Сияние диких роз

Никто еще так жестоко не умирал от правды, как он…

Согласно настоящей сказке братьев Гримм, прежде чем поцеловать запертую в башне девушку прошло много лет, и было это уже после смерти многих. Принц, забыв о своем мужском достоинстве, обесчестил красавицу, после чего она, еще пребывая во сне, родила ему двоих детей, двойню, что спасли её, высосав из пальца тот самый отравленный шип. Жестокая правда, как и то, что настоящие сказки подобны заколдованному кругу, проклятому кругу, таинственному, словно чащи лесов, откуда и пришли, навеянные невидимыми силами одиноким путникам… Король, собравший от девушки «цветы любви», и дети, которые её спасли. Это сумасшествие спасло ей жизнь, ведь, не найди её король, не появились бы у неё дети, а если бы мальчик случайно не потерял налитую молоком грудь, то, не ища её не нашел бы и пальца, случайно приняв его не за то, что искал. Проклятый сон девушки был бы вечен, если бы не события, от которых мы с брезгливостью отвернули бы взгляд… — Есть такая история, Оба-чан, — этот тихий шепот у самого уха завораживал, убаюкивал и… убивал. — Когда-то давно, мужчина, ищущий себе жену, поглумился над многими женщинами, пытаясь отыскать в их боли отсутствие бреши, чтобы вконец погубить, но все умирали. Он чувствовал, что его придерживают, как и чувствовал тепло исходящее откуда-то извне, потому что он сам внутри был холодным, а бледное лицо никак не могло согреться, хотя чужая щека все же прижималась к одной из сторон. — Он искал так долго, потому что хотел сильных детей, непобедимых детей, которыми бы гордился, которые бы могли ему служить. И вот в один такой день ему посчастливилось найти то, что он так долго искал. Женщина, с белыми, словно снег, волосами, как и у него самого, и зелеными, ярко полыхающими глазами. Его же глаза давно утонули в море цвета крови, но когда-то, Оба, поверь, этот мальчик тоже был зеленоглазым, а волосы были седыми, как у несчастного старца. Они побелели, потому что он знал свое будущее, что готовилось сделать из него непобедимого монстра, и приближенных его, и детей тоже. И он отбросил себя как ребенка, и более не вспоминал о юношеской невинности… Что-то рядом с ним зашевелилось, он слышал не только свое, но и чужое дыхание, но не то, что обжигало ему ухо. Это был кто-то другой, кто хрипло дышал, тот, чьи губы покрылись корочкой засохшей крови, а тело болело от многочисленных ран. — Они живы, Оба-чан, — будто удовлетворяя его любопытство, ответил чужой голос. — Они будут живы, их тела не мертвы, но вот разум им будешь возвращать ты. На что ты готов пойти, чтобы исправить последствия своего предательства, ведь нельзя же бросать в огонь собственной ненависти тех, кто был добр к тебе столько лет… «Я давно уже не слышал, чтобы ко мне обращались этим именем, — единственное, что подумал он, и нехотя, но открыл глаза. Кровавая луна слепила его, а снежинки, что падали сверху, путались в волосах, чужих волосах, что рассыпались на его груди. Он потянул руку, чтобы прикоснутся к ним, и вплел пальцы в прядку, на что ему ответили миролюбивым взглядом…» — А ведь так громко кричал, что тебе отрубили руку, — беря правую ладонь в свою, потемневшие пальцы мягко приблизили к своим губам, поцеловав эти кровавые руки. — Видишь, все хорошо. Ты так измучен, что даже сейчас просто быть рядом с тобой и успокаивать, кажется мне самым великим милосердием, которое только и можно проявить, потому что твои мысли пропитаны таким горем, что даже вселенная может услышать твой немой зов о помощи. Как там говорилось в Библии? «Бойтесь обиженных и отверженных, потому что они будут просить о помощи, и я помогу…» Можно ли сказать, что я помогаю тебе? Если и так, то только потому, что ты вот такой, и другие люди вряд ли познают твою настоящую суть. А вот я её вижу слишком отчетливо. Я чувствую тебя, потому что ты как открытая книга, с пропитанными слезами страницами, на которых размылись чернила, но ты каждый раз наносишь поверх размытых букв новые, тем самым повторяя всю эту боль. Какой смысл ты в этом ищешь, Ёдзо? Он не отвечал, помутненными глазами смотря в другие, что расплывались у него на сетчатке, но было так спокойно, что он был готов остаться в таком положении навсегда. Что-то согревало его, что-то говорило с ним, что-то… любило его, потому что иначе эту близость не назовешь. Он, жестокий и обесчещенный, но ранимый и отверженный, невинный и ужасно виновный. — Пора просыпаться, Ё-чан, — шепот сильнее касался его уха, — пора, наконец, очнуться от этого сна… А каким был его сон? Будто усыпанные снегом поля, или же темные леса, но под тем же зимним чудом, что покрывает собой всё, вгоняя и цветы и травы в многомесячную дремоту. Лес его одиночества спал, усыпанный белой печалью, и лишь редкие порывы ветра сбрасывали с сухих ветвей шапки сухого снега, что спадал с их поверхности как тополиный пух, еще некоторое время летая в пространстве, наполненным лишь тишиной. В его лесу не было живых существ, кроме него самого. Этот лес шел корнями в его тело, откуда, собственно, и начал расти, а цветы в летные ночи покрывались росой его слез, потому что он плакал не переставая, и молился шепотом, наперед зная, что этот шепот никто не услышит… Он бы и смирился, навечно погрязнув в этой холодной тишине, если бы его настойчиво не тормошили. Чья-то теплая рука, касаясь его лица, всё приводила и приводила в чувство, не давая вконец утонуть в этой беспощадной глубине. — Пора просыпаться, — прикоснувшись к его лицу своим, кожа почувствовала движение. Об него потерлись, как кошки обычно ластятся к любимым хозяевам, — если хочешь услышать конец сказки… я буду ждать тебя, я ни о чем не жалею, потому что… мы похожи с тобой. Но, зная, что ты слышал от меня совсем иные слова, об этих ты не вспомнишь, как и твои друзья, которые умирали на моих руках, потому что годами сбегали от своего прошлого, и так получилось, что лишь столкнувшись со мной, вновь посмотрели в зеркало своих разбитых надежд, и это их погубило. В чем же смелость, Ёдзо? Человек, переживший страшную боль, умер, и на его место встал другой, такой же, но немного иной. Ты раскрошил себя, постоянно стирая предыдущий вариант, и обезумел, потому что уже не можешь понять, кто ты такой. Я могу сказать тебе кто ты, только если ты примешь себя, того себя, что среди пепелища держал за руку своего мертвого, но спасшего тебя отца… Или же была другая рука, принадлежавшая тому, чье имя ты украл, несчастный мальчишка… Эти последние слова он запомнил настолько хорошо, что, очнувшись, Дазай, не вспоминая ни о ком из павших той ночью, чувствами стремился к тому, чтобы услышать конец сказки, любой ценой вернув себе тот шепот, что вел его через этот темный лес. Он очнулся, открыл глаза и больше не спал. Его тело было тяжелым, и холод сковывал глаза, но он больше не спал. Ему было ради чего жить, он это чувствовал. Мысленно разделив ту жестокость, что причинили ему, с милосердием, что к нему проявили, Дазай, находя все это в одном лице, понимал, что тот, кто причинил ему столько боли, просил за это прощение, потому что он, Осаму, был… невиновен в его глазах…

***

Я чувствую, как на город надвигается ночь. Ни одна машина не собьет меня в этом потоке тел, влага дождя не скользнет каплей по моей бледной коже. Единственное, что лишь слёзы впитают увядшие цветы моего одиночества, сошедшие с ума от жажды, пьющие соль моего горя, и им же отравляясь, в бесконечной пустоте воспламеняясь, сгорая от желания любить…

— Так значит, — чувствовалось, как во время разговора Коё то слишком хмурилось, то абсолютно безэмоционально подергивала бровью, — ты не убил его, как хотел? — Хотел, — глаза Мори закрылись, он сделал неглубокий вдох, — но, что в тот момент, что сейчас, я не понимаю, не могу понять, что нужно делать с ним. Коё, пойми, я не могу назвать его предателем, он все же выполнял свой долг, пусть и не зная о том, что именно он и был настоящей приманкой, и она сработала. Но, понимаешь, когда я увидел того «монстра», я потерял дар речи. Мог ли я знать, что им окажется некто вроде неё, девушки, причем настолько молодой. Эспер с такой силой, и такой юный… Я бы даже сказал, что она прекрасна. — Прекрасна? — с легкой издевкой Одзаки едва приподняла уголки губ. — Да, Коё, я видел её, и видел эти глаза. Поверь, они были настолько же опасны, насколько и прекрасны. Она придерживала руками уже потерявшего себя Осаму, и не отпускала, пока я не появился. А как только я попытался ухватиться своей способностью за её силу, она даже сопротивляться не стала, — Огай тяжело выдохнул, тяжелая дрожь прошла по его телу. — Милая Коё, я почувствовал не сопротивление, нет. Меня, атакующего, будто схватили за горло и подняли вверх. Я никогда еще не встречал того, кто мог бы так легко даже не сопротивляться, а откинуть мою способность к стенке, будто мешок с гнильем. Я даже сначала подумал, что какой-то голос прозвучал в моей голове, но потом понял, что просто читал по губам то, что она сказала. — И что она сказала? Мори нахмурился, его правый глаз немного сжался, точно желая сомкнуть веки. — Она сказала: «Падшие сегодня ночью уже никогда прежними не будут. Запомни это, прежде чем бросить их в огонь снова…» — Так ты… — пораженно, низким голосом выдохнула Коё, сжав руку в кулак. — Значит, это правда, ты намеренно не встревал в замыслы Дазая, не препятствуя его сумасшедшей воле, чтобы это чудовище соблазнилось им, да, Мори, да?! Как ты посмел втянуть это еще и Чую, я не понимаю!.. — Дазай сам втянул его в это! — на той же высокой ноте, ответил босс. — Я хотел принести в жертву лишь одного агнца, а не троих сразу! Я не мог знать, что двоих моих лучших агентов разнесет в пух и прах какая-то девчонка, ведь с самого начала я думал, что это мужчина, потому что ни одной женщине, тем более столь молодой, не под силу сотворить нечто подобное, сколь умна бы она ни была! — Ты, должно быть, забыл, — голос Одзаки был сильнее стали, — что я в свои пятнадцать лет уже могла убивать, и делала это хорошо. Моя сила росла быстрее, чем я сама, и чтобы не сопротивляться её давлению, я вынуждена была её выпускать, пользуясь всеми дарами «Золотого демона». — Коё, ты убивала не эсперов, когда была столь юна, — заметил Огай, — а эта же… Не сказать, что уж прямо легко расправилась, или же знала, в какие именно места бить. Она… опытна, это все что я могу сказать. — Опытна? — удивилась Коё. — Да. Только человек, имеющий в своей жизни неизгладимый опыт, может провернуть нечто подобное. А это значит… — Мори нахмурился, приложив пальцы к губам. — Что, скорее всего это потомственный эспер из какой-нибудь большой семьи, где детей обучают искусству силы и смерти почти сразу же, как те научились ходить. Хотя, я больше подозреваю, что в таком огромном таланте заложена «память крови». Когда оба родителя чистокровные эсперы, их потомство может быть наделено такой силой, что и вообразить страшно. Вспомни Дазая, Коё. Его отец довольно благородно с ним обошелся, чего не скажешь о слугах в его доме. Своего сына, ты помнишь, Коё, того слабого мальчика, которым Дазай был, он не принуждал убивать в столь раннем возрасте, но учил его искусству выживать, поскольку и сам был хищником. Сейчас, вспоминая его силу, я прихожу в немыслимый трепет… — Он не любил своего отпрыска, — довольно апатично заметила Одзаки и продолжила: — Разве ты не помнишь тот слух, что разносился по всем мафиозным семьям? — А, ты о том, что он больше времени уделял какому-то слуге, пастушку для его сына? — Да, именно. Как его звали? — Я не знаю, — меланхолично подметил Мори, — я только помню, что этот ребенок был страх как похож на Дазая, был очень угрюм и подавлен. Но, что правда, то правда, отец семейства больше времени проводил со слугой, нежели со своим сыном. До тех трагических событий я видел его лишь однажды, как и самого Дазая, впрочем. Его отец многим запрещал кому-то заглядывать внутрь семьи, поэтому я не знаю. А когда все закончилось, той роковой ночью… вот тогда я Дазая и разглядел. Худого, лишенного всякого огня жизни в глазах, даже волосы его почернели от сажи и пепла. Бедный ребенок… Ему пришлось тащить это бремя на своих плечах так рано, ведь он продолжал жить лишь ради того, чтобы узнать, кто предал его семью, из-за чего и погиб его отец, ведь мать, кажется, скончалась раньше, да? — Нет, ей перерезали горло в ту же ночь, — холодно отметила Коё. — О, верно, Осаму ведь до сих пор не знает, кто был зачинщиком той трагедии? — Да, не знает, я позаботился, — улыбнулся Мори, вздернув голову верх. — Ведь узнай он его имя слишком рано, то, отомстив, немедля ушел бы из жизни, или погиб бы в бессмысленном сопротивлении. А звали того убийцу… — Уильям Грел, — ответила за него Одзаки, немного сконфузившись. — До сих пор не могу поверить, что ты от него подобное скрываешь. — Я и сам долго не знал, этот красный дьявол сам прислал мне письмо с признанием, поэтому, верить или нет, я на все сто не могу, а вот взять во внимание уже представляется легче. Я не знаю, какие дела с Уильямом имел его отец, я лишь только слышал о какой-то сделке, условия которой были выполнены лишь одной стороной, вот и получилось так, что отец Дазая умер, потому что нарушил уговор. Но мир жесток, ты и сама это знаешь, но нет ничего ужасней человека нарушившего свое слово. Семейство Осаму не отличалось толерантностью в отношении других, но связываться с Грелом было глупо. Он был так жесток… я лишь единожды пересекался с ним, и более иметь дел не желаю, особенно после того, как он принудил Дазая смотреть на те кошмарные расправы над женщинами. Благо, наш мальчик не сошел с ума, по крайней мере, не до конца. — Мори, — очевидно было, что этот разговор начинал злить Одзаки, — ты не убил Осаму. Почему? Мори замолчал, слова Коё отбивались эхом в его голове. — Я не стану принуждать его мстить или искать того эспера, — после долгой паузы, подал голос Мори. — Я дал ему выбор. — Выбор? — Да. Он может умереть сегодня, прямо здесь и сейчас, или же воскреснуть, наконец-то став собой. Он был унижен в этой недолгой схватке, был обречен, почти все потерял, без малого шанса многое исправить. Мы будем искать того эспера, чего бы нам это не стоило, потому что даже пленить и перепродать пойдет нам на такую выгоду, о которой ты и вообразить не можешь. Сумма за поимку перешагнула за миллиарды иен, к тому же, это прекрасный шанс подружится, — Огай хихикнул, явно понимая, что сболтнул полнейшую глупость. — Что же касается Дазая… Знаешь, я все еще храню насчет него почти несокрушимую надежду, ведь только ему под силу одолеть её. — Почему ты так решил? — Я видел это, видел сомнение в её глазах, и абсолютное осознание в его. Она не хотела его убивать, а он не хотел отпускать её. Они прилипли друг к другу как старые друзья. У Дазая был пистолет, но он не выстрелил. У неё было оружие, но его горло не было пересечено лезвием. Я видел, как истекали слезами его глаза, и видел то, как она на это смотрела. Он… был интересен ей, вот почему она его не убила. А все же, какой благородный дьявол, не так ли? Ведь доведя Рюноскэ и Чую до финальной черты, она же и не дала им пересечь её. Но, рассчитывала ли она на то, что мы поможем им стать прежними, или же… Нет, должно быть она знала что мы предпримем все меры, иначе не оставила бы калеку и безумца продолжать жить. Хотя, если перевернуть монету, то это идеальная месть оставит двоих дорогих ему людей за бортом жизни, при этом не допустив того, чтобы они окончательно перестали дышать… — Почему ты не дал ему ампулу с ядом?! — едва подступившие к её глазам слезы превратили голос Коё в дрожащие на сильном ветру листья, что лишь шелестели, содрогаясь от бури. Мори понял, сколько в ней страха и ненависти, ведь сейчас она была рядом с Чуей, борясь за его жизнь… — Наш великий самоубийца должен принять решение сам, — словно приговор озвучил босс и продолжил: — Пусть сам решает, что делать с тем билетом на небеса, что я оставил ему… — «Билетом на небеса?» Это уже похоже на детские игры, Мори. — Напротив. Ты же упрекала меня в том, что я подменил ампулы, верно? Скажем, я не совсем так поступил. Но перед тобой, дивный цветок, моя совесть осталась честна, я все же оставил эту ампулу там. Дазай скоро сам все поймет. — Неужели? — хмыкнула Коё и слегка улыбнулась. — Он тебе никогда не верил, и сейчас может расценить твой поступок как высшую меру издевки. Я уже не говорю о том, что на семьдесят процентов в его страданиях виноват ты, босс. — Что поделаешь, — расслаблено ответил Огай, пожав плечами. — Жизнь довольно трепетная птица, и не всегда знаешь, то ли целовать ей крылья, то ли жестоко вырвать. Впрочем, на ампуле сюрпризы еще не заканчиваются. Как думаешь, узнав о том, что прошло не четыре дня, как он думает, а всего лишь четыре часа с момента обнаружения всей троицы, что предпримет Дазай? Чуя реанимирован, Акутагава при смерти, его способность буйствует, не желая отцепляться от тела. Как думаешь, Коё, этот мальчик сумеет выстоять под такими ударами? Несмотря на всю нелюбовь Одзаки к Дазаю, обладательница Золотого Демона чувствовала, что лишенного своих привилегий исполнителя на самом деле затравливают, и зачем это нужно Мори, Коё лишь могла догадываться. Всё склонялось к тому, что Дазая нужно заставить жить, но при этом превратив в нещадную машину для убийства, либо же морального калеку, истерзанного тяжелыми мыслями разума. Мори словно нужно было, чтобы Дазай сошел с ума и превратился в то, чем он был без малого четыре года назад, когда на его отношения с мафией и Чуей повлиял другой юноша, что мало-помалу убивал его, убивал своей, как он сказал, любовью, и прозрев Осаму вынужден был отправить его гнить за решетку медлечебницы, поскольку сама Одзаки поставила ему ультиматум — либо он убивает Ми-чана, либо делает всё, что запереть эту крысу в комнате без дверей и окон, дабы он больше никогда не появлялся в их жизни. И Дазай послушался, расплачиваясь чужой жизнью за свои опрометчивые поступки. Коё, закрывая глаза, видела, как этот маленький гроб в виде человеческого тела, в котором стенает душа Осаму, трещит по швам. «Бедное дитя, — кажется, третий или четвертый раз за всю историю их знакомства, подумала Коё в отношении Дазая, — ты погибаешь, и никто не приходит, чтобы тебя спасти. Эти слабые цветы счастья, что лишь нераскрывшимися бутонами подснежников прячутся под черными снегами в твоей душе, никогда не расцветут, видимо… Осаму, я… всё понимаю. Даже сейчас я вижу, что среди всех монстров, единственным, кто тебя действительно пытался спасти, была она…» Коё тяжело выдохнула, пропуская через себя суть происходящего. То, что делал Мори, было бесчеловечно, ведь Одзаки понимала, чего добивается босс. Он хотел войны, и выбрал для этого двух темных лошадок. Весьма опасные фигуры, оба до ужаса кошмарны, каждый по-своему. Взяв в приоритет поимку эспера, Огай упускал одну деталь, которую Коё через весь этот мутный поток событий все же смогла разглядеть, потому что она была женщиной, и понимала суть мыслей Осаму, чья сущность действительно была приближена именно к женской, это чувствовалось на очень тонком уровне восприятия, по крайней мере Коё ощущала это уже давно и именно так. Кем бы этот эспер ни был, он не убивал, потому что не был заинтересован в этом. Его цель была в ином… но какой же? Что такого есть у Дазая, чтобы в том сражении его можно было пожалеть… Зачем калечить противодействующих эсперов в лице Чуи и Рюноскэ, а потом не дать им умереть… «Нет… — думала Коё, пока легкомысленно пропускала слова босса мимо ушей. — Скорее всего, этот монстр рассчитывал на такой итог с самого начала, но что-то в самом финале помешало ему это сделать. Нет, помешало ему уйти. А последним, с кем он контактировал, мог быть только Осаму. Значит ли это, что между этими двумя что-то возникло, что-то, что заставило одного изменить решение, а другого… возжелать умереть, потому что никогда не поверю, что Дазай мог оставить Чую гнить среди обломков собственных костей, ведь мы нашли его в таком печальном положении. Этот эспер… если и не был знаком с Дазаем лично, то, что сам Осаму мог такое при этой встрече открыть, чтобы выпросить для себя столь благородное милосердие, в виде спасения всех троих… В крови Чуи был обнаружен пенициллин, Расёмон Акутагавы был срезан, а Дазая… просто оставили в живых. Эспер совершил насилие, защищая свою жизнь, но не довел дело до конца. Значит ли это, что он вернется?.. Нет, незачем. Если на полигоне было то, что ему нужно, значит высока вероятность того, что мы больше никогда не увидим эту девушку, а Дазай не станет её искать, потому что… умрет этой ночью…» В трубке послышались частые гудки, босс сбросил вызов. Коё медленно опустила крышку, её губы были слегка распахнуты. Она находилась в главном корпусе больницы, ожидая результатов реанимирующих действий над Чуей. Даже если бы она захотела, ей не успеть к тому месту, где держат Осаму. Теперь все зависело только от него, и Коё понимала, что в отношении этого ребенка никогда и ни в чем уверенным быть нельзя. Дазаю предстояло решить, жить или умереть, и если Мори сказал больше, чем требовалось, значит судьба юноши предопределена. По щеке Коё влажными дорожками скатились капельки слез. Она не ошибалась. Несмотря на то, во что втянул себя Дазай, лишь ответственность Мори в том, что ему столько было позволено, и, как не в первый раз понимала Одзаки, единственным, кто действительно пожалел Дазая, будто зная, кто является настоящим садистом и манипулятором юноши в лице босса, что подтолкнул его ко всему этому, был тот таинственный эспер со странной способностью, что свела несчастную троицу с ума…

***

Словно в шахматной игре я был обречен на медленную погибель. Съеденный кем-то, сгинувший, одинокий… Умерев, всеми силами стремлюсь в начало, дабы исправить, но начала уже давно нет, а та боль, которой я нынче владею, обмену и возврату не подлежит…

Мори бросил их всех в огонь, и не только Коё это понимала. Помимо Дазая, что еще был слишком слаб, чтобы найти в сожженном себе такие выводы, кое-кто еще осознавал эту простую истину. Сломленный, уничтоженный, разбитый… но все еще живой. Накахаре стоило больших трудов вынудить себя открыть глаза, чтобы хотя бы на миг поймать по ту сторону расплывшегося на весь глаз зрачка этот яркий, ядовитый, но такой желанный кусочек света. — Давление падает, немедленно дайте кислородную маску. — Его горло забито кровью, как он будет дышать?! — Нужно сделать надрез, чтобы спустить лишнюю жидкость. — Не спускайте глаз с мониторов, он вот-вот умрет! «Где я? — думал Чуя, не ощущая собственного дыхания. — Кто это так кричит… Люди?.. Почему я здесь, я ведь должен быть уже мертвым. Меня пытаются спасти, что ли?..» Удар… Резкая боль словно ножом провернулась в его сердце. Лицо Чуи скривилось, глаза закатились, он судорожно сжал зубы и даже дернул руками. Узоры на его теле, смешавшись с кровью, разъедали кожу. — Он возобновляет способность! — истерически закричал кто-то прямо над ухом мафиози, что испугало его еще больше. — Быстрее, несите ампулу с подавителем. — При таком пульсе это его убьет, одумайся! На кону стоят наши жизни в случае его погибели! — Если он обезумеет, мы все покойники! Глаза Чуи вновь начинали истекать кровью. Он так ярко и отчетливо слышал смех, что воронкой крутился вокруг него, что воспоминания мигом перенесли его на полигон, где была лишь боль, боль… Острое лезвие, что касалось его кожи, тонкие пальцы, что, сжимаясь в кулак, били его, душили и, казалось, проникали внутрь, под кожу, вырывая кости. Действительно, ведь ноги ему тоже изрезали, а затем… он вовсе перестал их чувствовать, словно их и не было. «Наивный мальчик, — голос в голове слышался более отчетливо, чем сумасшедший крик вокруг него, — все еще думаешь винить меня в том, что с вами случилось? Хм, давай-ка подумаем над этим вместе, м? Ответь лишь на один вопрос, на тот, который мучил тебя долгое время, Чуя…» И Накахара понимал, что это за вопрос. «Почему Мори-сан не вмешался? — в горле что-то сдавило, а прижатая к его лицу кислородная маска впускала в ослабевшие легкие кислород. Чуя чувствовал, как жизнь вновь вливается в его тело, лопаясь в крови бесчисленным количеством прозрачных пузырьков. — Он не сопроводил своим одобрением ни одно действия Дазая, хотя не знать о них просто не мог. Почему он так много позволил ему, зачем? Коё умоляла меня не вмешиваться, и теперь я, кажется, понимаю, почему…» Накахара вновь отправился в небытие. Всего на секунду, вновь под грубые голоса окружавших его людей, что были специально нанятыми военными врачами, использовавшими в своих операциях выведенные в секретных лабораториях токсины, что не позволяли человеку умереть. Чья-то дрожащая рука прошлась по его рту, и Чуя на мгновение почувствовал, как ему стирают кровь с бледных губ, а затем он вновь погрузился в темноту. Узоры на его теле начали размываться, в местах, где кожа покрывалась ожогами и набухала, её нещадно резали скальпелем, спуская темно-бордовую кровь, что была не иначе как ядом, что травила его. По ту сторону век, Накахара с ужасающими воплями и криками вновь и вновь переживал тот ужасный бой, что причинил ему столько боли, что сломил его, опозорил и… открыл глаза. «Босс хотел этого эспера… Босс пожертвовал нами, чтобы приблизится к нему… Перед тем, как потерять себя, я слышал разговор Дазая и того токийского монстра, слышал все то, о чем говорили слабым шепотом… как и то, что отчетливо почувствовал, как что-то колют в мою руку, проверяют мой пульс, не делая мне больно и не трогая меня. Я думаю… нет, я уверен, что она не убила нас, потому что поняла, что нашу волю использовал не кто иной, как Огай, жестоко и так просто отправив нас словно свиней на убой, на этот наводящий ужас бой. И её разум это понял. Этот благородный дьявол просто пожалел нас, потому что увидел, как жестоко от нас отказались. А Дазай? Понял ли это Дазай? Он может сойти с ума, если не узнает эту правду…» Тьма, что его окружала, понемногу начала трескать. Та легкость, что он испытывал, начала исчезать, и вверенное небом тело вновь начало тяжелеть в кротких объятиях его души, что начала впитываться слабой плотью, его сломленными костями, его дрожащей, словно от холода, способностью. Накахара второй раз в жизни отказался от мягкой, спасительной тишины, и этот яркий, но довольно убогий и раздражающий свет ярких ламп над ним вновь врезался ему в глаза, как и много лет назад, когда после смерти Аро он так же вынудил себя открыть глаза, что показали ему лишь разлагающийся ад и ужасных монстров, что обитали в нем. А потом… потом он встретил ангела с голым скелетом вместо крыльев, и ни одно перо не росло с тех костей, ибо на них не было даже плоти. И Накахара отдал ему часть своего света, за что ангел спрятал от него скелет своих крыльев, дабы больше не отталкивать, покрыв слабую плоть белыми полосками ткани, под цвет того света, который дарил ему Чуя, словно благодаря его за проявленное к нему милосердие. «Я должен ему сказать… — дрожащие пальцы рук слабо сжимались в кулаки. — Он должен знать, что его вины в этом нет. Нас просто бросили, нас предали, и, конечно же, убьют. У нас нет выбора, но, Осаму… я умоляю тебя, продержись до рассвета, я найду тебя, чтобы сказать тебе о том, что все еще люблю тебя, даже несмотря на то, чем мы стали. Живи, Осаму, я умоляю тебя, просто выживи, пока я, как когда-то ты, не найду тебя!» Его губы распахнулись, маска слетела с лица. Легкие Накахараы начали втягивать в себя воздух, под немое наблюдение врачей, что не могли поверить тому, что парень, лежащий перед ними, вопреки всему начал самостоятельно дышать. Рана на его груди была вызвана слабым ударом, но один из врачей, присматриваясь к ней, понял, поскольку и сам был военным, что это не было промахом со стороны нападающего. В удар изначально вложили меньше силы, и это было похоже на предупредительный выстрел, а не смертельную атаку. Если бы в удар вложили всю силу, его легкое было бы пробито, и уже только от этой раны Чуя умер бы сразу же.

***

Эти темные прядки, упавшие на твое лицо, когда ты склонилась надо мной… Твоя рука, что тепло прикоснулась к моей коже… Ты была единственной, кто смотрел на меня с таким сожалением и скорбью… Ты была единственной, кто проявил ко мне такое искренне милосердие. Я буду искать тебя, как ищут тени ночью. Я буду идти на запахи роз, что в алом лунном свете вплелись в твои волосы… оставшись на моих губах вкусом спелых вишен…

«Человек, которого я видел, был одет во все черное. Эта темная одежда, это темное пальто… закатанные рукава черной водолазки, такая же черная обувь. А взгляд излучал тепло. Странно… Я словно во сне видел этот полон сострадания взгляд, который нес нечто вроде раскаяния, на что, увы, я способен не был, а вот тот взгляд, он был… прекрасен. Обычно так смотрит человек, чувствующий чужую боль. Если такой человек существует, определенно, я встретил его, я был с ним, и меня… коснулись слишком нежно. Я не могу забыть, я не хочу забывать, и все же… я близок к тому, чтобы потерять это воспоминание навсегда…» Оно было как ночь, это наваждение. Шелковое, струящееся, манящее, пахнущее летними дождями, касающееся тем же летним солнцем. Посреди знойной пустыни была зима, а в чьем-то сердце было живо воспоминание о весне, которая изменила всё. Ах, весна, время великого пробуждения, время прекрасного начала. Холодной не щадящей зиме не испытать подобного чувства, потому что она спит и вокруг неё лишь холод, такая манящая пустота, иголками льда расползаясь на коже. «Моя одежда тоже черна, как самая темная ночь. А сердце? Так ли черно сердце, как говорят, или же я… должен верить им, или же… поверить Shinigami?..» Ты больше не будешь одинок… — Но я одинок, — черная мгла не отпускала, горячим пеплом застилая глаза, — я так одинок, я так сильно чувствую это. Даже мои губы лгут, хотя в них горечи меньше, чем в словах. Но мои поцелуи не лгут, я был искренним, когда целовал… когда целовали меня. Я ошибся, я слишком дорого за это заплатил. Действительно, я больше не буду одинок, потому что меня… больше нет. «Несмотря ни на что, её одежда казалась немного потрепанной. Мне вспоминались те рассказы об одиноких духах смерти, что, обитая в черной пустыне, иногда спускались в человеческий мир. Их холодная, лишенная жизни утопия вызывала лишь горечь, а тело постоянно мерзло, и они носили нечто вроде плаща, хотя это был лишь длинный кусок ткани, полукругом обмотанным вокруг шеи. Их взгляды всегда были несчастными, а на руках или ногах всегда были какие-то повязки, похожие на бинты, что закрывали старые раны, потому что они постоянно кровоточили. Они спускались в мир людей, потому что искали любимых, и находили их только в тех, с кем их души когда-то имели связь…» — Её одежда была так красива, и так незамысловато прекрасна, — глаза Осаму бегали под закрытыми веками, они всматривались в мерцающие блики в своей темноте. — Был ли это вообще человек, или всё же дух отчаяния, что с такой скорбящей тоской так внимательно смотрел на меня. Не понимаю… Почему, вместо того, чтобы убить, меня оставили в покое и даже согревали. Такого несчастного дурака вроде меня никто не должен жалеть. Хм… Что общего между телом и душой…, а была ли душа, было ли тело… был ли я, были ли мы в ту ночь… наедине, среди руин и поникших, словно лепестки цветов, двух увядших тел… «Я хотел спасти себя… а в итоге всех погубил. Я не смогу с этим жить…»

Выживи, Осаму…

— Я никогда не смогу…

Умоляю тебя…

— Ведь ты уже мертв…

Прошу тебя… выживи, живи, умоляю…

— Хватит!!! — закричал Дазай, прижимая ладони к ушам. — Это говоришь не ты, Накахара, это бред в моей голове сопротивляется тому, что я вот-вот совершу! Вас уже нет в живых, я знаю! Мафия не прощает, Мори никогда не забывает! Даже если вы каким-то чудом уцелели телом, в итоге вас сломят лишь еще больше! А если внезапно исчезну я, быть может… вас убьют быстро, и смерть не будет так тяжела. Вас не будут пытать, не будут… потому что я возьму на себя ваши грехи, я искуплю их все. Лишь прошу, простите меня… Он хватал себя за голову, пальцами цепляясь за волосы, и что-то громко кричал, потом хныкал, шептал, умолял… Дрожь болезненными волнами накрывала его тело, от чего он кричал еще больше, метаясь по своей кровати. Ни звук дождя, ни звук грома не мог его успокоить. Тени, что слабой дымкой касались белых стен просто засели в его сердце, сжимая его и въедаясь внутрь. Дазай вновь задрожал и обнял себя за плечи, вжимая ногти в кожу. Та саднила, но именно это действие отвлекало его от того кошмара, что расплывался у него в груди. — У меня никого нет, — сжимая ладони на своем лице, плакал Осаму, — ни друзей, ни семьи, которая могла бы меня ждать. Никого не осталось, даже голоса в голове утихли. Те капли света, что я еще имел, я же и погубил. Я не смогу простить себя, и жить с этим тоже не смогу. Остается только одно… Дазай, по-прежнему плохо чувствуя руки, слабым движением попытался стянуть с себя одеяло, в итоге лишь ногами сбросил его на пол и, перевернувшись на бок, начал ползти ближе к краю. Его руки не смогли вынести вес собственного тела, и, упираясь одной ладонью в мягкую поверхность, он соскользнул, упав на пол, больно ударившись головой. В глазах все расплывалось. Белый потолок казался черным, но тени на нем по-прежнему расплывались в его глазах. Боль, что испытывало его тело была ничем, в сравнении с тем адом, что пытал его изнутри. Одна рука Осаму, что соскользнула с тумбочки, мертвым грузом лежала на полу, в то время как другая сжимала ладонь так сильно, держа её у самого сердца. Пальцы что-то сжимали, что-то маленькое, немного хрупкое. — Быть может это судьба, — прошептал Осаму, разжимая пальцы. На его груди лежал пурпурного цвета пузырек. — Глаза, которые солгали мне, и сердце, которому лгал я сам. Пора тебе навеки остановить эту щемящую боль… Пальцы со всей силой надавили на стекло, верхняя часть ампулы почти сразу же треснула, образовав маленькое горлышко, через которое можно было бы извлечь жидкость. Губы Осаму так дрожали, что он с некой злостью сжал зубы, чтобы не боятся так сильно, ведь его легкие дышали так часто, что он почти соблазнился, чтобы втягивать воздух ртом, а не сумасшедше поглощать, вдыхая носом, чувствуя, как этот воздух царапает его изнутри. Он не знал, как жестоко этот яд будет мучить его, но выбора не было. Либо это, либо пытаться доползти до окна и спрыгнуть. — Оно точно закрыто, иначе он бы не оставил пузырек. Акутагава… — будто обращаясь к самому себе, Дазай немного улыбнулся. — Я ведь обещал, ты помнишь? Я в смерти лик твой пригубил… Он прижался к ампуле губами, будто целуя, но сразу же разжал губы, немного высунув наружу язык, дабы яд, стекая по нему, как по горке, беспрепятственно проник в горло, на что он сразу же сглотнул, чувствуя вместо ожидаемого вкуса горечи какую-то химическую сладость. Он сразу же успокоился. — Я попытаюсь еще раз, в следующей жизни… — тихо прошептал Осаму, лежа на полу. — Кто-нибудь, кто хоть однажды любил меня… найдите эту отверженную душу, верните ей тень моего одиночества. Кто-нибудь, кто угодно… чтобы я мог вверить себя вашей любви. Найдите меня, потому что я себя погубил… и этот раз станет последним. Дазай на мгновение застыл. Зрачки в его глазах расширились, он внезапно потерял чувство собственного дыхания. Горло сдавило так сильно, даже сильнее, чем если бы на нем была петля. Он судорожно пытался вдохнуть хотя бы часть воздуха, но горло будто распухло, не впуская в себя ничего. Его начало трясти, он начал задыхаться. В какой-то момент он дернул руками вверх, разжав пальцы, и в это мгновение что-то коснулось его. Когда это произошло, тяжесть тела исчезла, а вместе с ней под спиной растворился и сам пол, превратившись в бесконечный сгусток темноты…