Сияние диких роз

***

Лишь после смерти я смог осознать свои чувства. Лишним было все, вплоть до моих желаний. Лишь после смерти я понял, что так отчаянно защищал. Это была любовь раскаявшегося глупца…

Холодный, наполненный влагой ветер касался босых ног. Промокшие от дождя наручные часы показывали что-то около пяти утра, а точнее 4:20 рассветного времени. Зимой солнце еще не встает так рано, поэтому было ужасно темно. — Странно, — подставляя теплую кожу холодному дождю, шептал Алексей, — ведь еще в полночь шел снег, теперь же идет дождь. Аномалия? Рядом с ним что-то зашуршало, и, подойдя к брату со спины, старший Карамазов укрыл его плечи какой-то одеждой, что была похожа на кардиган. — Нет, такое бывает, — взгляд Ивана был немного грустным, и, казалось, что он был чем-то озадачен. Алексей видел это, и его лицо приняло страдальческое выражение. Он метнулся глазами к холму, на котором была видна фигура одинокой тени, что, подперев колено к подбородку, упиралась в него, пока обе ладони скрестились на носке ботинка. — Как долго она… — Уже довольно давно, — ответил старший Карамазов и опустил взгляд. — Мне даже иногда кажется, что дожди идут лишь потому, что она плачет. — Но разве это не странно? — впитывая лицом капли влаги, Алексей насколько смог, широко, но больно улыбнулся. — Мы единственные, кому позволено видеть её такой. Улыбка Алексея померкла, он посмотрел на свои руки. Под ногтями была грязь, пыль и… остатки крови. — Гремит все сильнее, — подытожил Ваня, встряхнув волосами. Он сделал это по-собачьи, резко мотая головой со стороны в сторону. Брызги долетели до Алексея, оседая на его и без того мокрую кожу. — Что будем делать? — Ждать машину, — как ин в чем не бывало, ответил Алексей. — Как он сказал? Добраться до Вангансен? — Это прибережное скоростное шоссе в Токио, соединяющее Токио с Йокогамой. Ранее оно считалось основным местом для уличных гонок, поэтому патрульных машин здесь не увидишь. Мы в безопасности, осталось лишь подождать транспорт. — Мы и правда покинем Токио? — Мы покинем Японию, брат, — несколько зло процедил Иван. — Я никак не могу отделаться от ощущения, что наша поездка сюда была самой большой ошибкой в нашей жизни. — Брат, мы же не подчиняемся своей воле, — тихо заметил Алексей, съежившись, — нам нужно покорно выполнять свой долг, иначе… — Иначе что?! — с некой ненавистью вскричал Карамазов, хватая младшего за ткань одежды. — Бог нас убьет, да? Небо уже нас прокляло, нам нечего боятся, кроме как… — Преждевременной смерти друг друга, — тихо добавил Алексей и опустил голову. Он медленно захныкал, но раскаты грома скрыли этот тихий всхлип. Упав лицом на грудь брата, Алексей прижался к ней, ища утешения в этой ласке. — Прости меня, брат, что подверг тебя такому риску, я… больше не могу смотреть, как они умирают. Старший Карамазов ответил лишь молчанием, но все же сомкнул свои руки в ответном объятии. Дождь накрыл их холодной стеной, пока тени, растворившись в темноте, поглощались мокрой землей. Глаза Алексея метнулись за спину брата, на тот самый холм, где он видел лишь одинокую тень. Его сердце сжалось от боли, потому что он знал, какое сильное страдание испытывает тот, кто, не страшась холодного дождя, низко опустил голову, роняя горячие слезы на пропитанную холодом одежду. Монстр плакал, дрожа всем телом, сильно сжимая веки, не желая открывать глаза…

Моими мыслями поглощается и ночь, и лунный свет. Темный бог ночной луны, и в этом смысла нет…

«Зима и весна никогда не встретятся, не смогут. Ни днем, ни ночью, ни на закате, ни на рассвете. Они страдают в своем беспросветном одиночестве, и каждый несет лишь свою известную правду. Зима, что погружает под снежный покров сна, и весна, которая превращает лед в бегущую воду, так она сильна. Зима ненавидит весну, потому что та его убивает, а весна… Это так странно. Никто из них не догадывается, что друг другу они оказывают бессмертную услугу. Зима, что держит в своих объятиях всю ту любовь, что создает весна, и сама весна, которая побуждает наступающую осень преклонить голову перед бушующими ветрами зимы, дабы та не убила все живое. Вот почему деревья сбрасывают листья, вот почему желтеют травы. Они готовят себя к продолжительному сну, защищая себя тем, что позволяют убить лишь стареющую почву, держа за ней словно за щитом то, что вновь пробудит весна, и вернет к жизни…» Эта дрожь, что проносилась по всему телу, была так тяжела и болезненна, что, даже вздрагивая, не покидало ощущение, что кто-то вспаривает иглами кожу, изнутри, и накаляет чем-то снаружи, обжигающе холодным льдом поглаживая по затылку. — Прости меня, — дрожа всем телом, прижимая руки к лицу, губы так сильно подрагивали, даже сильнее чем онемевшие от неудобной позы колени. Ноги окаменели, но монстр не спешил лишать себя этой боли, напротив: чем сильнее чувствовалось давление, тем сильнее ногти вжимались в кожу, царапая её до крови. — Прости меня, прости… причинить эту боль… я не хотела… прости… Дождь превратил чуть волнистые волосы в прямые неприглядные пакли, что прилипли к лицу, к плечам. Она пыталась убрать их, но ничего не получалось. Они вновь приклеивались, пока скривившееся от боли лицо сменялось то слишком видимой бледностью, то покрасневшим от долгих рыданий цветом лица. Осуждать кого-то в этой ситуации было жестоко, и она это понимала. Каждый бы понял, если бы заглянул в пучину потемневших и распухших глаз, в недра памяти и воспоминаний. «Не бросай меня в этой темноте, я умоляю тебя!» «Как ты посмел вынудить меня вспомнить о любимом брате, как ты посмел! Я ненавижу тебя!!!» «Это ты убила его, моего мальчика в темных песках пещер… Это ты все разрушила, все уничтожила!» Смотря на свои ладони, с уже размазанной засохшей на них кровью, Даяна не могла издать ни одного членораздельного звука кроме грудного завывания, что хоть немного не позволял ей сойти с ума. Широко распахнутые глаза, не мигая, смотрели на эти алые ручейки, что скользили по пальцам, капая на её обувь, отчего даже она становилась слишком тяжела. Словно груз грехов впитался даже в одежду, делая её еще одними кандалами для отверженной души… — Простите меня… — тело так сильно дрожало, так сильно, что невмоготу было терпеть. — Простите меня! Она резко подалась вперед, спрыгнув с выступающего с земли камня и, столкнувшись с землей, больно ударилась о её поверхность. Перевернувшись на спину, руки безвольно потянулись к небу, между пальцами слабыми потоками стекала вода. Разомкнутая ладонь будто призывала кого-то, желая за что-то ухватиться. Взгляд, брошенный в эту темноту, выпускал из себя столько горечи, что даже небеса, обезумев от столь громкой молитвы стали сильнее бить громом, будто мечами о щиты. — Я не знаю… не знаю, чего хочу и как мне это в себе победить… — вспоминая боль несчастной троицы, Даяна переживала эти волны вновь и вновь, её руки по-прежнему стремились к небу. — Я не хотела причинять им столько боли, но что я могу, если они жили в таком ужасном несчастье… Я как смерть для них, я для каждого подобный приговор… Простите меня… Это был тот момент, когда она, не помня себя, позволяла всем противоречиям в своем сердце выплеснуться наружу, всей своей боли и сожалениям выйти из берегов дна, тем самым топя разум в таком сильном огне, что будто сшитый из нервных окончаний позвоночник рвал мясо, пробиваясь костями наружу, когда всё тело сжималось в позу еще не рожденного дитя. Не было дня, когда бы эти губы втайне не дрожали, не было недели, когда бы глаза не сдавливались веками от тяжелых мыслей, и не было ни одного слияния в подобных битвах, чтобы после она не оплакивала всех, кто умер или остался жив. Сердце, что так часто билось в груди, желало принести себя в жертву и разрушалось от слишком жестокой правды той реальности, где происходили все кошмарные действия. Земля так холодила спину, дождь остужал лицо… красное от слез лицо. Руки безвольно упали назад, девушка закрыла глаза и, медленно сев на колени, подняла сжатую в кулак ладонь. — Чудовище… — прошептали её губы, и кулак прижался к груди. — Чудовище, чудовище… У тебя нет права жить, у тебя даже нет права скорбеть. Удар, затем еще, только все быстрее и быстрее. Кулак впечатывался в грудную клетку, временная задержка между ними постепенно составляла меньше секунды. Ей уже было трудно дышать, а боли все равно было мало, мало этого самоистязания. «Тебя зовут Дазай, — думала она, вспоминая их лица. — Чуя и Акутагава, даже тот фотограф. Так смешно… ведь он пытался спасти его не от меня, а от тебя самого, Дазай, ведь знал же, он знал, что я не желала этих столкновений. Ваш босс возжелал меня… нет, мою силу разве что… И ради этого бросил вас троих в ад. Что за чудовище так поступит со своими детьми…» — Даяна! — подбежавший со спины Алексей кинулся на неё, пытаясь удержать. — Не делай этого, не калечь себя! — Отпусти меня! — словно вырываясь и западни, Даяна вновь рванулась вперед, но волк крепко держал её, на что она вцепилась в его руки ногтями, содрав куски кожи. — Не отпущу, не отпущу! — так же закричал тот. Его лицо скривилось от боли, он плакал. — Не калечь себя, умоляю. Не пытай себя, уничтожь это в себе. Он так смотрел на неё, будто держал за руку в шаге от пропасти, а вторая нога уже касалась невесомости с другой стороны. — Алексей… — её голос стал медленным, стал тише, она вяло обернулась на него. — Отпусти меня, я хочу… подняться с этой грязной земли. Карамазов застыл, но все же разжал руки. Даяна протянула ему свои, и они поднялись вместе. Взяв ладони волка в свои, её лицо скривилось еще больше, она поднесла его кисти к губам и поцеловала те места, где уже кровоточили раны. — Прости меня, — прижав ладони к лицу, она пыталась спрятать в них свои глаза, — но ты должен понимать как никто другой… Глаза Алексея расширилась, он начал тяжело дышать. — Я понимаю, — будто утешая, сказал он и, сомкнув её лицо в чашу из своих ладоней, вынудил её поднять на него взгляд. — Это больно, видеть чужую боль, пропускать её через свое тело… Даяна, ты ведь не убила их из-за этого, верно? Ты тот человек, вернее, единственный, кто действительно их пожалел, учитывая, на что их обрекла собственная организация. Ведь ты об этом говорила, верно?.. Взгляд Даяны был расплывчатым, задумчивым. Она вновь подняла глаза к нему, видя лишь темноту и мрак, отчаяние и одиночество. Раскрыть себя в таком свете она могла только перед ним, потому что он был единственным, кто так же сильно перенимал на себя чужую боль, причем не в удобных для себя оттенках, как большинство людей, а в самых темных её тонах, позволяя черной липкой жиже проникать в себя настолько глубоко, насколько это возможно. — Я оставила их в живых, потому что это было очевидно, что ко мне прислали не соперников, а агнцов, чтобы развлечь меня их смертью. И, знаешь, это оскорбило меня, но не тем, о чем ты подумал. Во мне вызвало отвращение то, что, столь сильных, но испытывающих такое тяжелое страдание людей так просто сбросили со счетов, словно они и не люди вовсе, а шестеренки в чьем-то задуме. Пешки, что привела ко мне холодная рука живого мертвеца. И я поняла, что не могу позволить этому расчетливому ублюдку испытать такое счастье, поэтому… — Так ты их пожалела, потому что… им было больно? Взгляд Алексея выражал некоторое недоверие, смешанное со слабым изумлением. Даяна с некой смесью страха бросила на него мимолетный взгляд, задержав свои глаза на его собственных. Убийца не мог утверждать, что пожалел своих жертв лишь из-за испытанной ими боли, но Алексей не мог знать, как это через себя пропустил эспер. Равно как и с Чуей, так и с Акутагавой эти двое полностью раскрыли себя в своих страхах, и, высвободив волны безумного отчаяния тогда не поняли, что именно воспоминаниями о своем жестоком прошлом сильнее всего и напали на эспера, ранив его разум и тело, и только этим себя спасли. Даяна не убила их, потому что на долгие минуты стала частью их жизни, она стала ими, и их воспоминания, их чувства стали её собственными. Она была и Акутагавой, пережившего насилие в пещерах, и Чуей, которого долгие месяцы пичкали наркотиками, пытаясь усмирить его силу. Они настолько сильно ударили её этой болью, что на мгновение она даже забыла свое имя, полностью подчинившись тем отчаянным чувствам, что разрывали ей сердце так же, как всю жизнь разрывали им. — Очень, — был тихий короткий ответ, — им было очень больно, Алексей. Я не убила их, потому что встреча со мной была для их жизней не испытанием, а ловушкой. Это было легко понять по их действиям. Они были бесконтрольными, дерганными, за их поступками не чувствовалось выполнение прямых приказов. Вот тогда я и поняла, что кому-то подобное выгодно, что сразу же отрезвило меня. Подумать только, еще пару мгновений и я убила бы их всех, даже того безумца, что выпрашивал у меня смерти, так слезливо смотря мне в глаза. Но, если подумать, то в реальности они были ни чем иным, как обычной приманкой, и почему они этого не поняли удивляет меня больше всего. Очевидно, этот юноша с безумным оскалом гнался за мной по какой-то своей причине, вот и попался на уловки тирана, который хотел пленить меня. Он пришел за мной, думая, что руководствуется собственным желанием, а на деле лишь выполнял прихоть настоящего… «монстра». Карамазов сжал тонкие губы. — Дазай его звали, верно? — тихо спросил он, на что Даяна подняла на него взгляд. Он был… озадаченным. — Это не его имя, — наконец-то ответила она, отвернувшись, — тот, кому на самом деле принадлежит это имя, уже дано покоится в могиле, и он об этом знает. — Он украл это имя?! — пораженно проговорил Алексей, на что Даяна немного задумчиво забегала глазами. — Если бы он родился у другой матери, — медленно повела она, — то родился бы с другими обстоятельствами, и умер бы в юности, но умер бы счастливым. Так я думаю… — Исходя из того… — …что я увидела в его голове, — отчаянно улыбнувшись, что далось ей очень тяжело, Даяна вновь начала задыхаться. Вспоминая юношу, волны страха пробежали по её телу, сжав горло. — То, что пережил этот ребенок, не сравнится ни с какими муками ада, понимаешь?.. Он увидел во мне Пьету и сошел с ума от желания сжечь в себе свою боль, а я… подведя к его к запретной черте не позволила её пересечь. Я чудовище, которое не дало ему умереть так, как он того хотел всю свою сознательную жизнь, вместо этого он очнется, если очнется, в кромешной темноте, в аду, среди уродов в человеческом обличии, и, если выживет, вновь начнет на меня охоту, потому что у него не будет выбора. Но найти меня уже никогда не сможет, и его жизнь после этого будет окончена. Окончательно… Руки Даяны задрожали, взгляд устремился в мертвую точку. Она начала отходить назад, её шали были неловкими и путанными, она словно вновь что-то увидела перед глазами. Ладони в резком движении вновь прижались к лицу, и она закричала, падая на колени и сгибаясь в позвоночнике. Дождь холодной стеной накрывал её тело, волосы спутались в грязи и воде, пальцы смазались в слезах и крови. «Я буду любить тебя вечно, всегда…» — Какой же ты глупец, — рвано поглощая ртом воздух, через силу процедила девушка. — Какой же ты глупец, какой отчаянный глупец… Так просто вверить себя тьме, которая тебя чуть не убила. Прости… Прости меня… Алексей, стоя от неё в двух шагах тоже дрожал, не зная как помочь, как утешить. Этот человек, что на коленях выпрашивал прощения, так сильно страдал от их боли, что это невозможно было спокойно выносить. Это было не раскаяние, это было искреннее сожаление и сострадание. Это был тот момент, когда в её голове смешалось все, когда события, что вырвались из чужих миров, накрыли её, сжав в своих тисках, и не отпускали, пока бы не иссушили её до дна. И Даяна страдала, подчиняясь, поддаваясь этой боли в качестве расплаты за свою силу, что позволяла ей пытать людей даже без её на то желания или одобрения. Эта сила позволяла ей перекидывать между своим сознанием и сознанием другого переходной мост, и часто случалось так, что люди, вновь брошенные в огонь пережитых кошмаров сходили с ума, потому что он накрывал их так резко и так сильно, что даже Даяна, порой стоя то посередине, то на другом берегу от этих событий воспламенялась так же, иногда даже сильнее, потому что все то, что переживал один человек, переживала и она сама. И Карамазов видел уже итог всего этого, немного запоздалый итог. Пока на полигоне все не закончилось, она не могла себе позволить так раскрыться. Но как только мысли вновь погрузились в небытие, волны отчаяния схватили её за горло, сжав в тиски, и жестоко топили, пока несчастные изрезанные руки тянулись к небу, что расплывалось под водной гладью. И никто не мог в эти моменты помочь, лишь громкие крики хоть как-то освобождали несчастный разум, отрезвляя его. Даяна плакала так сильно, что её вой был слышен издалека, поскольку старший Карамазов, не желая вмешиваться, уже закрывал уши, дабы не слышать этот вой. Он где-то в глубине души тоже сожалел, но вмешиваться отказывался. Да и бесполезно было, эти муки ада она всегда переживала лишь с собой. — Даяна… — падая перед ней на колени, Алексей прижался к ней, захватывая дрожащее тело в свои наполненные теплотой человеческие объятия. — Умоляю тебя, перекинь эту боль на меня хоть немного. Я не могу больше этого выносить, я не могу видеть тебя такой. Даяна… Он поднял на неё заплаканный взгляд, он приблизил к ней свои распухшие губы и замер. Она смотрела на него, в какой-то момент погладив ладонью по лицу. «Ты делаешь сейчас то же самое, что когда-то сделал для меня ваш старший брат, — Даяна так пристально смотрела на него, что в её глазах образ юноши расплывался подобно брошенной в прозрачную воду капле синевы, что растворялась в её объеме, погибая в своем цвете. — Зачем ты идешь за мной, зачем?! Ты тоже хочешь умереть?..» — Никогда, — прижав его к себе, девушка закрыла глаза. — Я смогу пережить это и в одиночестве. Когда мы вернемся, я вновь все забуду, я заставлю себя, а сейчас… нам нужно вернуться домой. Мы покинем Вангансен, а затем и столицу. Нас здесь больше ничего не держит. Мы возвращаемся домой. Алексей прижался крепче, поглощая в себя чужое тепло и отдавая свое. Иван, что все же решился подойти ближе, видел это, прячась за столбом дерева. Его глаза горели ненавистью, ведь это чудовище, к которому так сильно прижимался Алексей, погубило их брата, отрубив ему голову. «Я не прощу, — с ненавистью подумал он, отчаянно сжимая кулаки. — И Дмитрий никогда бы не простил…» Яростные раскаты грома сопровождались такими же отчаянными завываниями, потому что, слишком сильно поглотившись своим отчаянием, Алексей кричал, давясь рыданиями, пока его обнимали холодные, но очень сильные руки с бесконечными рубцами, что тянулись вдоль кожи.

***

Ну давай, кружись со мной в танце, мы с тобой, похоже, летим дальше…

«Делать друг другу больно так естественно, не находишь?..» Сломать пару костей, вывихнуть руку, дать пощечину… Этот яркий цвет, мгновенно заливающий место удара, начинает так жечь, но еще более болезненным кажется жгучий стыд, что испытываешь. Когда тебя трогают извне, достаточно просто убить раздражитель, избавится от причины этого бреда, но когда это происходит внутри… приходится рвать себе грудь, добираясь тонкими пальцами к безграничной боли, что разрушает тебя изнутри «Ну давай же, кружись со мной в этом вальсе, подобно осенним листьям на ветру. Мы с тобой продолжаем падать дальше. Представь, что это полет в небеса…» Вот только столкнуться с землей будет очень больно и, возможно, даже неожиданно. Жизнь напоминает этот полет в невесомости. Сперва очень страшно, затем немного интересно, а потом тебе становится все равно. Какая разница, ведь если падать так долго, то место страху уступит «мне уже все равно», и полет превратится не в наказание, а лишь в ожидание временем в жизнь. «Я люблю делать тебе больно, потому что только так могу и сам что-то испытать. Когда ты делаешь это со мной, или когда я с тобой… Я всегда что-то чувствую, и это привносит в мою жизнь смысл. Только с тобой я чувствую, что моя душа и тело по-настоящему живы…» Что такое танец? Зачем учить азы вальса или балета? Достаточно лишь хотеть двигаться, достаточно лишь прижаться своим сердцем к другому и двигаться, медленно, по кругу, держа обе ладони в руках друг друга. Этот круг бесконечен, потому что в этом моменте нет времени, оно застывает, исчезает, испаряется между сизой дымкой, которая скрывает в себе самую сокровенную тайну. Не нужно декораций, просто дайте кусочек живой земли, дайте пусть темного, но неба, дайте этого влажного тумана, что будет оседать росой на губах и волосах, дайте этого наполненного теплом тяжелого дыхания, которое будет согревать и которое будет так близко, что им можно будет дышать… Не нужно никакой боли, разлука будет невыносимой. Возможно, что потерянные осколки разбитой души вновь поглотятся водами жизни, и из берегов в полнейшей растерянности и с неоспоримой болью внутри выйдет что-то, что почти сразу же, пусть неосознанно, но будет искать. Что искать, где, куда нужно будет идти?.. Оно не знает, но глазами продолжает искать что-то… «Я буду любить только тебя, даже если это был единственный миг нашей встречи. Кружись со мной в этом танце, я погублю с тобой свою судьбу. Мне все равно. Эти чувства, словно воздух, а без воздуха я буду медленно задыхаться. Я не хочу так жить… помоги мне, не бросай… вернись…» Рука так медленно поднимается к небу, а неба и не видно через ребристую поверхность, холодную, потому что вода ледяная. Тот, кто опускается на дно, не может этого остановить. Все, что он может, это протягивать руку, даже уже не надеясь, что кто-то ухватит её. Просто поднимает, как последнее что еще может сделать. «Я любил хоть однажды? — думал Осаму, утопая в холодной воде. — Хоть кого-нибудь, хотя бы один раз… А был ли любим?..» В этом бесконечном полумраке была лишь пустота, что холодными звенящими волнами касалась кожи. Её оттенок напоминал лунное сияние, однако сама поверхность тела не сияла, она была словно угасающий уголек: еще немного и его вовсе не станет. «Когда бы ты ни целовал кожу, это всегда равносильно ожиданию. Если тело отзывается, даже инстинктивно, язык или губы двигаются так, чтобы отыскать еще более уязвимую точку, а найдя медленно или безумно впиться в неё, даже зубами. Нужна немедленная отзывчивость своим действиям, иначе чувств в подобном слиянии нет. Зато, когда шесть и девять соединяются, подобных вопросов задавать уже не нужно…» — Почему «Дракон» выбрал тебя? — Это я выбрал его. Я не выбирал, а он не хотел меня… в начале. Я просто нашел его и уже не отпустил. Прости меня. Сделав то, что я сделал, пойми, я был очень несчастен. Я пленился твоим одиночеством, потому что нашел в нем отражение своего. Пусть немного, но все же нашел и… не смог отпустить, никогда не отпущу… Он выпустил из себя еще один крик. Затуманенные горечью глаза видели другие, черные, как смольная ночь, которая бывает лишь в аду влюбленных, в глубоком омуте брошенных возлюбленных. Те глаза были черны, были дьявольски черны. Среди бесчисленной темноты выделялись лишь светлые прядки, мягко спадающие на украшенное лишь грустным взглядом лицо. — Я в аду?.. — губы размыкались, отлипаясь друг от друга, довольно болезненно двигаясь. Они были сухими, но в местах кровоточили. Он рвал на них кожу зубами и слизывал кровь. Много крови. — Это ад одиночества, — тихо ответили ему, но Осаму не мог понять, видит ли он то, что видит, или же это иллюзия. — Знаешь, кто я? — Знаю, — улыбнувшись, губы растянулись, покрывшись трещинами. — Ты второй, кто так сильно пленил меня… А кто же был первым?.. — Был еще один черный ворон, — шептал Дазай, обнимая склонившееся над ним лицо. — Но только тебя я так сильно целовал, только с тобой я был, и ты был со мной, так сильно желая и так долго не отпуская. Ты останешься со мной здесь, верно?.. Минутное молчание показалось пыткой, но когда Дазай закрыл глаза, к его векам прикоснулась холодная бледная ладонь, и чужие губы, на мгновение согрев своим дыханием другие, ответили: — Да. Осаму провалился в небытие. Тело, что он чувствовал, сжимали в тиски, рот был плотно сжат, а язык так быстро двигался, на пару с другим, что-то же возбуждение ощущалось на каком-то более тонком уровне, не разливаясь по телу, а пробиваясь цветами сквозь черную почву. В самом начале он и не думал о нем, не думал о Рюноскэ. Он подумал о нем только сейчас, словно и правда умерев воскресал в осколках разбитого зеркала своей жизни ту память, которую не боялся. Когда он лишь начинал обо всем этом думать, когда сжигал себя словами о любви, не образ Рюноскэ стоял за ними. Это был другой человек, который… довел до запретной черты всех троих. — Люблю… — так нежно обнимая, так холодно и одновременно горячо целуя, Осаму жался собой к другому источнику скрытого сияния, пытаясь влиться в него, чтобы исчезнуть. — И ты люби меня… — Я буду любить… — А если я умру? — Тогда я последую за тобой, — мягкий голос отвечал, но был хриплый, и становился все тише. — Я уже следую за тобой, потому что так же, как и ты, не просыпаюсь. Я не очнусь, пока ты не откроешь свои глаза, а если все же не откроешь… мы будем любить друг друга в этом аду вечно. Я не отпущу тебя, никогда. Пусть розы твоего одиночества вплетутся в мою кожу, мое тело станет почвой для них, станет колоннами для их витиеватых стеблей, станет сердцем, которое они в себе смогут похоронить. Ты будешь для меня всем, потому что и я отдам тебе всё… Звуки тяжелой музыки наполняли сломленный разум, вид помех искрил под закрытыми веками. Дазаю все тяжелее было двигаться, ему было так больно, что расплавленные поцелуями губы были счастливы, однако он чувствовал, что еще чуть-чуть и… его вовсе не станет, мысли исчезали. Что-то, что еще держало его в невесомости, уже более слабо сопротивлялось тому, что утаскивало его дальше. В обреченной темноте, где под гнетом грехов задыхались бескрылые птицы, тело Осаму исчезало подобно дымке, а мысли плавились подобно губам, что уже почти не двигались. А его касались, касались в тех местах, где еще осталась легкая, почти прозрачная чувствительность. «Мое сердце, — думал Дазай, пока рука слабо хлопала себя по груди, — где мое сердце, почему я не слышу его голоса?.. Эта земля под моей спиной затягивает меня… Где же мое сердце?..» Он распахнул глаза, всматриваясь в бесконечное черное небо, где порхали черные бабочки с разорванными крыльями, смотрел на землю, где рослы лишь черные цветы с разорванными лепестками. Он смотрел на свои руки с разорванной кожей, и слабый ветер, что доносил до него запах гари, скорбя и плача втиснул между его пальцев крошечный клочок чего-то такого, что было похоже на обрывки листов. Серые отрывки с какими-то не то пометками, не то словами, что складывались в строки. Их было четыре. — Я впечатлен, — подумал Осаму, читая, и постепенно горько-горько закрывая глаза. Медленно, будто растягивая это ощущение или момент. — Я впечатлен… «Белое полотнище моей души испещрено какими-то мелкими знаками. Мне и самому непросто разгадать, что там начертано. Словно десятки муравьев, выброшенные из моря туши, с еле внятным шорохом ползали, кружились по этому белому полотну, и на нем отпечатались их смутные следы. Если бы я сумел разобрать эти темные письмена, если бы я сумел их прочесть и понять, я смог бы объяснить, в чем смысл моего «долга». Только очень уж это трудно…» — Я знаю, — голос рядом с ним больше не отдавал хрипотцой, а становился мягче, даже отзывчивей. — А другие письмена так же трудно читать? Дазай перевел глаза на тот оторванный клочок, что все еще зажимал между указательным и средним пальцем. Приглядевшись, он убедился, что это все же слова.

Его волосы пахли дождем и травами, глупые, глупые дожди. В его словах никогда не было правды, лишь бесконечные, не начатые шаги…

— Что это?.. — удивившись, Осаму как бы привстал, но что-то опять начало тянуть его вниз. — О чем это ты? Обо мне? Это я… лжец?.. Его лицо так сильно скривилось, что иссушенное от длительной жажды горло издало какой-то низкий звук, что отдаленно был похож на урчание дикой кошки. — Не прощу, — глаза Дазая загорелись пусть и слабым, но довольно ярким пламенем, что смешивало в себе красноватые темные оттенки, будто очень старое вино. — А ты разве не лгунья? Громко расхохотавшись, он снова повалился на землю, почти мгновенно засыпая, и вновь его разбудил этот мягкий голос. Образ Рюноскэ давно исчез, и откуда-то сверху что-то постоянно тихо звало его, ведя незамысловатую, местами пустую речь. Дазай не понимал, что это, но именно сверху ощущался источник всё сильнее угасающего тепла, что был подобен волнам теплого ветра, что касаются застывшего на коже льда. От этого лед таял, никак не давая заснуть этому лицу, что с раздражением воспринимал этот поток не как ласку, а как брошенные в глаза проклятия. — А полотнище-то далеко не белое, — будто смеясь, голос продолжал вести свою речь, — и твое лицо… будто многослойная маска за которой никто настоящего тебя разглядеть не может. А ты оскорбляешься, ведь как так можно смотреть на тебя и не видеть! Хотя бы раз, Осаму, ты дашь своему сердцу свободно забиться вопреки твоему желанию умереть?.. Посмотри на меня, Осаму, посмотри… Голос исчез, слова медленно растворились во тьме. — Зачем мне это?.. — земля, что впитала в себя его спину, костлявыми пальцами пыталась обнять его грудь, чтобы и её поглотить. — Зачем мне вообще смотреть, у меня нет глаз, которые бы видели в темноте. Он не хотел открывать глаза, и с болезненным стоном воспринимал каждое такое движение, что новой рукой утаскивало его вниз, сдавливая каждое ребро, препятствуя даже попыткам вдохнуть в себя хотя бы пыль, что словно пеплом оседала на его волосах. Так тебе нужно сияние, чтобы видеть? — Да, — шептал он, сквозь тоненькую щель между веками видя веер мягких ресниц. — Мне нужен этот свет. А точнее… лунный свет, серебренной дымкой окутывающий меня в ночи. Сколько лун нужно для ночи твоего одиночества, чтобы ты не погрязал в эту страшную черную землю…» — Что когтистой лапой держит меня?.. — издав легкий смешок, он немного заерзал, но затем быстро поник. — Две. Мне нужно две луны, дабы одна светила перед моими глазами, а вторая, будто крылья, сопровождала меня за спиной. Две?.. Ты слишком многого желаешь. Но, впрочем, такой, как ты, меньшего желать не станет, поэтому… если хочешь это обрести, я дам тебе его, слияние двух лун, что станут вести тебя в темноте, только… не плачь больше, умоляю. Твои крики так сильны, что этой маленькой вселенной становится от них страшно, и она прячет от тебя солнце, прячет от тебя звезды. И ты один, в ночи… Твои крики слишком трагичны. Прекрати этим быть… — Я не хочу умирать, — чувствуя на своем лице влажные дорожки слез, Осаму задрожал, пока костлявые пальцы медленно накрывали его лицо. Время застывало для него насовсем, как и он в нем. — Я не хочу… умирать, я не хочу. Я, как и все, хотел жить, но я… свое сердце погубил. Где мне его найти, где?.. Помоги мне… Голос стих, ответов больше не было, лишь последние слова, что эхом отбивались у него в голове, не давали окончательно опустить тяжелые веки. «Слияние двух лун, слияние двух лун, слияние двух лун…» — Красиво, — последнее, что подумал Осаму, прежде чем земля, словно черные ворота, почти закрылась над ним. — Так красиво… Хочу увидеть, как это произойдет… Что-то тонкое и очень горькое коснулось его языка, и находящийся в больном бреду Дазай резко и очень сильно распахнул глаза. Ему впервые стало страшно, он почувствовал такое отвращение, что почти сразу же закричал. Тонкие, высушенные временем пальцы старой руки лезли к нему в рот, прижимаясь к языку, чтобы окончательно сдавить дыхание. Дазай начал дергаться, он только сейчас осознал, что земля поглотила его в себя, высунутой к черному небу осталась лишь его ладонь с такими же черными ногтями и бледной кожей. Его собственные пальцы разомкнулись, он начал выть и кричать, он начал боятся. А земля, будто ожив, тоже начала выть, и от этого кошмар становился все действительней. «Выпусти меня! — безумно бегая глазами, Дазай широко распахивал их, страшась сомкнуть хоть на миг, чтобы вновь не заснуть. — Выпусти, выпусти, выпусти!!! Я не хочу умирать, я отказываюсь!» — Выпусти меня!!! — откусив зубами находящиеся в его рту пальцы он двинулся наверх, где земля была мягче, словно на свежей могиле. Его голое тело мерзло и сопротивлялось этому холоду, отсюда и была нечеловеческая боль, что сотнями игл вонзалась в его кожу. Он перевернулся на бок, вылезая из страшной западни, сверля её испуганными, но безумными глазами. То, что пыталось поглотить его начало двигаться, десятки рук показались над могильной чертой, пытаясь ухватиться за его кожу. — Не смейте, не смейте! Он кричал, отходя назад, и слышал такой же пронзительный вой, что уже не мог добраться до него. Часть земли, за которую он вышел, погрузилась в еще большую черноту, и голоса постепенно начали затихать, точно отчаявшись своему поражению. А Дазай, с ужасным страхом смотря на всё это адское безумие, тяжело дышал, держа руку у собственной груди, проверяя, не извлекли ли оттуда его сердце, не украли ли его душу… Осаму откинулся назад, в ужасном испуге убегая от кошмарного места, понимая, что эти руки держали его все время, это они его «согревали», это из-за них он слышал шепот. Однако голос, что мягким бархатом спадал на его лицо, в отличие от предыдущих шел не от земли, а откуда-то выше, словно кто-то, стоя над тем местом, где он почти был погребен звал его, а разрыть могилу не мог. Только из-за этого он смог понять в каком кошмаре находиться. Он позволил себе так быстро разлагаться, позволил так быстро потерять надежду, что уже не верил ни во что. Темнота, что окружала его, не давала голосам пробиться. Кроме одного. — Где… где ты? — мотая головой, он не знал, куда ему бежать дальше, везде была тьма. — Где эти луны, где-то, о чем я услышал в последний раз… Где «ты», где?! Он не понимал, кого зовет, он даже не понимал, кто он сам. Он только чувствовал, что страх потерять этот голос подействовал на него сильнее, чем страх быть скованным руками смерти, что будто могильные черви пыталась снять с него слой за слоем, начав с одежды и постепенно добираясь до кожи… Все чего он хотел это выбраться, ему было так страшно, и он был один. А потом появился голос, первый голос, что был обращен к нему, только к нему одному в этой темноте. Осаму понимал, что постепенно забывает все, ведь этот безумный кошмар вселил в него лишь мысли о бесконечном страхе, что мало-помалу не давал шевелиться. Его душил холод, ему было тяжело дышать. Упав на колени, он прислонил руки к лицу, холодные пальцы дрожали, он не мог их согреть даже своим дыханием. Оно было холодным. — Что мне делать? — плакал он, но даже голоса своего не услышал, до того он был тих. — Что же мне делать, куда мне идти?.. «А куда я хочу уйти? — внезапное осознание выжгло в его разуме еще одну непроходимую стену. — Некуда больше идти, покуда эта темнота со мной. Вот же оно, я понимаю… Я в черноте этой оказался, потому что это она душила меня изнутри, пока я был жив… нет, выживал в ожидании смерти, это она убивала мое сердце. Я оказался внутри неё, потому что умер телом, а до этого был лишь снаружи… А где же… где мое сердце, где оно? Почему в моей груди так тихо и пусто, где мое сердце?!»

Я взращу для тебя одинокие цветы любви, я стану ладонями для твоего дождя, я стану небом для твоего солнца… Чего ты желаешь, так сильно скорбя, о чем ты молишься, беспрестанно шепча…

Медленно отняв руки от лица, Дазай замер. Вдали от него, казалось, так далеко и так близко что-то сверкнуло. Какой-то огонек, словно догорающий кусочек дерева, что вот-вот станет тлеющим угольком. — Что это?.. — медленно выдавил он и расширил глаза. — Это… сияние? Открыв рот, он протянул к нему руку, но не сумел ухватить. Будто удаляющаяся бабочка огонек уплывал дальше, и, пытаясь сделать быстрый шаг вперед, хотя он все еще был на коленях, Дазай из-за сильной боли повалился на землю, но тут же поднял глаза, широко распахнув их. — Это свет, — с улыбкой подумал он, но тут же поник, поскольку сияние отдалялось. — Нет, не уходи! Хоть ненамного, но побудь перед моими глазами! Стой! Что бы это ни было, но оно отдалялось, точно так же как было единственным, что не было черным в этой кромешной темноте. И оно двигалось. — Постой, — сорвавшись на налитые свинцом ноги, он начал быстро идти, насколько мог, всё протягивая вперед руки. — Пожалуйста, подожди, не уходи. Я не обижу тебя, дай только хотя бы идти рядом с тобой, я умоляю! Я умоляю тебя!!! Он почувствовал в себе силы, его худое тело начало двигаться быстрее, вой за его спиной становился все тише. Ступая по холодной земле своими босыми ногами, он уже не чувствовал боли. Сияние, играючи, уводило его от могильной черты все дальше, и Дазай, даже если бы бежал прямиком к пропасти, все равно бы не остановился. Он мгновенно возжелал это сияние, загорелся возложить его в свою грудь, дабы очутившись в этом кошмаре еще раз иметь рядом с собой и в себе источник неугасаемого сияния, что вел бы его в этой темноте. Его безумные глаза и пошедший по швам разум возомнил себе, что эта сотканная из сияния бабочка может стать его сердцем. Он бежал за ней, он бежал к ней, забыв обо всем, даже о том, что как бы мертв, и ему нужно идти на другой источник света, который почему-то не спешил звать его к себе. Зато другой, что так неожиданно возник в темноте, казалось, был виден лишь его глазам, потому что смятые под его ногами цветы были ничем иным как увядшими душами таких же самоубийц, которым не посчастливилось при жизни обрести что-то, что звало бы их обратно. Это могла быть лишь любовь другого человека, воспоминания о которой дарят душам путь в новую жизнь, чтобы снова её найти, чтобы сильнее обрести. Но Осаму не мог знать, что эта бабочка не была блуждающим в темноте огоньком. Это было сияние другого сердца, что уже находилось в чужой груди, что ей принадлежало, и тело, что вместило в себя этот свет, не подозревало, какая страшная чума в лице обезумевшего одиночества уже гонится за ним…