Сияние диких роз

***

Я люблю тебя… мои чувства из Бездны, и ты знаешь об этом; молчи — Король говорит…

Уж сколько горя мог вынести человек Богу было известно, однако сам человек не мог знать, выдумка ли его горе, или же жестокая реальность. В любви не было ограничений, в ней было так много памяти, что не всякий мог вынести бремя столь тяжелых грехов, поступков, на которые шли люди, дабы защитить свет угасающей, постепенно умирающей души. — Чтобы выбраться из мрака не нужно никакого осознанного желания. Души сами будут лететь к любой зовущей их руке, лишь бы выбраться из того бесконечного страха, в который их вгоняет чувство бесконечной беспомощности и одиночества. Люди глупы, если полагают, что смерть «подарит» им освобождение. Если они были самоубийцами, они никогда не обретут мир. — Но ты говорила, что все зависит от мыслей, с которыми люди обрывают свою жизнь. — Верно. Скажем, умри я, что довольно спорно, то мой «ад» представлял бы собой не пропасть, а скорее театр с подвешенными канатами. Я бы путалась в них, не имея возможности выбраться, а кто-то дергал бы за ниточки. Как видишь, даже моя борьба являлась бы частью чьей-то затеи, что очень печально… ведь мы не знаем наверняка, не управляет ли кто нами в эти мгновения, когда мы думаем, что мыслим сами. Всё простое очевидно до невозможности. Мы не принадлежим себе, вот и вся правда. Когда она сказала это, то склонилась к уху Алексея так низко, что тот вздрогнул, но сразу же улыбнулся, будто смущаясь и одновременно извиняясь. Она говорила, что все страхи и противоречия от любви, но что было этой самой любовью никогда не уточняла. Алексей, в силу своего возраста предполагал, что для такого человека, как Даяна, любовь представлялась облаком холодного дождя в душные летние ночи, и когда слышал разговоры о боли, то представлял прекрасные зеленые глаза, что обращены лишь на безжизненную сухую пустыню. Что в ней так упорно искала Даяна он не мог понять, но несомненно что-то важное было в ней было… Алексей снова посмотрел на Даяну, но она лишь улыбнулась ему, явно намекая, что пародирует его собственное смущение. Приглядевшись к профилю юноши, девушка как-то помрачнела, вспоминая что-то другое, тоже связанное с одним юношей. «Из всех них я была единственной, кто проводил время с тобой, даже не задумываясь о последствиях, пусть эти мгновения были и недолгими, — думала Даяна, вспоминая свою последнюю встречу с «бродячим псом». — Но я была единственной, кто по-настоящему захотел тебе помочь, не преследуя ни свой эгоизм, ни чувство милосердия. Просто, словно вытащить камень из дна, никому не нужный камешек, который умолял его спасти…» Даяна медленно начала ступать тише. Думая о том юноше, что лил столь безутешные слезы, к собственному горлу подступало какое-то неясное давление, и каждый раз закрывая глаза девушка видела только одно — петлю, которая из одной шеи перетягивалась на другую, её собственную, будто Дазай и её пытался связать гнетом своей вины, ответственностью за свои страдания, что она ему принесла. Когда её собственные слезы закончились, а вой прекратился, первым кого она увидела рядом с собой, был испуганный и очень несчастный Алексей, а за его спиной на неё смотрели черные глаза старшего Карамазова. — Ты бросил на меня взгляд полный ненависти, — сказала тогда девушка, подойдя к нему. — Но и за него спасибо. Лучше ненавидь меня, чтобы не останавливаясь делать себя сильнее, ведь на этом выстраивается твое возмездие, не так ли? Она довольно игриво, но несколько осторожно изогнула бровь, будто и правда пыталась развеселить его. Ей очень хотелось, чтобы он перестал так на неё смотреть, ведь по большей части за этими его взглядами крылся страх, ненависть, презрение… к самому себе, потому что её он боялся, а себя никогда и не любил. — Я не прощу… — зло шипел тогда Карамазов, затравленно смотря в помутненные зеленые глаза. Даяна была столь обессилена своими слезами, что холодный дождь не холодил её распаленное лицо, а обжигал. До чего же быстро он падал с неба, даже цвет глаз размылся в столь быстро падающей воде… — И я не прощу, — с грустной полуулыбкой ответила она, держа за руку младшего из братьев, — если бы Дмитрий не попытался украсть мою силу, его обезглавленное тело не сбросили бы со скалы, а голову не закопали глубоко в землю, как в наших кругах делают с предателями и отступниками. Вам двоим повезло, что вы тогда были слишком юны, а ему — что именно я исполнила свой… долг. На эти слова Карамазов лишь зашипел, отступая назад. Он знал, что ему никогда не победить этого одаренного эспера, ведь её сила превосходила обычных одаренных, потому что она была одной из детей настолько древней семьи, где за чистоту крови сражались особенно тщательно, дабы на свет появлялись лишь потомственные эсперы. Иван помнил тот день, когда Дмитрий, их старший брат, был под её началом. Помнил, как тот хотел разорвать договор служения и высвободить братьев, но не мог. Клан волков тогда терпел крах, трое братьев были легкой наживой, потому что их семью начали истреблять. Вот тогда и появились эти загадочные люди, что заключили договор служения и, по сути, этим соглашением купили всех троих мальчиков на долгие двадцать пять лет заключенного договора с этим чудовищным сроком. С Даяной они познакомились тогда, когда Дмитрий уже был мертв, и их бы тоже убили, из-за предательства, но эспер вступился за них, и они с Алексеем остались живы, находясь под неоспоримым началом благородного дьявола. Они не знали, но дьявол, которому было поручено избавится от тела полностью, не выполнил приказ, взамен похоронив все останки, как того требовали традиции их религии, посадив на месте захоронения цветы, чтобы каждую весну приходить на то место не вызывая подозрений. Так оно и было: едва ли успевал взять начало май месяц, над беспамятной землей, что была могилой, большим кустом возвышались красные, словно кровь, розы, что, опадая лепестками, будто бархатным одеялом укрывали и всегда приведенный в порядок кусок земли, и опущенную над ней голову. Они много лет всегда цвели раньше положенного, словно пытаясь успеть к какой-то конкретной дате... Даяна страдала каждый раз, когда приходила сюда, но не приходить не могла. Она тихо говорила с землей, положив на неё ладонь, рассказывая «Дмитрию» о том, как живут его братья. В такие моменты всегда становилось очень тихо, лишь слабый ветер, бывало, тревожил упавшие на лицо пряди волос, что длинными локонами тянулись к самой груди. Она склонялась над землей, вдыхая её запах, и плакала, вспоминая былые времена и скорбную участь Дмитрия, которым она так сильно дорожила, и который предал её из-за любви к братьям. И лишь поэтому его убийство стало для неё таким тяжелым бременем, и она хотела умереть от его руки, боль от предательства была невыносимой. Но она знала, что тот проиграл бы даже в случае её смерти… — Все очевидное спорно, — резко возникнув перед ней, Алексей улыбнулся. Даяна вздрогнула, но слабо улыбнулась в ответ. — Напугал? Прости, не хотел отвлекать тебя от мыслей. — Я просто думала о том, когда же наш путь закончиться. — О, в самом деле? — беря под руку притихшего Ивана, Алексей весело расхохотался. — Мы уже минут сорок идем, а машины все нет. Он же сказал, что подъедет! Это будет спортивная машина? Если да, то мы в ней все не вместимся. — Это ведь скоростная трасса, значит приедет на своей любимой консервной банке, — Иван сморщился, словно раскусил кислую конфету. — Опять заставит нас обратиться и засунет в багажник своей колымаги. Черт возьми! Чтобы не нарваться на патрули, нам нужно было попасть на Вангансен. Ну и, что дальше? Мы сюда проперлись, дошли почти к самому побережью, а его все нет! — Как мы вернемся домой, Даяна? — прерывая брата, Алексей вновь обратился к ней. — На корабле? В самолете? — Может, ты уже заткнешься? — вяло протянул Иван и повернул на него голову. — Какая разница, хоть в грузовом отсеке поезда. Пфф, самое смешное, что мы так и не нашил то, что искали, а значит еще неизвестно, покинем ли мы Токио, да и Японию вообще! Чертова страна азиатов, ненавижу япошек! — Это довольно грубо, брат. — Заткнись~ Не стоило думать, что Алексей как-то просто относился ко всему сказанному об их брате, но проводя с Даяной все больше месяцев, и видя, как она каждый раз оплакивает погибших, он понимал, даже верил в то, что убийство Дмитрия не далось ей просто, учитывая, что он на то время был самым приближенным из всех её приспешников. Она любила его тихой нежной любовью, как любят усыновленных детей одинокие матери, поэтому после его предательства вынуждена была поступить так, как того требовал кодекс. Приняв вызов Дмитрия она еще не руководилась мыслью о спасении двух его младших братьев, потому что даже победи Дмитрий в той нелегкой схватке, его бы убили другие члены семьи, а младших волков просто бы истребили, или же, что хуже, пустили бы на опыты. И Иван это понимал, но пересилить себя не мог. Эта ненависть, что он испытывал, велела ему продолжать жить и сражаться, ради младшего, ранимого и чувственного Алексея, который был бы бесполезен в случае его смерти, ибо способность работала лишь тогда, когда братья были рядом. Однако это не касалось Дмитрия, он был чистокровным полноценным эспером, а два его младших брата родились слабыми, почему и ростки их способностей так сильно были привязаны друг к другу. «Если мы будем бесполезными, от нас быстро избавятся, — думал Алексей, постепенно углубляясь в свои мысли. — Мы не можем уйти, не можем сбежать. Она единственная, кто способен нас защитить. Почему же ты, брат, никак не можешь понять того, что мы уже свободны, потому что в отличие от пешек Джакомо, Даяна никогда не выставляла нас приманками, и никогда не рисковала нами. Только собой, как и в эту ночь, что чуть не погубила нас…» Он больше не хотел вспоминать тот чудовищный бой, как не хотел вспоминать то, что видел после. Те странные слова, сказанные японским эспером, и реакция Даяны, её последующие действия… Почему она не убила их, почему так легко оставила все на попятную? Почему она не убила того последнего эспера, самого странного и опасного, о способности которого они знали, и которой даже опасались… Если они не покинут Японию, мафия будет искать их, и, быть может, найдет, и тогда…» Карамазов остановился и медленно обернулся. Он уже некоторое время не слышал шаги за своей спиной, и это его встревожило. Когда он повернул голову, то увидел, что Даяна стоит где-то в двадцати шагах от него и сморит куда-то через свое плечо, всматриваясь в темноту. — Что… это? — услышал он, прежде чем серьезно напрячь глаза. Алексей не видел ничего подозрительного, как и не чувствовал приближение людей. — Это… человек? Даяна смотрела в пустоту стоя на мокрой земле. Её обувь от неподвижности на одном месте немного втянулась этой грязью, что прилипла и запачкала подошву и саму поверхность. Её что-то встревожило, зеленые глаза пронизывали ничего не значащую темноту безлюдного побережья. «Тихо, тихо, тихо, тихо, тихо, тихо, тихо, тихо, тихо… Уходи, ведь оно рядом…» — Человек?.. — тихо повторила она, вглядываясь в темноту. — Здесь? Как такое может… Звуки стихли, запахи растворились. Капли дождя, падая быстрым потоком так же быстро замедлились, едва достигая чужой кожи, а упав обожгли её, особенно глаза, что в мгновение увидели самый страшный кошмар, который только и было способно подарить человеческое восприятие. Форма и музыка слов… В моих мыслях струиться лишь песок. Что еще может происходить в пустыне?.. Там никогда не идет благословенный дождь… На мгновение Карамазов застыл, когда увидел как Даяна протянула руку вперед, при этом неподвижность её тела немного устрашала, даже пугала, но сильнее всех в испуге находилась именно она, потому что протянув руку вперед в этот самый момент на небе сверкнула такая яркая молния, что даже тех двух-трех секунд, что она осветила все пространство, хватило, чтобы по другую сторону можно было увидеть полное очертание человеческого тела, что тоже вытянуло руку, которой не хватало лишь нескольких миллиметров, чтобы прикоснутся к другой, живой, что излучала тепло и дрожала, даже не скрывая такой очевидный, но все же осознанный страх. Когда местность утонула в зловещих звуках последующего грома, оба брата бросились вперед, потому что Даяна резко оттолкнулась назад, хотя они видели, что её ноги не двигались, словно кто-то с другой стороны сильно толкнул её в грудь, и упала, тело с шумом погрузилось в скользкую грязь, на поверхности которой разметались её спутанные волосы. — Даяна! — Алексей подбежал первым и сразу же начал трясти её. — Даяна, что с тобой?! Он в панике начал оглядываться, принюхиваться, ища хоть какой-то источник жизни, но никого вокруг не было, они были лишь втроем, да и никто не мог подойти так близко незамеченным, точно так же как не мог уйти не оставив и следа. — Ваня… — пораженно протянул он, и задержав дыхание посмотрел на брата. — Ты чувствуешь это, верно? Она же… не дышит. Старший Карамазов сглотнул тяжелый ком в горле и вновь направил взгляд на монстра. Он так же не чувствовал её дыхания, при этом не зная, что должен делать. «Что за черт?! — лихорадочно соображал он. — Что случилось, все же было хорошо! Почему так внезапно она упала?.. Я же видел, её словно кто-то толкнул. Нет… словно кто-то набросился на неё, запрыгнул, вот она и не удержала равновесие и повалилась назад, с шумом столкнувшись с землей, очень тяжело упав…» Он пощупал руками на затылке девушки и, подняв их на уровень глаз, оцепенел. Его ладони были в крови. — Ваня, что нам делать?! — в панике закричал Алексей, пытаясь хоть немного приподнять её тело. — Что происходит, как нам помочь?! Она не дышит!!! — Сам знаю! — в тон ему, но гораздо обозленней крикнул Иван и сжал зубы. — У нас нет нужного снаряжения, если это оно, понимаешь? — Оно? — со слезами на глазах переспросил Алексей, шмыгая носом. — Да, оно. То, что происходит каждый раз, когда воспоминания жертв слишком сильны или трагичны… Сердце младшего пропустило удар. Он слышал о чем-то подобном, но столкнулся с этим впервые. Ваня рассказывал ему, как однажды лишь краем глаза видел последствия подобного затмения разума этого монстра. Он видел, как Даяну, придерживая за её тело вел человек, который единственный устраняет эти последствия. Он видел, что с ней было, как видел то, что с ней делали. Через её тело пропускали ток, отчего её крик был таким громким и ужасным, что даже у видавшего виды Ивана внутри все замирало, и он дрожал от некой смеси страха и потерянности. Это был такой страшный вой, словно умирала целая вселенная, и никто был не в силах помочь. — Ваня… — Алексей посмотрел куда-то за него и напрягся. — Ты слышишь это? Карамазов прислушался. Ошибки быть не могло, слух волков никогда не лгал. — Это гул машины, — очень тихо прошептал Алексей, сжав зубы. -Ваня, если это мафия, что же нам делать? Лишь мы вдвоем не сможем Даяну защитить, а без её силы мы уязвимы как никогда. Нас ведь убьют, а её искалечат… Ваня, что нам делать? Старший Карамазов злобно сжал зубы, мысленно приготовившись к худшему. Он уже понимал, что если это именно мафия, что каким-то образом вышла на их след, им не выжить. Любая преступная группировка будет мстить за своих, а в эту ночь Йокогамские эсперы лишились троих своих бесценных кадров. Иван сжал руку брата, внимательно смотря ему в глаза, не отводя своего взгляда. — Даже если так, — гул приближающейся машины за его спиной становился громче, — тогда мы убьем столько этих тварей, сколько сможем. — А если не нам не удастся, а если их много?! — слезливо протянул Алексей, но в его словах не было страха, было лишь отчаяние. Он не хотел терять никого, но понимал, что в них обоих недостаточно сил, чтобы защитить или хотя бы увести. — Значит, мы убьем сначала её, — под новый раскат грома прошипел Иван, указывая рукой на недвижимую Даяну, — а потом друг друга. Всё будет хорошо, мы сами выбираем себе смерть. Она нас этому учила как-никак… Портовым крысам я сдаваться не намерен, тебя терять тоже. Я никому никогда не позволю нас разделить, и если уж умирать, то лучше от рук друг друга. Ты согласен? Алексей шмыгнул носом и кивнул, в то время как Иван обнял его над недвижимым телом монстра. Младший вцепился в эти объятия, немого взвыв, и закрыл глаза. Иван же, не смыкая своих, лишь прислушивался. Машина уже дала по тормозам, сделав довольно громкий поворот, и остановилась. — Что это еще за страдальческие объятия над девственным телом? — громкий хлопок передней двери и немного насмешливый голос вынудил обоих братьев сразу же расширить глаза. — Какого черта, волчары, что происходит? Почему она лежит на земле? Её опять сморило на легкий послеполуночный сон, что ли? Иван резко обернулся и в его глазах смешался одновременно гнев и облегчение, впрочем, на него смотрели лишь с гневом и любопытством, что отражалось в немного суженном, из-за дождя взгляде лазурного цвета глаз, что в этой темноте мог показаться оттенком таких же темных морских глубин. — Джакомо?.. — Алексей высвободился из объятий брата и, неловко спотыкаясь, побежал к нему. — Пожалуйста, помоги нам! Выйдя из машины к ним шел довольно высокий, немного худой человек в темной синей куртке и черных, рваных на коленях джинсах. Под курткой были видны оборки ветровки с красной молнией без капюшона. Грубые черные ботинки хлюпали от попавшей в низ воды. Джакомо прямой походкой даже не спеша шел прямо по глубоким лужам, совсем не обращая на это внимание. Любопытный взгляд оценивал представший перед ним вид. — Какого черта? — схватив подбежавшего к нему Алексея за плечи, Джакомо гневно посмотрел ему в глаза. Его светлые волосы прилипли к лицу, он даже немного оскалился. Звук грома за его спиной казался рычанием дикой кошки, будто сами небеса были голосом этого животного. Темные круги под глазами казались черными, зрачки были расширенными. — Мы не виноваты, — будто задыхаясь, прошептал Алексей, — её свалило почти мгновенно, я и сам не понял, как это произошло, и… — Свалило? — недоверчиво переспросил Джакомо и заглянул ему за плечо. — Она что… никого из них не убила, или как?! Говоря о «них» парень подразумевал вполне конкретных личностей, потому что знал обо всем, что должно было произойти этой ночью, и никак не мог взять в толк, почему видит то, с чем они не должны были столкнутся. Его голос стал на тон ниже, Джакомо отбросил от себя Алексея и подбежал к лежащей Даяне, чье тело начало вздрагивать, только почувствовав его прикосновение. — Дура! — взяв её за шиворот и подняв на себя Джакомо начал громко причитать. Это было далеко не в первый раз. — Сдохнуть захотела? Снова?! Ты не ангел милосердия, чтобы не давать людям перейти запретную черту, пока сама будешь гнить во тьме. Тебе нужно было убить их всех, такая мелочь, но даже тут, даже тут твоя чертова жалость все испортила! Идиотка, безмозглая калека, тебе нужно было уйти в церковь, раз уж на то пошло! Я запру тебя в чертовом могильнике монастырей, чтобы ты больше никогда не совалась в мир, который сожрет тебя и твое милосердие! Чертова идиотка, только приди в себя, я устрою тебе такую взбучку, что даже твоим потомкам достанется! Закончив кричать, Джакомо бросился к своей машине, роясь на переднем сидении, и вынес в одной руке какую-то небольшую железную коробку, а во второй нес большой шприц с железной иглой. Внутри уже была какая-то прозрачная жидкость. — Еще раз, что произошло? — спросил он, смотря только на Алексея. С Иваном взглядом не встречался, тот даже отошел в сторону, отвернувшись в пронзающему грому небес. — Она оставила их в живых, — так же отчаянно повторил Алексей и склонил голову, — но при этом на всех троих была задействована способность. Я точно знаю, что двоим будет трудно выжить, но вот третий… С ним было все сложнее, с ним было проведено гораздо меньше времени, но это выглядело так сложно, что я… — Хочешь сказать, — распахивая её верхнюю одежду, и одновременно щупая пульс, Джакомо помрачнел, — что она все-таки сомневалась, да? И почему передумала? — Я не знаю! — взвыл Алексей и закрыл ладонями глаза. — Не знаю, но итог от этого не меняется. — Не убив человека, в воспоминания которого погрузилась, она рискует «заболеть» его же болью, а это значит, что тот другой может как-то воздействовать на неё на уровне подсознания, что повлечет за собой смерть обоих, — монотонно проговорил Джакомо, довольно серьезным голосом озвучив это. Скорее даже для себя, чем для Алексея. — Вот почему их нужно убивать, они же словно могильные черви в еще открытой домовине. Если они решат спастись, если они сами на гране смерти, а не уже мертвы, то находясь в той безликости, которая будет засасывать их в пропасть, они будут цепляться за последнее, что имело с ними связь, а поскольку мост между разумами не разрушен, я могу лишь предположить, что тот последний, с кем она имела контакт, на пороге смерти и… решил этому воспротивится. Сжав зубы, Джакомо обнажил иглу, сняв пластиковый колпачок. — Пульс такой слабый, что даже я не всякий раз могу поймать его своим слухом, — подытожил Алексей и занервничал. — Нам с Ваней сначала почудилось, что она не дышит, но слабое дыхание все же наблюдается. Что ты собираешься делать с этим шприцом? Джакомо, не поднимая глаз, немного помрачнел. — Всажу ей в сердце, — ледяным голосом озвучил он и поднял глаза, — пока он не добрался до него. Придется проколоть перикард, если пульс опустится еще ниже, я почти не чувствую его. Если не успею, то… Неожиданно слова Джакомо что-то оборвало, и парень почувствовал, как в боку что-то сильно закололо. Шприц выпал из его руки, шмякнувшись на влажную от сильного дождя землю. Когда парень опустил взгляд, то ужаснулся. В правую сторону его живота довольно глубоко вошло металлическое стило, и, что было даже большей неожиданностью и кошмаром, на него смотрели полностью отрешенные, красновато-карего оттенка глаза, с уголков которых стекала черная кровь…

***

Темнота поглощала в свои железные оковы. Её руки были так холодны, что кожа покрывалась коркой льда. А «её» ли руки? Может быть «его»…

В ужасающей маске бедности совершались все самые жестокие и самые отчаянные грехи. Взлетая так высоко еще успели удивляться, почему так больно ударяемся о землю. Выстроив вокруг себя стены лжи, поражались, почему жизнь, истребляя их, делает нам так больно этим своим поступком. Тот, кто бил в эти стены по другую их сторону, пытался если не спасти нас, то хотя бы открыть нам глаза, вернув нас самих себе же, дабы не позволить жить в этой позорной и удушающей собственную волю темноте. Но кто же мог знать, что цветы зла так сильно разрастутся в сердце, а их яд вольется в кровь, корни вплетутся в вены, поглощая самую душу в нашем существе, убивая нас так медленно, что кинжал, вонзенный в истерзанную страданиями грудь еще покажется милосердием, даже если рука, что сделает это, будет твоей собственной… «Что-то не так, — было первым, о чем подумала Даяна, когда вокруг неё начали медленно растворяться звуки, а мысли в голове отзывались лишь на тихий шепот где-то в самом дальнем уголке сознания. — Чувство, словно что-то не так, словно что-то должно случиться…» И это не было простым чутьем. Шаги становились тише, медленней, в глазах все чудилось расплывчатей, но это из-за дождя, так она думала. Однако и его шум стихал, наполняя слух лишь шорохом падающих с неба капель, что стекали по всему её телу, впитываясь волосами, одеждой, кожей. Бледные ладони непроизвольно сжались крепче, она опустила голову, устремляя потерянный взгляд в землю. Что-то было не так… — Почему я об этом думаю… — тихо озвучивая свой вопрос, девушка приподняла бровь. Её взгляд обрел задумчивость, но глаза были грустными. — Почему мне кажется, что что-то идет не так, и уже никогда не пойдет как следует… Тишина начинала душить её, ровно так же, как сжимали легкие недостаток воздуха. Она задержала дыхание, с секундными перерывами выдыхая остатки воздуха. Пальцы онемели, она не могла их разогнуть. Подняв к лицу сомкнутую в кулак ладонь, она с тихим стоном разлепила её, немного скривив губы. Та была бледной, следов крови не было. Неожиданно по спине прошел такой ледяной холод, что скорее инстинктивно, нежели услышав что-то, она обернулась назад, смотря через свое плечо, всматриваясь в темноту предстающего рассвета. Темного, из-за пелены дождя и редких вспышек молний. Никого не было, но чувство беспокойства оставалось, медленным звоном разливаясь в глубине сознания. — Почему у меня чувство, что кто-то зовет меня по имени… — в неком отчаянии прошептала она и её глаза расширись. Ровно в этот момент её губы распахнулись, а взгляд стал до того потерянным, что сердце пропустило не один, а целых два удара, отчего в висках отдало раскаленным льдом, как будто кто-то пустил туда скоростную пулю. В темноте, среди уже зловещего шума дождя она увидела тень, силуэт которой отдаленно напоминал человеческое существо, что медленно и, скорее всего с неким страхом приближалось к ней. Оно было худым, шло неуклюже и неровно, спотыкалось и падало. Когда между ними оставалось лишь десять шагов, тень остановилась и упала на колени, поднимая голову на уровень глаз Даяны. Та с уже с плохо скрытым, но довольно отчаянным ужасом смотрела на это разлагающееся существо, которое барахталось в собственном дымчатом тумане, что по форме спадающих частей больше всего было похоже на какие-то повязки на коже, и не могла унять ускорившееся до пределов сердцебиение, что затмевало ей глаза. — Это… человек?.. — прошептала она, на что непроглядные в темноте белки глаз сверкнули, и тень, казалось, тоже немного распахнула губы. — Невозможно… Тень выгнулась в спине и выпрямилась, медленно поднимаясь. Даяне показалось, что в какой-то момент увидела её улыбку, улыбку этой тени, но она быстро угасла. Тень протянула к ней руку, довольно сильно вытянув её вперед, притягиваясь пальцами, и Даяна неосознанно протянула ей свою, не понимая абсолютно ничего кроме того, что видит перед собой. Едва их пальцы соприкоснулись, губы тени растянулись в мягкой, но очень опасной улыбке, и, не поднимая глаз, призрак сжал руку крепче. — Ты меня пожалела, — прошептала тень, хитро улыбнувшись. Её пальцы были холодны, как лед. — Ровно так же, как и тогда — не стоило этого делать. Неожиданно хилая и слабая тень тяжелым потоком воздуха буквально выскочила на неё, полностью закрывая её тело собой, и повалила куда-то в черноту, прижимая к вязкой земле, мгновенно затягивающей куда-то в самую глубину. На секунду эспера буквально оглушило, лишь противный писк отбивался в ушах, что-то мешало открыть глаза и увидеть тот кошмар, что утаскивал её все ниже… — Мое сердце, — прошептала тень и её губы расплылись в еще более широкой улыбке. — Я наконец-то нашел тебя, мое сердце. Не успела Даяна опомниться, как та же рука, что тянулась к ней пальцами, с размаха всадила свою ладонь ей в грудь, отчего девушка сдавленно вскрикнула и откинула голову назад. Эти пальцы были так холодны, что причиняли боли больше, чем отверстие в костях, которое причинила, и, покопавшись в её груди, тень в одну секунду извлекла из неё нечто сияющее темно-синим цветом, что по форме больше напоминало сжатую в форме сферы бабочку с рельефным узором на израненных крыльях. Глаза тени засияли сильнее, и чуть отойдя, она начала прижимать бабочку к себе, целуя её постепенно угасающий свет. — Мое сердце… — шептала тень, прикладывая сияние к своей груди, — я больше не буду одинок, не с таким сердцем. Темнота больше не скроет от меня мир — ты будешь сиять в моей темноте, я больше не буду одинок и… Он не успел закончить свою речь. Тело, что дрожало рядом с ним начало кашлять кровью и понемногу подниматься, безумными от гнева глазами всматриваясь туда, где пальцы сжимали бабочку. — Как такое возможно?.. — хрипло шептала она, проваливаясь в какое-то больное отчаяние, явно чужое, потому что эмоции, что она чувствовала, принадлежали далеко не ей. — Еще никому никогда не удавалось так легко… убить меня. — Никому? — тень склонила голову, довольно весело улыбаясь. — Совсем-совсем? Значит, я у тебя первый, что ли? От этого моя темнота сгущается, знаешь ли… Тень чертыхнулась, с таким же безумием расширив глаза. — Мне это сияние нужнее, — хрипло издала тень, оскалившись. — Не лезь, человек… — Я не для того отжила этот адский кусок чертового времени, чтобы какой-то обедневший душой вор украл у меня то, что я собирала в себе столько лет! — довольно опасно оскалившись в ответ, Даяна встала, наблюдая глазами не самое приятное зрелище. — Красивый у тебя ад, почти идеально выкрашенный в черный. Скажи, могильная плита, что ты разрушил, дабы сбежать, тоже оттенилась этим цветом? Тень буквально застыла, даже повязки с её тела начали спадать медленней. — А ты откуда знаешь?.. — полушепотом спросил призрак, вспоминая руку, что он отпустил, вспоминая страх, что он пережил. И большой кусок обвалившейся от пожара стены, что упал прямиком на… Осаму. — Откуда ты знаешь?! Даяна склонила голову, и, резко бросившись вперед, схватила его руками за горло, опрокинув на землю. Её жестокости в этот момент не была предела, всё, чего она хотела это убить вязкое, мрачное существо, что и на человека-то было не похоже. «Призрак, — думала она, — какой же отверженный призрак. Дурак, что создал его, думает, что он «бессердечен», и хочет защитить себя злом. Либо ты проснешься, Оба-чан, или я помогу заснуть навсегда…» — Слушай, — прошипела она, склонившись над его лицом, — давай приоткроем занавес наших отношений, если ты настолько упрям, чтобы не умереть тогда. Насколько же отчаявшимся нужно быть, чтобы пытаться украсть у меня то, что в тебе самом даже в изобилии… Если бы ты только действительно хотел найти это, ты мы бы с тобой никогда и не встретились, понимаешь? Твои самые большие ошибки привели тебя ко мне, потому что я — отражение твоего собственного сердца. Сжав пальцы на его коже, Даяна приподняла уже прибавившее в весе тело, что уже не было тенью и, сделав небольшой полукруг на месте, отбросила его от себя, и одновременно от сферы, что укатилась к небольшому выступу среди черных скал. Резкая боль затмила глаза, Даяна упала, хватаясь рукой за то место, где в её груди зияла дыра, и начала кашлять черной кровью, что сдавливала ей горло. «Если еще хоть несколько мгновений простою вот так, я умру, — думала девушка, пока в глазах все покрывалось мерцающими искрами, — я должна вернуть свое сердце, иначе…» Внезапно сзади на неё навалилось что-то тяжелое, и она повернула полон ненависти взгляд. То, что накинулось на её, сверкало черными глазами, что были подобны самым опасным коллапсарам. Она чувствовала, как эти черные дыры поглощают в себя даже её взгляд, отчего она сама слепла, лишалась не только зрения, но и самых глаз. Их зеленый оттенок постепенно угасал, бледнея и выцветая. — А я не хочу отдавать его, — прошептали ей в ответ и вонзили острые зубы в то место, где шея переходила плечо. Даяна вскрикнула и потеряла сознание. Сфера, лежащая в трех шагах от неё начала медленно угасать.

***

Вишни… Повсюду начался чувствоваться сладостный запах вишен. Осаму застыл, плененный очарованием этого алого блуждающего оттенка среди немыслимых потоков темноты, и разомкнул зубы. Его язык почувствовал вкус того самого плода, с которым он связывал воспоминания о своей невинности, о своей юности. Кровь, что багровыми каплями капала с его языка, была на вкус точно такая же, как налитые жизнью вишни в саду отчего дома. — Ты… — прошептал он, видя, что тело перед ним не двигается. — Что ты такое?.. Его мысли начали наполнятся звуками детского смеха, шумом листвы среди тонких ветвей, шумом дождя в летнюю ночь… и отблесками пламени, что отнял у него всё. Дазай не понимал, что он делает, что происходит вокруг него, и что это за тело, которое он, судя по всему, желал уничтожить. — Так значит это правда… — начал бормотать он, поднимаясь и обнимая себя дрожащими руками. — Моя жизнь не имела смысла с самого начала… Пощади меня, умоляю… Последнее он произнес уже склонившись над телом, которое не двигалось, которое уже даже не дышало. Руки были холодны, глаза покрывала корка соленого льда. — Пожалуйста, — уже плача, Осаму приподнял её лицо, всматриваясь в опущенные веки, с таким отчаянием всматриваясь, что его пустая грудная клетка сжималась от самой пустоты. Он был близок к тому, чтобы и самому обратится в коллапсар, что будет лишь поглощать, но никогда не станет наполненным. — Хотя бы ты, видение, хотя бы ты не покидай меня. Как мне теперь поступить… Он впервые понял, что, найдя единственное живое существо в этой черноте убил его, искалечил, лишил самого дорогого. Снова остался один… Его взор обратился к тому самому «сердцу», что он вырвал из чужой груди, вырвал жестоко и беспощадно, но не сказать, что легко, ведь ему этого не позволили, просто он напал неожиданно, как и всякая чума, что следует по пятам своей жертвы. — Сердце… — губы Осаму дрожали, пожирая влажным взглядом сияющую сферу, что постепенно угасала, что повергло его в такой отчаянный страх, что он, крича и срываясь с места, быстро укрыл её своим телом, пытаясь подарить те последние крупицы тепла, что еще были живы в нем. — Нет, нет же, не умирай у меня на руках, нет! Почему все, что я люблю, должно сгинуть в моих ладонях, почему?! У меня совсем ничего нет, я обречен, я полностью пустой, я изрезан слезами собственного одиночества! Его ладони сжали сферу, пропасть в его груди стала шире, в ней виделись крупицы угасающих звезд его одиночества, что воспылали сразу же, как только почувствовали тепло сферы. Дазай приблизил её к своей груди, отверстие в ней расширилось, издав какой-то грудной стон. Дазай тяжело дышал, приближая её к себе, уже с горящими глазами выжидая того момента, когда сфера поглотиться его телом, вернее даже не телом, а пропастью в его груди, что уже отслоила от себя плавающие в воздухе дымки черного тумана, что словно призрачные пальцы потянулся к вожделенному темно-синему сиянию. — Не смей… — что-то захрипело за его спиной, со слепым отчаянным гневом смотря на него. — Это мое, только мое. Не смей… Дазай повернул на неё полный изумления взгляд и издал какой-то истерический полусмех, теряясь в своем сознании еще больше. — Какого дьявола ты еще жива? — впервые искренне высвобождая удивление, Осаму вцепился в неё взглядом. — И правда… что ты такое, что никак не желаешь сгинуть. Ты такая же, как я, что ли?.. Тоже согласна убить ради сохранения собственной жизни? Чтож, значит, и я признаюсь, что ты такая у меня первая. Ты первый человек, который будучи искалеченным мной отказывается от своей смерти. — Это не моя смерть… — Что? — Осаму приложил ладонь к уху, прислушиваясь. — Что ты сказала, я не слышу! Даяна едва сумела разлепить будто сшитые меж собой веки, почти в полном безумии смотря как черная тень рвется к тому, чтобы поглотить в себя её сердце. «Он хочет выжить, — думала она, смотря в его безумные глаза. — Нужно обмануть, нужно выиграть время…» — Это не ядро — едва прошептала она, извлекая в слова свои последние силы, — даже если ты впустишь его в себя, ты все равно не вернешься к жизни, оно убьет тебя, ведь ты поглотишь… меня. — О чем ты? — криво улыбнулся Осаму, но с его глаз продолжали литься слезы. — Слившись с тобой воедино, я стану такой же синевой, верно? Ведь верно, стану же? Всё, что я поглощу, станет мной. И ты тоже… станешь мной… Он поднял руку, поднеся сферу уже к своему рту, и сильнее распахнул губы. Его пальцы отпустили сферу, она начала замедленный полет внутрь его тела. Даяна лишь на мгновение расширила глаза и почти в ту же секунду прижала руки к земле, на последних силах что-то прокричав. Этот вой был настолько силен, что всколыхнул мертвую холодную землю, отчего Осаму и сам повалился на бок. Сфера скользнула по его руке, упав в одну из расщелин. Когда полны гнева глаза Дазая вновь повернулись на девушку, то застыли от страха. Её руки и спина буквально отслаивали на своей поверхности нечто отдаленно напоминающее лозы, только без шипов, и, сверкнув на Дазая своими глазами, зеленый цвет в них угас, уступив место кроваво-алому, по оттенку почти схожему с его собственными, если бы он не был запечатан в этой проклятой темноте. — Ты понятия не имеешь, —кто я, низким голосом отозвалось то, что, управляя этой убийственной силой, направило её прямо на стоящего впереди Осаму. — Похоже на войну, — прошептал Дазай, пока его застывший взгляд отражал в себе выпущенные в его сторону извивающиеся лозы, что в одно мгновение пронзив его тело распустились в его пустых венах алым цветом роз, распыляя взамен крови яд опавших лепестков…

***

— Что происходит, мать вашу! — гневно зашипел Джакомо, поймав рукой пальцы, которыми Даяна держала стило. — Почему ты напала на меня… Девушка, не мигая, сначала просто разинула рот, будто чему-то удивляясь, затем же, широко улыбнувшись, начала хихикать пока, наконец, не разразилась громким, наводящим ужаса смехом, отблески которого утопали в звуках дождя. Её тело начало так сильно дергаться, что братьям пришлось схватить её, хотя удачней сказать, что они её едва ли удерживали, в то время как Джакомо, не обращая вниманияя на свою рану, обхватил её лицо ладонями, внимательно всматриваясь в потемневшие и очень воспаленные глаза. — Даяна… ты слышишь меня? — смотря на неё, Джакомо был серьезен как никогда, он будто пытался высмотреть что-то в этом помешанном взгляде, он смотрел в саму глубину красновато-карих глаз, радужка которых отливала темными оттенками. — Это ты? Ты можешь этому сопротивляться? В ответ её зубы сжались крепче, но взгляд все равно не обрел осознанности. — Н… нет… — едва пробормотали её губы, делая ужасные скрипучие паузы, словно она была чем-то одержима, будто что-то мешало ей, именно ей пробится сквозь толщу чего-то невообразимо тяжелого, что не давало подняться с земли. — Больно… Больно! — Это нехорошо, — прошептал Джакомо, тоже пытаясь удержать её. — А все из-за вас, никчемные собаки! — Почему из-за нас? — так же зло прошипел старший Карамазов, на что Джакомо бросил на него один из своих убийственных взглядов. Парень не мог взять в толк, как эти недо-волки, недо-человеки всё еще не видят всю критичность сложившейся ситуации. — Таскается с вами как с какими-то щенками, даже на это дело взять таких бесполезных псов было почти самоубийственным решением. Вы не то, что напасть, вы даже защитить не сможете, от вас толку никакого совсем! Такие как вы позор для всего волчьего клана, я уже умолчу о вашем брате, который предал всех нас и… Джакомо не успел договорить, Иван накинулся на него раньше, чем он закончил, явно следуя своему инстинкту. Полуобратившись, он сверкал своими клыками, пытаясь вцепиться блондину в горло, но тот, явно ожидая чего-то подобного, почти сразу же обхватил рукой волчью пасть, другой нанеся внушительный удар по лицу, отбрасывая Ивана от себя. — Мерзкая тварь, — прошипел он, бросив короткий взгляд на девушку, — лижи землю у моих ног, иначе придется зализывать собственное распотрошенное брюхо, усек? Даяна всё еще не двигалась, однако Джакомо понимал, что, услышь она это, то стычки было бы уже не избежать. Не с волчьей стороны, нет. Только со стороны Джакомо и Даяны, которая хорошо знала, что братья их делу как бы были и не нужны, но не взять их с собой означало лишить защиты, которая базировалась на её статусе и силе. Карамазов не хотел признавать, что от них, как от уже давно списанного материала не избавляются лишь из-за неоспоримого влияния Даяны, иначе Джакомо уже давно перерезал бы им горло. «Малость проблематично, пока она жива, — всякий раз думал парень, наблюдая сцены особой привязанности Алексея к ней, а вот сейчас он уже сам оказался в таком положении, когда волен делать всё, что захочет. Однако, несмотря на то, что он мог осуществить свое желание, возложив вину за их смерти на преступный мир Йокогамы, Джакомо понимал, что Даяна в это, конечно же, не поверит. И силой воли стиснул зубы, лишая себя столь проигрышного преимущества…» Пока старший Карамазов изнывал от боли, Алексей, видя это, не бросился нему на помощь. Его лицо было бледным, дождь очень сильно бил по поверхности кожи, и младший брат понимал, что если сейчас развязать схватку, Даяна может умереть, как и они сами. О том, что с ней происходило, мог знать только Джакомо, ведь он был… близок с ней за столько лет совместной работы. Поэтому удерживая понемногу успокаивающуюся девушку, Алексей покорно опустил взгляд, когда Джакомо посмотрел на него. Тот, к слову, младшему ничего и не говорил, лишь сел рядом, довольно печально смотря на представшую перед ним картину. — Я говорил о сплетении сознаний, но это впервые, когда кто-то так серьезно пытается выжить за её счет, — начал он, и Алексей навострил уши. — Чтобы допустить подобное, нужно быть либо очень глупым, либо отпетым самоубийцей, потому что только тот, кому уже нечего терять, может иметь достаточно силы, чтобы ворваться в чужое сознание и начать калечить его, пожирая силы у еще живого тела. Я думаю, что кто-то, использовав задействованный между сознаниями мост, пересек его, идя на какой-то источник, что, возможно, звал его. А когда дошел, то… немедля напал, скорее инстинктивно, нежели умышленно. Кто бы это ни был, но единственная цель, которую он преследует — это выжить. Скорее всего тело этого человека мертво, и он пытается завладеть другим, что еще живо, то есть… пытается сломить душу Даяны, и заменить её своей, чтобы, когда это тело очнется, он мог вновь начать жить. — Такое вообще возможно? — испуганно прошептал Алексей, не веря в то, что услышал. — Звучит словно из какой-то кошмарной мистики… — Нет тут никакой мистики, Карамазов, — несколько отрешенно ответил Джакомо и продолжил: — Душа, что блуждает во тьме, в страхе или смелом желании шагнет к любому источнику света, что увидит, потому что выживать не только удел плоти, но и ментальной сущности тоже. Вот она полнейшая дура, — уже указывая пальцами на Даяну, Джакомо приложил другую ладонь ко лбу, — так глупо поступить. Наверняка она оставила этому идиоту жизнь, а он возьми и умри. И нет же, чтобы спокойно сгнить где-то в отдаленном уголке своей вселенной, он внезапно решил вернуться! Черт, я знал, что не нужно было оставлять её одну, потому все её поступки предсказуемы. Но, что в этом человеке было такого, что, несмотря на такую серьезную опасность, она его не убила, чем он может быть так важен? Не понимаю, ведь это такой риск… И хоть дело не может быть конкретно в нём, она и раньше на подобное решалась, просто я вижу, что этот субъект единственный, кому действительно удалось зайти так далеко в своем стремлении выжить… или цепляться за что-то, и на кон поставлена не только жизнь, но и сама душа. Алексей, даже я не понимаю, как она, со своей-то выносливостью к подобным вещам сумела подобное вмешательство в свою сущность допустить. Я лишь предполагаю, что её сожаление к нему было слишком сильное. Черт, это уже похоже на бред влюбленных. Он ей так сильно понравился, что ли… Джакомо сделал резкое движение, перехватывая руку, что почти ударила его. Тело Даяны вновь начало дергаться, будто внутри её сознания происходило какое-то движение, но в этот раз применяемая в движении сила была больше, а голос становился громче. Она начала очень громко кричать, её ноги сгибались, будто она пыталась убежать, но не могла подняться. Джакомо с уже большей паникой пытался удержать её, но приметив на шее какое-то движение, почти мгновенно расширил глаза. — Что?.. — едва сумел выговорить он, когда увидел, что вдоль шеи, спускаясь к самой груди, на поверхности кожи начали тянуться уродливые рваные шрамы, по форме больше напоминающие те, что были получены от повреждений острых предметов. — Как будто кто-то обмотал её проволокой, и затянул посильнее… Он неожиданно отпустил ей руки и вцепился ладонями в одежду, разрывая её в области груди. Треск ткани слышался громче, чем сдерживаемые слезы Алексея, который безутешно прижимал ладонь к губам, чтобы тоже не закричать. Когда Джакомо наконец-то разорвал мешающие ему клочки ткани, то оцепенел. По всему телу девушки витиеватыми змеями проявлялись шрамы разных размеров, которые никак не могли ей принадлежать. Они появлялись довольно быстро, оплетая кожу и, скорее всего, причиняли ей боль. — Как её спасти?! — отчаянно закричал Алексей, и без того ошарашенный Джакомо вздрогнул. — Что мне делать?! Не отвечая на его вопросы, парень потянулся рукой к шприцу и, прицелившись, в одну секунду вонзил его прямо в сердце, выпуская внутрь груди жидкость. Тело Даяны немного замедлилось в движениях, и она начала вяло опадать, сильнее прижимаясь спиной к холодной мокрой земле. Губы Джакомо задрожали, с мокрых прядок вовсю стекала вода. — Она… — начал он, медленно приложив ухо к её груди. — Но этого не может быть, она… — Мертва… — отползая назад, голос Алексей начал дрожать. Его руки скользнули по влажной земле, он упал в неё лицом, начав выть, пока лежавший на боку Иван смотрел на это и видел как неописуемый ужас Джакомо, так и отчаяние брата, что начал царапать ногтями землю, тяжело и прерывисто дыша, задыхаясь всхлипами и стонами. Молнии стали тише. Тонкая щель между зарытых век девушки ловила в себя их последние отблески…

***

— Ах, как же больно… — вырвав из своей груди одну из лоз, Дазай, что до того был немного поднят над землей, начал кашлять, задыхаясь чем-то твердым внутри своего тела. — Но как же это прекрасно… Лепестки роз переполняют меня, они повсюду, они двигаются во мне вместо крови… Он так отчаянно посмотрел в другие глаза, что даже сам не понял, какой именно смысл вложил в свой взгляд. — Я больше не буду одинок, — только и прошептал он, немного улыбаясь. — Если любить меня никто не может, тогда пусть душат, но остаются рядом. Пусть хотя бы так, но я больше никогда не буду одиноким… Воспоминания о собственном прошлом заполонили его расколотый разум, голова буквально закипала от тех мгновений, что проносились перед его глазами. И каждое из них, неважно о каком промежутке времени речь, почти каждое отражалось болью. Вкус крови на губах, запах вишен в воздухе, и эта прозрачная дымка, что заволакивает глаза. Дазай понял, что умирает, что вот-вот умрет, поэтому его руки так обессилели, а он сам как будто начал падать, чувствуя непреодолимое влечение к тому, что было перед ним. — Ты сожалеешь? — только и спросил он, когда глаза, смотрящие на него, немного смягчили свой взгляд. — Ты сожалеешь, что встретила меня? Молчание в этот раз не казалось злым роком, и Осаму покорно ждал, упираясь коленями в землю, которая один раз едва не стала для него могилой. — Нет. Ведь я тоже, как и ты, хочу жить. Я тебя понимаю… Этот короткий ответ почти в одно мгновение вынудил его судорожно задышать, пропуская через отверстие внутри своей груди больше воздуха, и не так задыхаться им, как в прошлый раз. — Ты можешь любить меня? — в отчаянии спросил он, опусти веки. — Ты можешь?.. — А разве ты оставил мне выбор? — лозы выдернулись из его тела, и Осаму тяжело сглотнул, давясь чем-то влажным, что медленно вытекало из него. Это была уже кровь, а не песок, что сыпался из него ранее. Падая на землю, капли быстро впитывались ею, будто почва, обезумев от жажды, была счастлива даже этим крупицам влаги, что и каплями то не назовешь. — Отдай мое сердце. А вот эта фраза вынудила Осаму хищно оскалиться, метнув быстрый взгляд в сторону сферы. Он неожиданно подумал, что его обманывают, потому что хотят вернуть свою собственность. — Без этого я не смогу жить, — медленно повел он, вставая на ноги, — но с этим ты меня бросишь. Ты бросишь меня, обманывая сейчас! — закричал он, и кинулся к сфере. «Я хочу её, — быстрый поток мыслей мешал ему сосредоточиться, и он уже не понимал, что имеет в виду. — Я не позволю себя бросить, я не останусь гнить в этой темноте! Я хочу её, я заберу это сердце. Моя грудь больше не будет пустовать, я не буду одинок, не будет этого ущелья слёз, что травит и сжигает мою душу!» Он не сумел добежать. Черные тени вновь накрыли его, ровно так же, как в его спину вцепились руки, отдаляя его от желанного. Дазай оскалился, ввязываясь в эти хаотичные движения, но боль от ударов была так велика, что руки, отрывающие от него слои кожи, чудились ему когтистыми лапами, пробные тем, что утаскивали его под землю. — Почему ты просто не можешь остаться со мной, почему всем всегда нужно от меня уходить! — в отчаянии закричал он, прожигая своим взглядом порочную темноту. — Почему только я должен так страдать, почему?! Он лгал, и прежде всего себе, потому что бежал не к кому-то, бежал от себя, и в это безумие вплелся так глубоко, что даже не понял, как сильно и главное как быстро потеря себя. Он пытался нападать, но не получилась: даже без сердца, другое тело все равно было сильнее, оно отказывалось умирать, оно отказывалось отдавать, оно отказывалось впускать… Внезапно в голове Осаму что-то прояснилось. Он неожиданно понял, что может поглотить её иначе, совсем не так, как делал до этого. Эта мысль была так проста, что, замерев на месте, он начал медленно ковылять вперед. Даяна увидела это и начала отступать, в её голове тоже блуждал кошмар, но она не понимала, почему неожиданно Дазай стал таким покладистым, почему его движения свелись к минимуму. — Даже здесь, — опустив голову, он болезненно улыбнулся, — ты все равно остаешься женщиной, а я еще не настолько сошел с ума, чтобы забыть, что был мужчиной. Я знаю, как появился на этот свет, как знаю и то, что один раз пытался сделать для себя ребенка. Я хотел иметь детей, чтобы обрести хоть какой-нибудь смысл жизни, потому что в себе его не видел, и не увижу. А ты…

В твоем существе есть что-то от меня. Когда смотрю на тебя, и вижу свое отражение, свое лицо. Но это не я, я знаю. Это можешь быть только ты…

«Мои руки дрожат…» Дазай перевел взгляд на свои пальцы и увидел, как сильно их пробрала дрожь, как она трясет их.

Нам не нужны имена, чтобы об этом рассказать, нам не нужно называть друг друга по имени. Нам нужно только дышать, сливаясь с тенями давно утерянного, вновь забытого…

— Почему только я не знаю твоего имени? — с грустной полуулыбкой прошептал Осаму, направив закрытые глаза в черное небо. — О, почему же не знаю, даже здесь, где вся ложь очернила мои глаза, вплетаясь в мое тело, а правда так тяжела, так прискорбна. Этот мир — порождение моей лжи, лжи самому себе. И я тоже… меня ведь нет, правда? Я где угодно, но не в чьем-нибудь сердце. А это «где угодно» убивает и без того разбитые осколки настоящего меня. Он тихо выдохнул и, повалившись назад, упал, будто поверженный сильным ударом. Другие глаза, что смотрели на него, не могли отвести взгляд. Сфера, лежавшая поодаль, угасала всё сильнее, теряя свой синеватый свет, а тело Даяны все равно жило и даже двигалось. Она не понимала, почему еще не умерла. Извлек из неё ядро, Дазай должен был убить её, но она была жива. Что-то питало её уже побелевшие конечности, что-то не давало сгинуть. И Дазай, который тоже был без сердца, все равно дышал, хоть его пальцы почернели, губы тоже облачились этим цветом. И даже глаза, с которых вместо слез стекала черная кровь, потому что и слез не осталось — тело не нашло другого выхода, чем кроме как ядом начать выпускать из себя боль. — Прости, — отвернув голову, он всячески пытался не смотреть на то, как над ним склонились, аккуратно сев на него, прижимая ладони по обе стороны от его лица. Он зажмурил глаза, когда понял, что к нему склонились близко, он даже почувствовал тяжесть другого дыхания на своей щеке. «Словно кот, что обреченно бродит вокруг хозяина, не понимая, почему тот упал замертво, и принюхивается, пытаясь уловить дыхание или тепло кожи, — подумал Осаму и мысленно добавил: — Нет, не хозяина… Единственного друга…» — Зачем тебе было вырывать мое сердце? — тихо спросили у него, и он сжал зубы. — Потому что я хотел жить, — так же тихо ответил Дазай, и вновь начал плакать, — потому что я не мог создать себе сердце, в котором мог бы сохранить хоть частичку настоящего себя, как и не мог найти это сердце в других, чтобы оно запечатлело в себе только меня. Я хотел обрести дом в чьей-то любви, но меня никто не любил, понимаешь? А когда я убил себя, и увидел во тьме этот призрачный синеватый свет, что двигался среди потоков блуждающей черноты, то внезапно захотел забрать его себе, чтобы не быть таким… одиноким. Мне показалось, что с таким сердцем я больше никогда… никогда не буду страшиться этого бремени, этой лжи. Может быть оттого, что мои руки не слишком теплы, эта бабочка вырывалась из них, словно из клетки. Разве мои ладони — клетка? Разве то угасающее тепло во мне не может согреть? Верно, ведь мне тоже так холодно. Что бы я не прижимал к себе, ему тоже будет холодно. Я не могу подарить тепло, я могу только отнять его у кого-то другого. Даже ты более жива, чем я, а ведь уже умираешь. Дазай медленно повернул глаза и вновь возвратился взглядом в то другое существо, что смотрело на него, не перебивая и даже не мигая. Руки по обе стороны от своей головы он мягко обхватил за запястья, и улыбнулся. — Но, если это будешь ты, если мы будем в этой черноте вместе, то я отдам тебе всё, потому что… я так одинок… Он улыбнулся через слезы и сжал запястья крепче. Он понимал, что-то, что сейчас так неподвижно смотрело на него, было не иначе как хищником, а он, Дазай, был добычей, которую могли поглотить, съесть, отрывать куски. — Ты ведь хотел взять меня силой… — Хотел… — И ты вырвал мое сердце. — Я сожалею. — Из страха ли? — Нет, — шепот. — От отчаяния, и скорбной тоски. Ведь, умри ты, и я просто бы сгинул рядом, лежа ряжом с тобой, так и не сумев выбраться из этой темноты. Я признаюсь, что даже хотел бы этого, потому что не хочу умирать один, только с собой и бесконечными страхами. Мне страшно, понимаешь? Мне очень страшно… Когда он сказал это, что-то внутри застывшей над ним тени встрепенулось. Пустая, лишенная ядра грудь сжалась и подчинилась какому-то инстинкту, тень медленно легла на Дазая, прижимаясь окровавленным отверстием в легких к другой пропасти, положив свою голову на чуждое плечо. — Ты делишься со мной теплом? — дрожащим голосом спросил Осаму, не понимая, что происходит. — Нет, — тихо ответили ему, — я разделяю с тобой смерть. Ты больше не будешь одинок… Глаза Осаму расширились, он застыл взглядом на черном небе, что мало-помалу начало наполнятся тусклыми, но постепенно все более яркими огнями, похожими на звезды. Он смотрел на них, чувствуя, как чужая кровь из проделанной им раны вливается в его тело, согревая, наполняя его чем-то. Подчиняясь непонятному призыву, он одним движением перевернул тень на спину, и, склонившись, с затуманенными глазами прижался еще одной пропастью, пропастью невысказанных слов, что его губы, почерневшие от холода и тоски, так и не успели сказать… — Я люблю, я люблю, я люблю… — в полубреду шептал он, покрывая поцелуями всё, к чему мог достать. — Я тоже люблю, безумно люблю… Ему подставлялись, не мешая и не препятствуя. Из-за этого трения его кожа согревалась, черные пальцы уже не холодным касанием, а теплыми волнами касались чужой кожи. Дазай не видел полного очертания лица, он видел только глаза, что вновь становились зелеными, но не теми агрессивными, что смотрели на него в самом начале. Это был мягкий взгляд цвета луговых трав. Эти молодые травинки, взращенные летним солнцем и согретые солнечными лучами, потоками ветра, что разносили запахи, звуки, пыльцу… — Гха… — рвано вдохнув в себя воздух, он почувствовал, что что-то теплое окутало его, окутало гораздо сильнее, чем когда он был снаружи. — Это… любовь… Двигаться в этой темноте, закрывать глаза в этой темноте, чувствовать шорох и шепот, ласкаться звуками и дышать теплом. Холодная земля больше не мстила ему, ведь он лежал не на ней, она уже не могла протянуть к нему свои когтистые ладони. То, что защищало его от этой земли, было таким теплым и одновременно прекрасным, что Осаму вновь и вновь закрывал и распахивал глаза, пытаясь рассмотреть лицо, но не мог. Пелена из слез постоянно мешала ему, как и чувства, что распылялись где-то глубоко внутри, вынуждая отогревать заледенелые пальцы, которыми он касался такого горячего тепла. — Ты во мне, — шептал он, — а я в тебе… Я хочу одно сердце на двоих, я так хочу этого. Я хочу быть с тобой одним, а не двумя, я хочу этого. Как это сделать?.. Ему не ответили, вновь и вновь подчиняясь движениям его тела, впитывая их в себя, подстраиваясь под них, позволяя ему биться о бедра, делать все, что он захочет. Потому что в этой темноте больше не было страха, и не было стыдливости. Пропасти в груди обоих так сильно прижимались друг к другу, что оба даже не заметили, как внутри каждой их них начало что-то сиять, переплетаясь красным и синим цветом. Он разлился между ними потоками дымчатых вен, смешиваясь в оттенках цвета, пока наконец, когда биения стали еще быстрее, не смешались окончательно, распылив межу ними аметистовое пламя, что, лишь касаясь любых увечий на теле заживляло их, испарив шрамы в одно мгновение. Сфера, лежащая рядом, подкатилась к телам, и, войдя внутрь через прорезь в левом легком, задрожала, вновь слившись с телом. — Я помню тебя, — снова перекинув его, Даяна вновь села на его уже влажные бедра. — Я помню, но это было раньше, это был другой мост. Верно, как же раньше не хватило ясности ума, чтобы понять… Были ли местом встречи мосты лишь потому, что наши судьбы должны были пересечься?.. И если так, то почему каждый раз полумертвым на встречу являлся лишь ты… Ты был тогда моложе нынешних лет, и ты был не один. Я сожалею… Он так и не понял, о чем именно она сожалела. Осаму не мог расслышать последних слов, потому что ему на глаза опустились теплые ладони, закрывая их. Что-то внутри него трепетало и задыхалось волнами необъяснимых чувств. Пропасти в груди больше не было, и… она перестала быть пустой.

***

Я лишь тень, что следует за тобой, о любимый… Я лишь пустошь, что кроется в твоей ночи; и мысли, отражением в злых силах, осколками навеки, сколько боли… пощади…

Я лишь тень, блуждающая по кругу… Я пустота, пугающая в ночи… Я безликий, безымянный, невесомый… удерживаемый любовью, о которой все мои потерянные сны. Быть может, я так жесток, что столь несчастен, что даже адский круг мне кажется усладой, и мирской дождь гранатовых крупиц, что капли крови отражает, и ими же является… Но вкус у этих капель столь правдив, что лишь вкусив однажды, понимаешь, что пригубил не капли крови, а сладчайший сок гранатов, плоды которых рассыпаются промеж разжатых пальцев, в которых приглушается мой скорбный крик… «Я спасу тебя, — шептали тогда губы, и полное отчаяния лицо не могло улыбаться как прежде. А если и могло, то губы так дрожали, что становилось до безумного больно от этого вида. — Не губи себя в этой темноте, не губи. У тебя есть сердце, просто ты об этом ничего не знаешь…» А как может быть сердце, у такого как я? Или, быть может, я настолько запутался, что вижу лишь искривленную тень настоящего себя?.. Но, что же тогда стоит передо мной, что склоняется надо мной с такой правдивой тоской, что всматривается в мои глаза своей изумрудной гладью, которая расплывается в моих зрачках, растворяется на дне радужки… Я был так счастлив, что в какое-то мгновение совсем забыл, как дышать. Я был словно в утробе, и холод мира не мог меня достать. Я был уже не в своем теле, а в другом, теплом и мягком, и эти чувства пленили меня. Мне захотелось вплестись в это кожу вечным цветком, глубоко пустить свои корни, глубоко вплестись собой среди вен и плоти. Мне хотелось вырасти из этой крови, подобно ликорису, что был бы белым, как символ возрожденной чистоты. Я больше не хотел быть собой. Я хотел быть только этим цветком… Подарить всего себя этой любви, отдать всю свою энергию, словно не я её хозяин, а она властвует надо мной, словно моя лживость и мои грехи украли её, а теперь, когда я, измучившись от одиночества вою в темноте, я танцую босыми ногами на черной земле, утопая в этой страсти, задыхаясь ею, в желании выпросить прощения я умираю, отдавая всего себя уже так долго что вот-вот задохнусь. Но, несмотря на это, я продолжаю танцевать, я не могу остановиться! Если эта любовь не поглотит меня, добравшись к моей душе через эти многочисленные слои масок, что я себе создал; если вместе со мной она не поглотит ту темноту, которую я вокруг себя создал, ведь только она может пробиться сквозь эту темень — я умру. Умрет то, что так безусловно верит; умрет то, что еще живо во мне задыхающимся ребенком… И, танцуя, ломал себе кости, срывал скелет своих крыльев, рвал на себе кожу. Она отслаивалась красными лепестками, но затем словно у перья у птицы феникса росла вновь, и он кричал, задыхаясь в этой боли, утопая в ней. Но он продолжал танцевать под одну лишь ему известную мелодию, то закрывая, то распахивая глаза от того ужаса, что вязким комком сжимало ему сердце. «Ты не найдешь в нем ничего, — мой шепот походил на темноту, — мой мир — это история о любви, история о дружбе, история о великом грехе. Знаешь, почему я убиваю себя? Потому что в этой вот иллюзии, сколько бы я нё не придумывал в соответствии со своими желаниями, нет тебя… моя великая, бессмертная любовь. Я видел, как среди звезд надо мной нависает та самая горячая тень с человеческой кожей. Она была такой мягкой и такой скользяще-доступной, что я не мог сдержаться, чтобы не касаться её. Мои руки брали чужие, кладя ладони поверх моих, и вели ими по всему телу, вели по шее, груди, животу, позволяли гладить, сжимать, касаться. Если бы у меня было сердце, оно бы остановилось от переизбытка чувств, но мне оставалось лишь глубоко дышать и плакать. Я был обнажен всем, чем только мог, пытаясь поглотить все это в себя, а меня впускали в этот источник тепла и ласки, не перечили мне, и больше не делали больно. Это нависшее надо мной тело, его тяжесть, что я ощущал своими бедрами, это временами склоняющееся надо мной лицо… У меня появилось ощущение, словно земля уже не так холодна и не так пуста. Если небо окрасилось столь яркими звездами, то, должно быть, эта шероховатая мягкость, что я чувствовал своей спиной, наверняка было травой. Я перевел взгляд чуть вбок и мои глаза расширились. Все пространство вокруг нас буквально утопало в траве цвета синего льда, а вдали уже начали разрастаться высокие маки. Теплый ветер, что колыхал их, создавал впечатления алых волн, что пронизывают все оттенки пурпурно-алого, который в местах был более темным. Слезы навернулись мне на глаза уже который раз, но только сейчас я понял, что по моим щекам стекала прозрачная соль, а не черная, душащая меня ядом кровь. — Нравится? — тихо спросили у меня, поглаживая мое лицо. — Это все твой мир, который пробивается сквозь темноту. Чем меньше тьмы, тем яснее видится правда. Видишь, как она прекрасна? Это все твой мир, Осаму, это все твое. В этом настоящий ты. — Мой мир? — я повернул голову, голос дрожал от слез. — Тогда… назови мое имя, — срывающимся голосом попросил я, впившись взглядом в лазурную волну чужого взгляда, что пронизывал меня любопытством и какой-то необъяснимой нежностью. Я не знаю, кто это был. Мужчина или женщина, я все равно видел тень с очертаниями человеческого обличия, что было мне столь знакомо, что я почти мог выкрикнуть имя, но оно застыло во мне, точно осколки бледно-голубого льда. Надо мной снова склонились, но в этот раз так низко, что лишь одними губами прошептали в мои губы всего одно имя: — Ёдзо… Верни меня домой, умоляю. Столь милостиво проявив ко мне доброту, и не бросив, ты больше не можешь отрицать, что я для тебя важен. Мое тело рассыпалось, но благодаря тебе я чувствую, что вновь собираюсь обратно, что каждая клетка моего тела, потерянная в этих черных землях вместе с распускающимися маками, возвращается в недра моей плоти, которая стала для тебя усладой, потому что… твои губы целовали её, твой язык касался своей шершавостью засохшей на ней крови, твои чувства сплелись с моими, провоцируя в нашей груди воронку из печали и радости, страсти и безмерной глубокой чистоты. Хаос моих чувств и сдержанная похоть твоих касаний, взглядов… Верни меня домой, верни меня себе… верни меня мне, чтобы я всегда мог быть с тобой. Даже став сорванным цветком в твоих ладонях я не буду ни о чем жалеть. Верни меня домой, я бесконечно предан только тебе…

Мысли с заглушающим шепотом, и боль прозревших, израненных глаз. Тот, кто был облачен скорбью, протягивая руку к небу не отвергнет пепельный закат…

Я отчетливо услышал стук в своих ушах и понял, что это вновь забилось мое сердце. Так внезапно, так неожиданно, что я даже замер на мгновение, ощущая вкус цветочной пыльцы во рту, и сладкий сок меж своими губами. Бледно-голубой дымчатый туман исчез, а вместе с ним и призрак, что пытался слиться с моим телом. Боль ушла, оставив после себя лишь болезненный трепет, а вместо слов окружающую меня тишину наполнили лишь звуки тихой музыки. Бесспорно, это был рояль, но он стал понемногу заглушаться, словно я попал под воду, она медленно затягивала меня в себя, и все, что я мог запомнить, было лишь улыбкой, что мне бросили в последний раз, которой одарили, которую подарили только мне… Мое тело, что рассыпалось, вновь начало обретать твердость. В этой воде я понял, что моя смерть начинает отсчет назад… На усеянном красными маками поле лежало тело, одно брошенное, разбитое на сотни осколков тело. Лежало, обратив свои глаза в пучины серого зимнего неба, что своим стальным оттенком нагоняло горечи больше, чем не издававшие ни одной ноты запаха цветы мака, которые тоскливо покачивались на безжизненном, едва ощутимом ветру. Мягкими клубами пара этот ветер оседал на раскрытых, едва ли не распахнутых сереющему небу легких, внутри которых не было ничего, только торчащие кости да почерневшие нити вен с недвижимой в них кровью. Человек лежал молча, а опуская веки старался как можно реже поднимать их вновь. Дышать тоже было тяжело, да и незачем было: внутри торчащих наружу костей не было даже цветов, эта плоть была непригодной почвой для них. «Я чувствую, как нарушаю гармонию своего же тела, чувствую, как из меня сыпется песок времени, что поедал меня столько лет. Но вместе с этим я чувствую, как что-то мягкое, нежное, словно шелк, окутывает меня и струится по коже. А кожу не обжигает, она вовсе не горит, но пылает, словно утренний рассвет. Я чувствую, как солнце своими теплыми лучами течет во мне, заменяя кровь, чувствую, как трепет красного бархата окутывает меня, как он проникает внутрь, словно бесконечные поцелуи. Мое тело, что было словно недвижимый камень вновь обретает прежнюю подвижность. Молоко смешалось с кровью, превратившись в алое неприкосновенное дымчатое облако, что рассеивает эту темноту. Я чувствую, что могу коснуться выше, могу протянуть руку, могу всё… Меня возвращает к поверхности чье-то желание, верно? Кто-то или что-то не дает мне вновь обратиться в пыль, из которой я был взращен, которая сложила меня из кусочков черного греха. Мое сердце, что вновь забилось, моя кровь, что вновь течет по жилам… Чья эта заслуга, ведь не моя же. Любовь неиссякаемой покорности трепещет в моих мыслях, я хочу увидеть того, кому обязан этой крови, что амброзией растеклась по моим губам, согрев их, вернув им их бледную неполноценность, их алую грешность. Кого я буду целовать этими губами, чтобы сказать «спасибо» и больше никогда не терять, потому что я чувствую, что нашел именно то, чего так долго желал…» — Смерть, которая лишь меня будет возвращать… Ложь больше не растекалась в его словах. Его чувства, его мысли… все возвращалось, все вновь обретало форму и смысл. Его знания вспыхивали словно медленные огоньки, вновь и вновь рассекая своим темно-синим оттенком черноту его одиночества. Цветы, что недвижимо покоились на бесцветной глади, были потревожены медленными волнами, что нарушили поверхность этого «зеркала», которое отражало лишь лазурь небес. Его ладони показались над этой водой, и она мигом приняла слабый стальной оттенок, будто всем своим существом Дазай изменил и свой приговор, и свои грехи. Его кожа, смягченная этой водой была теплой, его руки больше не дрожали, лицо хранило в себе лишь умиротворение, ведь он все еще крепко спал, но уже без кошмаров. Выплыв из теней мрака, его тело вновь вернулось его душе, вновь соединилось с ней, поэтому и лицо, глаза которого были закрыты, было столь умиротворенным. Он больше не боялся. Плавая среди этой поверхности, затрагивая своим телом вечно юные цветы, мысли Осаму пророчили ему его будущее. Под занавесом закрытых век он вновь и вновь перематывал все то, что видела его душа, снова и снова окунался в те чувства, что пережил. Руки, что не давали утащить его в землю, и касания, что вырвали его из холодной темноты. Он чувствовал это, и не забывал. Поверхность бесконечного озера, которое он рассекал, больше не бушевало, «зеркало» мягкой воды не затягивало его, а волны будто сопровождали, дышали, благоволили ему и его одиночеству… Лишь тонкие слои бинтов покрывали его чистое тело, где не было ни единого шрама, ни единой царапины. Он был чист, действительно чист, насколько это было возможно. Вода смыла с него пропитанные страхом отметины преступлений прошлого. И он мог дышать. Его легкие поглощали в себя сладкий запах плавающих рядом с ним цветов. Это были лилии, снежно-белые лилии, которых он не мог видеть, но мог чувствовать. Они касались его пальцев, прибиваясь мягким трепетом волн, и нежность лепестков душила в нем отчаяние, избавляя от него. «Я больше не буду одинок…» Ты больше не будешь одинок… «Ты не оставишь меня?..» Я не оставлю тебя… «И не покинешь, не бросишь?» Никогда… Губы немного распахнулись, он задышал чаще. Пальцы сжали мягкую воду, он поднял свою руку, чтобы посмотреть. Нет, не посмотреть, лишь медленно поднять к небу, к другой отражающей поверхности, что была для него параллельным миром, откуда тоже должна была протянуться рука, навстречу его собственному касанию и желанию это сделать. Осаму едва удалось разлепить еще тяжелые после мучительного сна веки, и через тоненькую щель он увидел ладонь полную крови, что стекала с раненных пальцев. Кровь капала на цветы, стекала по их лепесткам, но в сердце Осаму где под божественным покровом небес цвели лишь белые розы, их сердце наполнялось алым, лепестки меняли свой цвет.

У нас не было сердца, мы создали его сами. Сливаясь в один поток, сшиваясь алыми дождями; у нас не было ничего, и мы создали все сами…

Усеянные белоснежным цветом поля начали багроветь, но это больше не было проклятием… Как только пальцы лишь немного прикоснулись друг к другу, Осаму едва улыбнулся. Его сердце так сильно вздрогнуло лишь от касания, что мысль о том, как же сильно он почувствует свою смерть, если войдет в неё глубже, стала настолько немыслимо желанной, что откинутая назад голова погрузилась обратно под воду и он распахнул глаза. Ладони сомкнулись друг на друге, кровь начала капать в воду, и кто-то немыслимо маня прикоснулся губами к его груди, на что его сердце сразу же отозвалось, выплеснув из своих недр такой сильный поток крови, что немыслимое тепло опалило его, сжигая каждый нерв внутри и на поверхности кожи. Этот сладкий трепет, что он почувствовал, вынудил его нырнуть глубже, тело вошло в воду под весом еще чьего-то. Руками обнимая его, Осаму не закрывал глаза, но уже лишь размыто видел источник своих содроганий. Последнее, что он сумел от себя отдать, это мягкое движение, что пропустило сквозь его пальцы длинные волосы, и, наклонившись, коснулся губами щеки, скользнув по ней своей, приближаясь ртом ближе к уху, пытаясь что-то сказать. «Я больше не буду одинок…» Отсутствие тяжести под водой сделало так, что два тела будто в лишь медленно опускались на дно, будто паря в какой-то тягучести. Свет понемногу исчезал, все обращалось во тьму. Словно солнце быстро садилось, возвращая небо в блаженную темноту. Осаму обнял другое тело крепче и закрыл глаза. Ему ответили, сомкнув тонкие кисти на его спине…

в его тьме царил непроглядный свет, лучик, на который я плыл в водном ручье, сердце, которым он жил в небытие, солнце, которым любил в безысходной мгле… шепотом бесконечного дождя и запахами трав, бесконечными потоками влюбленного меня, осмысленным желанием стремится ближе, и полными живых цветов ладонями поглотится твоим миром… возьми, и не забывай, ни за что и никогда, возьми и не убегай — я отдал бы и всего себя, возьми, и не исчезай — туманом в твоем мире стану, возьми и каждую клетку поглощай, я так желаю раствориться твоим миром…