошептал он, когда почувствовал теплую ладонь на своем лице. — Почему ты остановился, Оба-кун? «Что?» Осаму задержал дыхание. Рюноскэ он никогда этого имени не говорил, он не мог вот запросто произнести его… Ноги оплели его талию сильнее, прижимая к себе, и Дазай с тяжелым дыханием никак не решался опустить взгляд вниз, его лицо гладила уже вторая рука, с тихим смехом и приложенным усилием пытаясь повернуть его голову на себя. — Оба, — влажный язык скользнул по шее, зубы несильно сжались на кадыке, — ну же, Оба, я хочу еще… Дазай задрожал всем телом, никак не решаясь опустить глаза вниз. Он уже понял, что это может быть его очередное помутнение, но если это не оно, тогда как Акутагава может звать его именем, которое даже никогда не слышал… В темноте Осаму не мог разобрать даже теней, что мрачными отблесками падали на стены, и сердце, отдающее частые и нервные удары, казалось, подступало к глотке. Ему казалось, что в этой тьме невидимое зло оплетает его, скользит по коже, словно спрут, этот монстр из глубин морей и океанов. Когда-то он видел очень старый рисунок того, как щупальца этой твари изнасиловали молодую девушку, и, слишком сильно впечатлившись, через несколько лет нарисовал свой вариант, только «своему» спруту он отдал не девушку, а юношу, сделав его лицо настолько красивым, что не удержался и вместо закрытых глаз, как планировал сначала, повернул его взгляд в сторону того, кто будет смотреть на рисунок. И сейчас лицо юноши всплыло в его памяти, как и собственные глаза, что много лет тому назад дрожали от невероятного стыда и страха… Оба-чан, не двигайся, мы сделаем тебе хорошо…

Ты такой хороший мальчик, полежи спокойно…

Я хочу задрать ему юкату, хочу посмотреть, похож ли он «там» хоть немного на мужчину…

Только никому не говори, хорошо? Это будет нашей тайной…

От страха он сильно зажмурил глаза, чувствуя, как «тот самый» день скользит у него под кожей, ядовитой змеей прожигая разум. Бесстыдные движения и бессовестный смех, которые повлекли за собой такой страшный позор, превратив те несколько часов в самую постыдную тайну, в самый большой страх. И помочь некому, вся семья в другом конце дома. Даже закричать было страшно… — Ё-чан?.. — Не называй меня так, бесстыдная свинья! — вцепившись руками в горло, Дазай сжал зубы, прислонившись лбом к другому лбу. — Я убью тебя, убью! Его крики встретила лишь тишина, разбавленная тяжелыми хрипами того, кто яростно вцепился в шею, сдавливая её… — А сможешь ли? — несмотря на то, что горло сжимали, другие губы легко изрекли из себя слова. — Ты даже себя. Убить. Не можешь. Дазай распахнул глаза и оцепенел. С нескрываемым превосходством в него впился взгляд цвета неограненного изумрудного камня, и длинные волосы, что будто темные лианы расползлись по обе стороны от лица, терялись в темно-зеленой траве, пока непроглядная ночь сжирала любой источник света, которого в этом месте и быть не могло. — Кто… — Осаму не мигая смотрел в зеркало чужих глаз, видя свое испуганное и побледневшее лицо. — Кто ты, что ты такое… Руки обняли его крепче, царапая пальцами лопатки. — Я, — приблизившись к его уху, голос казался хриплым, но совсем мягким. — Смерть твоя… Дазай задрожал, пальцы сжались на его теле сильнее. Тело, лежавшее под ним, белело в темноте, так светла была кожа… обнаженная кожа, без единого клочка одежды. Чужая грудь вздымалась под нечастыми вдохами, касаясь его собственной, длинные ноги сжимались вокруг талии и он видел лицо, лишь часть лица, что не было спрятано темнотой. Оно было красивым, оно не было пугающим. Мягкий зеленый блеск в глазах успокаивал, Осаму постепенно переставал вздрагивать, его мягко, даже завлекающе обнимали. Неожиданно руки безвольно съехали с его плеч, раскинувшись в разные стороны, голова чуть откинулась назад, звук ускоренного дыхания врезался ему в уши, чужие бедра двинулись ему на встречу. «Я… твоя…» Между этим повторяющимся эхо совсем не было слышно слова «смерть», и Дазай, чувствуя непонятный и очень резкий порыв, впился губами в бледную кожу, чувствуя её сладкий запах и такой же вкус. Его зубы сильно смыкались, он будто пытался оторвать часть плоти, так сильно он целовал, а когда нашел губы, стал жадно их кусать, просовывать руки под поясницу, поднимая тело на себя, пока сам сидел на коленях. Его пальцы оставляли лиловые следы на ребрах, ногти безумно больно царапали кожу, до крови, от чего его пальцы покраснели, и он бездумно прикасался ими к чужому лицу, зная какие следы оставит… «Что ты такое?..» Он смотрел, видя в отражении других глаз свое измученное грустное лицо, и чувствовал свой взгляд, что пылал нежностью и одновременно нестерпимой похотью, пропастью где-то глубоко на дне душевных терзаний. Смотрел и чувствовал, что он может всё, что ему никто не перечит, что его собственное дно вытягивают, а взамен позволяют завлечься в совсем другое, в чужом теле, в чужом сердце. И волосы так мягко пахли, словно зимние цветы… Но у зимы нет своих цветов, есть лишь запах замершей воды, и спрятанной под шапками снега алой рябины… «Дазай-сан!» Отдаленное эхо стало звать его сильнее, пока он прижимал к себе чужое тело, что было очень теплым, даже теплее, чем он сам, и сладкий запах сводил его с ума. — Прильни к моей груди, Оба… Он послушался, оставляя жадные поцелуи на мягкой груди, которую мог сжать в ладони, которая возбуждала его, пока другое тело выгибалось в пояснице, скользя пальцами по его затылку, вдавливая их в кожу головы и оттягивая пряди, слишком болезненно цепляясь за них, не желая так просто пропускать через пальцы. — Оба, Оба, Оба… «Очнись, Дазай!» — Тебя ведь звали Оба с самого начала, верно? — другой мягкий голос своим шепотом заглушал становящееся все более громким странное эхо, что разносилось где-то вблизи. — Это имя тебе принадлежит, а вот ты ему — нет. Зачем надел на себя чужую маску, если не в силах вынести это бремя… Ты должен был умереть, Ё-чан… «Замолчи, — кусая и посасывая грудь, зрачки Осаму расширялись всё сильнее, — это я убью тебя, Shinigami…» Его глаза начало жечь, кровь на языке обжигала рот и губы, он давился этой кровью, поскольку впился зубами в шею, чувствуя невероятную жажду, будто оголодавший зверь. Белая кожа покрылась алыми струйками, пальцы обоих терялись среди кровавого кошмара, и в момент, когда челюсть Дазая разомкнулась, и он поднял голову, то понял, что в его рту плескается настоящий ад, а тело, что лежало под ним, было изуродовано его „лаской“, сверкая отметинами, царапинами, и брешами, потому что он откусывал кожу с мясом. Но весь этот вид так сильно возбудил его, тело, что он изуродовал, было таким прекрасным, словно он видит самого себя, такого, каким и представлял, искалеченным и убогим, но неизменно прекрасным, как рваные розы, которые он так любил и которые же сам изрезал. Словно видел себя со стороны, но это было не его тело. „Другой“ он, проживший совсем иную жизнь. Или все еще живущий ею, еще дышащий тем же воздухом, взглядами касаясь того же солнца, что светит не для всех, а для каждого, для них обоих. Два разных взгляда, и одно солнце над землей… — Мой… — Моя… — …прекрасная погибель… — одновременно сказали оба, и глаза Дазая налились кровью. «Это я убью тебя за то, что не убила меня раньше…» Он вцепился зубами в мышцы в горле, с ненавистью сдавливая челюсть, переходя ниже, к плечу, такому бледному, но уже успевшим заалеть, плечу. Ему не отвечали, ему все позволяли, и он мстил, мстил себе же через другое тело, которое хотел разорвать, будто оно было причиной всех его бед. И внезапно он понял, почему холоднее той кожи, которую опалял жестокими кровавыми поцелуями. Дазай отстранился, приблизив свое лицо к другому лицу, слушая неторопливое дыхание, тепло которого чувствовали его губы. Он всматривался в блеск других глаз и видел, что вместо своего отражения там расплывается черная тень, красивая тень, формой напоминающая человека выходящего из ночного тумана. Этой тенью был он, это была его сущность, сотканная из чувств, из любви, из ненависти. А тело, что лежало под ним, в какой-то степени принадлежало ему, но внешний мир сжигал его, и сущность страдала, разъедая себя постоянным страхом и слепой надеждой. — Я… — Дазай пытался обнять себя, но его руки проходили сквозь тень, теряясь где-то в её черных глубинах. — Почему мое настоящее тело не со мной, почему такое чудовище как я… Где мое сердце, я так пуст внутри, что разрываю себя снаружи… Он распахнул глаза, смотря на истерзанное тело под собой, которое было таким красивым, которое вмещало на своей коже столько рубцов и ссадин. На мгновение Дазай остановил свой взгляд. Его глаза уловили какие-то черные полосы на запястьях, тонкие, черного цвета. Он поднял одну из ладоней своей рукой и всмотрелся. — Буквы?.. — видя знакомое письмо, Осаму прочел несколько слов, что извилистой змеей тянулись по всей длине кисти, оплетая её. — Это… стихи?.. Осаму ослаб, роняя из своей ладони запястье, и повалился вперед, чувствуя, как левая сторона лица столкнулась с землей. Он едва разлепил глаза, видя другое лицо, его правую часть. Глаза были закрыты, он больше не видел своего отражения в глубине морского дна чужого взгляда.

«Amor, ut lacrima, ab oculo oritur, in cor cadit...»

***

— Дазай-сан!!! Осаму с болезненным полувыдохом распахнул глаза, видя над собой встревоженное лицо и чувствуя, что ему не один раз прилетело по щеке. Он первым делом задержал взгляд на черных глазах и понял, что вновь пережил очередной бред. — Меня снова накрыло? — обеспокоенно спросил он, присматриваясь к встревоженному взгляду Рюноскэ. — Я сделал тебе больно? — Вы внезапно повалились на меня и начали что-то бессвязно говорить, я не понял что, но вас начало трясти и я испугался, как бы не эпилепсия, или еще чего… — Эпилепсия? — нервно вскрикнул Дазай, трогая себя между ног. — Я же не описался, правда? Ну, скажи мне, что нет! — Да нет же! — грубо рыкнул Рюноскэ, беспокойно гладя его по лицу. — Но вам действительно стало плохо. — А почему телевизор выключен? Акутагава сперва не понял вопрос, но затем повернул голову в сторону давно притихшего ящика. — Вы же сами его выключили, когда мы начали наш… спор. Дазай ничего не ответил, угрюмо пряча взгляд. В голове разносились звуки, словно кто-то сбросил трубку, и идут частые гудки. Мафиози тяжело задышал, но, помня о том, что сейчас он не один, попытался придать своему виду большую уверенность. — Вы ведь снова это видели, да? — осторожно прикоснувшись к его плечу, Рюноскэ уверенно посмотрел ему в глаза. — Видел что? — так и не сумев придать своему голосу уверенность или хотя бы меньшую дрожь, Дазай просто тихо шептал, что Акутагава едва различал звуки, лишь угадывая смысл не до конца произнесенных слов. — Тот… монстр, верно? То, что так сильно тревожит вас. И вы шептали имя… — Глупости, — отмахнулся Дазай, поднимаясь, — разве что только твое, хотя ты и сам слышал. На пошатывающихся ногах он кое-как добрел до ванной, чувствуя взгляд, что прожигал ему спину. Рюноскэ продолжал сидеть на коленях, готовый подорваться в любую минуту, если Дазай упадет или его начнет слишком сильно шатать. Видно было, что тот в неком шоке, испуге, непонимании, и все равно молчит о том, что с ним происходит. Акутагаву мало интересовало даже то, если бы это был психоз или безумие, в состояние которого Осаму впадал все чаще и чаще, нет. Его волновало больше то, что тот впадал в бред, и будучи в такие моменты с кем-то еще, был защищен, а вот если бы он остался один… Ведь Рюноскэ видел, когда Дазай только-только начал метаться, что тот задыхался, плакал, царапал руками пол, будто кто-то убивал его, только внутри, там, где Расёмон не может достать и искромсать причину его страха, гнева и ненависти. Всё выглядело так, он подвергся какому-то нападению, потому что напрочь не управлял собой. Рюноскэ не знал, что делать, Дазай должен был привести его к источнику этого кошмара, дабы он остался с ним один на один. И тогда… — Аргх! Едва дверь за Осаму закрылась, как он повалился на пол, чувствуя боль во всем теле и понимая, что перед глазами расплывается гораздо сильнее, чем когда он едва добрел до ванной, все боясь, что Рюноскэ последует за ним. Но тот остался, на превеликую удачу, и не пошел следом, за что Осаму был мысленно ему благодарен. Он уперся ладонями в пол, пытаясь отдышаться, и закрыл глаза. «Что это было? — паника сильнее подступала к горлу, мешая нормально дышать. — Ведь никогда же, чтобы так сильно… Напоминает сны с Грелом, такие же, словно явь… Чье имя я призывал, если Рю говорит, что я звал кого-то, и не его…» Дазай резко приложил ладонь к правому глазу, чувствуя, как тот неимоверно жжет. Он и в гостиной этой чувствовал, но думал, что от слез или соринка какая-нибудь попала, но сейчас глаз горел так, словно еже жгли перекисью. — Это переходит всякие границы, — Дазай пытался оправдать свой страх, но никак не получалось, — словно я и правда за демоном гоняюсь, и он мне мстит за потревоженный покой… или того хуже — призраком. Но… Почему я вообще веду эту охоту?.. Тут он начал напрягать память, но все важные моменты будто напрочь стерлись с его воспоминаний, он только и видел изувеченного кем-то Чую, то, как он уносил его, как с неимоверной болью ему заживляли раны, потому что была прострелена лопатка, и вмешательством обычных врачей он бы не пошел так быстро на поправку, на что Дазай вынужден был просить Мори о встрече с „тем самым“ эспером», что согласился исцелить мафиози. Это и была причина, почему кости Чуи так быстро и хорошо срослись, но из-за плохого здоровья он вынужден был посещать больницу, на этом настаивал сам Осаму, и в итоге именно из-за того, что Чую выпустили наружу, на него напали, причем этого никто не ожидал, даже Дазай. А потом все превратилось в какой-то безумный кошмар, в котором эспер почувствовал некую игру, словно кто-то вел с ним партию на шахматной доске и побеждал. А вот кто был его противником, Осаму не знал, но понимал, нет, он хотел верить, что не играет сам с собой, иначе… — Больно! — зашипел Осаму и сильнее прижал ладонь к глазу, будто таким образом пытаясь его защитить. — Черт возьми, почему он так горит?! Это отвлекало от размышлений, это не давало думать. Однако это видение, в которое он, несомненно, погрузился, и… опять все забыл, он ничего не помнил из того, что видел! — Почему это со мной происходит, почему, почему, почему… Начав тихо хныкать, он краем уха слышал, как с крана упала капелька воды, и звук падения разбавился с его тихим плачем. Рука, что прижималась к глазу, стала липкой и скользкой, и что-то странное Осаму нашел в этом. Соленый запах, эта отвратительная вонючая соль, очень тяжелый запах, что он почувствовал. — Наверное, нужно умыть себя, не выйду же я таким, хотя и сам хорош, — немного приходя в себя, Дазай мысленно отругал себя. — Хнычу тут, как какой-то мальчишка, еще и в ванне спрятался. Знаешь, Рю, я все чаще думаю, что это ты должен вставлять мне, а не я тебе, поскольку за последние сутки я падал на колени чаще, чем ты становился ими передо мной… Его пальцы вжались в раковину, он выпрямился и посмотрел в зеркало. — Дурак, — поджав губы, Осаму тихо выдохнул, — свет же не включен, идиот… Нащупав рукой выключатель, уже успев запомнить, где именно он находился, он подождал с секунду, когда заработает дешевая лампочка и наконец-то подарит ему свет. Он и правда зажегся, Осаму хмурым взглядом смотрел в пол, не заметив, что с белой раковины под его пальцами начали стекать тонкие извилистые полоски влаги темного цвета, потому что его пальцы были перепачканы в ней. — Я должен взять себя в руки, — как заведенный повторял Осаму, сильно жмурясь. — Иначе нам всем конец. Медленно подняв веки, он задумался еще о чем-то, и как бы невзначай бросил на себя ни к чему не принуждающий взгляд в отражающую поверхность зеркала, что была прямо перед ним. Свет над ним немного мерцал, всего пару секунд, но затем перестал, больше не создавая звук, будто стая мошек наткнулась на электрическое соединение… Сначала Осаму не понял, в первый раз посмотрев на себя, и не узнав лица, что видит. Левая часть лица была обычной, как и всегда, такая же кожа, знакомая ему, потому что он всегда ходил белый как смерть. Но сейчас, когда он медленно посмотрел на свою правую руку, что была красной, и так же медленно вернул взгляд на свое лицо, то увидел, что вся правая часть лица была в крови, кровь шла с правого глаза, который… изменил свой цвет. Дазай, похолодев всем телом, начал впадать в панику, он не понимал, что происходит. В груди сжался лед, дыхание напрочь прервало известный ему цикл вдохов и выдохов, его начало дергать, лицо скривилось в непонятных, но ужасных эмоциях. «Что, не можешь найти объяснений, Дазай-кун?» — Да какого же черта! — Дазай с нескрываемым ужасом рассматривал свой глаз, понимая, что тот действительно изменил цвет, но при этом всем он не потерял зрение, не чувствовал боли, никаких затруднений в движении глазного яблока не было. Радужка коверкала в себе два оттенка, но сильнее всего выделялся мутный цвет темно-зеленой гнили, грязный и неприятный оттенок которой он ловил своим взглядом. — Невозможно… Последним, что грубо могло соприкасаться с его глазами, были те странные капли крови из обсерватории, когда он подумал, что на него напали. После этого глаз действительно некоторое время болел, но затем перестал, а после того, что он увидел в гостиной… Если бы Осаму не впал в такой отчаянный страх, то вспомнил бы о том, как его собственную кровь использовали в эксперименте обнуления, и что есть эсперы, в жилах которых течет настоящий яд, никакого вреда им не причиняющий, как и огонь, что извергает дракон, но сам же в нем никогда не воспылает, в отличие от человека, по глупости сгоревший в языках пламени… — Кто ты, кто ты, кто ты! — нещадно ударяя по зеркалу, у Дазая перехватывало дыхание. — Почему я чувствую, что знаю тебя… Но даже призраки так не пугают, даже они не могут быть столь жестоки! А-ах… Медленно съезжая вниз он присел на колени, не зная, куда себя деть. — Почему он кровит?.. Почему он стал таким?.. Я превратился в монстра, или схожу с ума… Рюноскэ, Чуя… Нет, они не должны видеть меня таким! Он дернулся всем телом вперед, громко распахивая шкафчики и ища то, что могло бы тут быть. Есть! Бинты, которые он с глупости оставил в прошлый раз действительно были, Акутагава их не убирал… — Они не увидят меня таким, не увидят! — быстро и неразборчиво шепча это, Дазай аккуратно, насколько мог, дрожащими пальцами перевязывал себе голову, пряча правый глаз за полоской белого бинта, до этого ополоснув лицо и глаза, смывая кровь. «Понятно, почему глаз так жег и щипал, из-за крови же, но почему она шла? Ведь на этот глаз все равно хорошо вижу, откуда же возможное повреждение…» Он смотрел на себя в зеркало и не узнавал, пытаясь спрятать то уродство, каким стал теперь его глаз. Это казалось невозможным, но это было в реальности. Никаких ответов, даже ничего не предполагал. — Может меня отравили, или что-то задействовали против меня… — смотря на себя в зеркало, Дазай лишь одним глазом наблюдал за своими эмоциями. — Я падал в городе, меня могли чем-то подпоить, или же наткнулся на кого-то со способностью… Нет, что за глупости. Я же Антиодаренный меня невозможно никакой способностью задеть или победить. Невозможно, никогда возможным не было… Губы Осаму дернулись, он пытался унять дрожь в руках, начав обнимать себя, пытаясь найти в этом хоть каплю утешения. От ужасного незнания происходящего он сходил с ума, но что действительно его пугало, так это то, что впервые он почувствовал, что ввязался в нечто такое, во что встревать не следовало бы никогда, словно кто-то вернул из его прошлого тех демонов, что он отчаянно скрывал. Но что хуже всего: Дазаю мерещилось, что его бинты, которые он так долго носил, в итоге станут саваном не только для него одного, ради чего он и натягивал их, чтобы всегда быть готовым к встрече с тем, что единственное способно его уничтожить…