Сияние диких роз

Я хотел ребенка… Я хотел иметь детей, я хотел любить их, я хотел быть «полноценным» человеком. Я стал лишь мертвой душой…

Никогда еще никто не видел спящего среди загробной тишины. Мало кто знает, но сильнее всего сводит с ума отсутствие звуков, а не их громкость или неразборчивость самой ноты. Тишина пугает, обволакивает холодом, погружает в ярость, гнев, страх, отчаяние… В такой пустой тишине можно услышать стук собственного сердца и даже ток крови, бегущей по венам. В этот момент ты осознаешь себя не как «чувственность», а как живой организм, что словно многослойной маской наложен на тебя, настоящего тебя. Это не твое тело, это даже не твой разум. Просто кто-то не хочет давать тебе свободу, и заковал в цепи, кандалы из плоти.

Мои руки тянутся к тебе, а твои же… никогда. Почему только мне должно быть так холодно в этой скорбной темноте…

— Ты определился со своей жертвой? Кто ей станет? — Все… Каждая клетка, каждый живой цветок, каждая вырванная зубами вена, сплетенный нейронами разум, выжженная на груди кожа. Убить можно всё, убить всё в себе, но именно самого себя прикончить никогда не получится. Можно разрушить внешнее, а то, что внутри, будет продолжать жить. Так принято, это нерушимый завет безумца, создавшего нас. — Если бы он нас не любил, мы бы не жили, — губы так тихо шептали, что только двигались, без голоса. — Но любят, а посему всегда прощают. Вот только мы, глупцы, отказываемся это видеть и возвращаемся памятью в прошлые грехи, дабы что-то доказать. Я родился таким, потому что изначально хотел подобного, или же просто знал, что такая жизнь неизбежна?.. Делая выбор мы становимся заложниками собственных решений, а посему выбора не было изначально. Всё решили за нас…

Вся твоя жизнь — это жизнь тени, что пыталась сравнится со светом. Ты проиграл…

— Я знаю, — Дазай тихо отвечал, не открывая глаз, — я просто тень, блуждающая по кругу. Этого не изменить, не с теми мыслями, которые во мне сейчас. Однако же так тихо, что это даже завораживает, успокаивает. Ты чувствуешь, как я постепенно вновь учусь дышать, lover of my mind, my heart… Он перевернулся на бок, складки ткани на его пиджаке изменили свой цвет, приукрасив черный в темный стальной оттенок. Дазай улыбался, поглаживая пальцами рассыпавшиеся на белой поверхности каштановые волосы. — А ты и правда красивое создание, — с полуулыбкой прошептал он, немного обнажая зубы. — И очень милое… Всё еще не могу поверить, что ты убила меня. Впрочем, я тоже сумел… убить тебя. Ему не ответили, впрочем, ответа он и не ждал. Тело, что лежало рядом с ним, было мертво, а точнее крепко спало не реагируя ни на что извне, хотя, если разобраться, то были они лишь внутри. Извне давно потеряло свою ценность. — Всю свою жизнь я гнался за отблесками света, как сумасшедший выпрашивая милости у того, чего даже не осознавал, — лежа на животе и опираясь на локти, Дазай поглаживал кончиками пальцев мягкие пряди, наматывая тонкие локоны на фаланги. — Я жил ненавистью, гневом, отчаянием. Можно ли сказать, что я добровольно отдал себя тьме? Безусловно, я даже лгать в этом месте не стану, однако, как уже упоминалось выше, этот выбор сделали за меня. Я вынужден был стать таким, потому что меня слишком сильно искалечили, убив изнутри. Я уже давно умер, они просто этого не заметили. Мой разум еще пытался хоть как-то жить, а душа уже давно была мертва…

В тебе ли мои письма, в тебе ли мои строки?.. В тебе ли мое счастье, в тебе ли мое горе… Скажи, как сильно должен полюбить, чтобы заслужить ответ; я проклял свою жизнь, ведь так и не получил желанный ответ…

— Ты очень красивая, — он медленно склонился над бледным лицом, изучая его томным, несколько помутненным, даже приглушенным взглядом. Все его пять чувств в этот момент были так слабы, что он мог лишь пытаться уловить запах, поскольку дышал свободней. Он вновь учился дышать, и это ему удавалось. Другая же грудь, наоборот, не двигалась, не вздымалась даже от медленных вдохов и выдохов. Она была неподвижна словно штиль в утренний рассвет, и пахла так же, как пахли бы цветы. Так оно и было: в глубоком отверстии, оставленным призраком, зияла темно-алая пустота, из которой росли цветы. Розы, как заметил Дазай. — Эй, давай блуждать в этом потоке вместе, а? Ты обещала мне, что я больше не буду одинок, а сама возьми да умри. Нечестно, ты солгала мне, хоть это и я тебя убил… Он бредил, мутными глазами пытаясь сфокусироваться на чем-то еще кроме тела и бесконечного белого света, что окружал собой всё пространство. — Ты думала, что я не смогу сделать больно, что не смогу сделать больно тебе?.. Как же ты ошибалась, каким же глубоким было твое заблуждение. Ведь я та самая нечисть, что рвет людские души на куски, я сильнее всех в том мире, которым жил и живу. О, мой темный преступный мир, я уже навеки вплетен в эти порочные ветви. В твоих руках я, пожалуй, стал бы самым темным цветком, если бы ты позволила моим цветам расти из твоей плоти. Впрочем, это еще не поздно. Мы можем стать единым, если позволишь… нет, не позволяй. Я хочу заполучить то, что вызывает у меня столь сильное желание владеть, подчинятся, убивать… Может, я и убил тебя лишь потому, что ты вызвала во мне слишком острое желание сломать тебе грудную клетку, чтобы сделать больно. Твоя боль похожа на гибкие лозы, которыми ты продырявила мое тело, но не убила. Бессердечного не убьешь, а целилась ты именно в грудь. Как глупо нападать на пропасть, ведь она так пуста. Или же… ты хотела чем-то наполнить её, что ли?.. А где же был я, чтобы не увидеть этого, ведь оно же, было на виду, и… — он обхватил руками голову, быстрый поток мыслей сводил его с ума. — Что же я делаю, тебя нужно немедленно согреть, твоя кожа так холодна в сравнении с моей! И он правда пытался, наваливаясь на чужое бездыханное тело своим, едва теплым, что только возвращалось к жизни, и тепла этого было недостаточно даже чтобы согреть собственные руки, но Дазай отчаянно пытался, дыша в чужой рот, чужие щеки, скулы, глаза и виски. Дышал, пытаясь согреть, и плакал, понимая, что всё бессмысленно. Это тело мертво, и мертво из-за него. — Я хочу знать, почему ты спасла меня, — Осаму вновь склонился над «спящим» лицом, всматриваясь и согревая теплом своего дыхания. В этом вопросе он так сильно искал смысл, что наверняка бы умер еще раз, если бы ему не ответили так, как он того ждал. — Я хочу знать, хочу знать… Зачем кому-то делать подобное ради такого как я, зачем?.. Кто я для тебя? Я так сильно важен твоим мыслям? Почему я чувствую лишь горечь целуя тебя, почему ты мне больше не отвечаешь, почему не говоришь со мной?! Ах да, ты же мертва. Я жертва, ставшая убийцей. Вот и всё… Обняв тело, Дазай прижался к нему, закрывая глаза. Он уже больше ничего не хотел, только бы избавится от яркого света, что заполнял собой всё. Он все слышал, как все быстрее вновь и вновь стучало его сердце, но прислонившись ухом у другой груди не слышал ничего. Именно эта страшная тишина, отсутствие чужого сердцебиения, вынудила его заснуть, не отпуская руки, с которыми он переплел свои пальцы…

***

Посмотри на мое лицо, посмотри на мою улыбку. Тебе приятно видеть мои слезы, сквозь пелену забытой причины?.. Я убийца с лицом юноши, и в этом только твоя вина. Меня захотели видеть таким, но я не хотел, чтобы мой сон чем-то подобным стал; я не твой «призрак», я просто словоблудный дикарь, потерянный между чьих-то печальных строк…

— Мы старались как могли, верно?.. Дазай распахнул глаза. Среди белого света губы сказали это так отчетливо, что на мгновение грудь сжалась от первых ростков страха, что росли все сильнее, когда губы улыбнулись. — Я знаю, кто ты, — все так же не вставая, голос продолжался разливаться среди нескончаемого света, — мы уже сталкивались при подобных же обстоятельствах, верно? Твой отец тогда погиб… нет, всех молодых представителей рода уничтожили, вырезали под корень. Ты помнишь, Осаму, как тебя, полумертвого, я тащила с черного згарища сожженной части отчего дома, и как ты, бессознательный, и впервые так сильно сломленный даже не сопротивлялся мне, как ты впервые умолял убить себя. В твои глаза тогда набилось слишком много пепла и пыли, ты не мог видеть меня, а вот я тебя видела отчётливо. Но ты не мог услышать и мои слова, потому что мои губы были сшиты белыми нитями, ставшими алыми от попавшей на поверхность крови, черная повязка закрывала их. Я могла лишь видеть тебя… Осаму не отвечал. В его голове всплывали воспоминания, такие печальные, такие жестокие. Руки, что тащили его, пошатывающееся тело, силуэт который он едва различал. Рядом с ним присели, он тогда чувствовал, что на него смотрят, пристально всматриваются в черную бездну глаз и молчат. Дазай просил тогда, почти умолял поговорить с ним, сказать хоть слово, но тот, кто был рядом с ним, не произнес ничего, даже отдаленно не подал голоса. А затем гравитация утащила его, вынудив тело столкнутся с глубиной морских вод. Уже в больнице он узнал, что «упал» со скалы, и его еще живое тело прибило к берегу. Он не мог вспомнить тогда, как мягкий шелк коснулся его губ, как мягкая повязка скользнула по его коже… Я плыл по течению собственных иллюзий и не замечал, в какой страшный ад они меня влекут. Даже звезды померкли в этих темных небесах, и на смену существованию, что бесцельно влачило на себе мое тело, пришло нечто иное, еще более темное, но двигаясь в этой темноте оно влекло за собой мантию неоспоримого смысла, смысла всех моих дней, каждой клетки в моем теле, каждого вдоха и выдоха, каждой слезы, когда-то упавшей с уголков моих глаз… Этот смысл, я ведь осознал его блуждая в этой темноте… этот человек был таким же, как я, был таким же, я видел это, ощущал всеми пятью чувствами, и даже тем, чего еще не мог понять! Испытывать это было так естественно, словно я вновь очутился в среде, в которой билось все мое существо… нет, в которой изначально издавало свои удары неподдельное сердце моей настоящей жизни. Я был мертв, так долго был мертв, забывшись этим больным сном под названием «жизнь». Движения в танце, которые я извлек из этой порочной паутины, что пыталась задушить меня… и меня, словно попавшую в западню бабочку вытащили из неё столь теплые руки, что лишь почувствовав это спасательное касание я заплакал и закричал, пытаясь ухватится за них. Они тащили меня, утаскивали от проклятого места. Они хотели меня спасти, хотели меня увести… Я что-то должен был понять… «Беги от всех людей мира» — так мне было сказано, и я бежал, охваченный алым безумием, что выжгло на радужке моих глаз этот спелый оттенок налившихся вишен, которые я любил больше всего на свете. В моей груди бьются бескрылые птицы, поверженные штормовыми ветрами далеких темных морей, чья лазурная нежность уступила место чернеющей в недрах преданной души похоти, которая любила, которую отвергли, которую предали и привели к смерти. В этой бессметной темноте, среди сжимающих горло ветров я стремился познать то, что казалось недостижимым, что для людей проклято, что людьми желанно, что есть смысл. Мое тело, которое словно клетка сжимает мою душу… Освободи ты её и куда же она направится?.. В этом мире выцветших цветов ей некуда стремится, её некуда лететь, нечего желать. Но я понял, о нет, я так глупо, но все же понял, что было так дорого мне, чего я желал, к чему я стремился. Море погубило меня, потому что я вошел в его воды словно беспечный глупец. Море завлекло меня не своими тайнами, а тем, что я увидел среди бесконечных волн, что протянуло ко мне свои руки, что завлекло меня в глубокие недра невиданных страстей, что погубили меня и мою душу, и я навечно пленился тоской этого… очарования. Среди волн, среди лазурной похоти, среди воды и воздуха, среди жизни и смерти было заточено тело, в такой боли заточенное, что стремясь к нему я лил лишь слезы, и они падали с уголков глаз словно застывшие льдинки, что ранили мою кожу, ранили мое сердце. Больно, как же больно видеть это. То, к чему я так стремлюсь кричит от невыносимой боли, грудная клетка разрывается, ребра торчат наружу, все больше и больше раскрываясь этим жестоким ветрам. А внутри… внутри бьется сердце, так сильно и отчаянно бьётся, что рот извергает уже не кровь, а цветы, что падают умирая еще в полете, усыхая не успев долететь до земли. Подбежать к этому телу, упасть перед ним на колени, себя, калекой, пытаться защитить эти торчащие наружу кости, легкие, само сердце целовать словно прикладываться губами к святой чаше, кубку Поднебесной, что хранит в себе нектар вечной жизни. Это сердце, что безмолвно стонет, что я хочу защитить и в котором ищу любви… потому что оно не отвергает меня, мои губы едва двигаются в ответном призыве, в бесконечной благодарности. Это сердце… невыносимо тяжко, что я не могу освободить его, и заточенный в этой буре человек ничего не может, как и я, что лишь закрывает эту ужасающую пропасть в груди своей грудью, своим телом, прижимаясь так сильно, как только сможет. И ничего нельзя поделать, оба калеки, оба несчастные… слишком несчастные. Поднять свои глаза и посмотреть в другие, что уже не сияют, что уже слепы, что выплакали из себя столько слез, что они же и стали морем, которое зовет меня, зовет меня… только меня. И я бегу, бегу навстречу этому, даже если сломлен, даже если повержен, но я стремлюсь только к этому, даже если не понимаю ничего и одновременно знаю всё. — Моя любовь… — шептать это так, словно знаешь всё, и это «всё» будто жизнь, которой когда-то жили вдвоём. — Моя любовь… Бесконечной преданностью я влечен, я тоскую в этой темноте, я чувствую себя брошенным, одиноким. Мои слезы не освободят тебя от этой печали, но хотя бы раздели свою боль со мной… Пусть лучше так, но я хочу быть в тебе, быть тобой, быть с тобой… — Я потерян так же, как и ты. Почему я чувствую, что знаю тебя, знаю очень давно… Словно мимолетное воспоминание, что сразу же забыто… это не о тебе, и не обо мне. «О тебе и обо мне» — вот как оно было. Ночь или поздний вечер… Но я знаю, кто ты, я знаю тебя. Откуда же, откуда… Я всего лишь тень, что уже так долго преследует тебя. И я наконец-то нашел, нашел то, что столь сильно и долго желал. Ты позволишь мне, ты понимаешь?.. Моя жизнь не имела смысла, но ты спасла меня от смерти. Я уже так давно хочу сказать «Зачем?», но слова застывают в горле. В ту ночь я потерял всё, и последнее, что оставалось живо во мне, это воспоминание о том, как ты… спасла мою сожженную душу, разбитую вдребезги жизнь. «Он говорил и говорил, сам не понимая, что пытается донести, вскрывая где-то из глубин воспоминания, которые пытался забыть, которые не забывал никогда. Разговор между ними был похож на беседу двух старых друзей, чья клятва верности собственным словам связала души неоспоримым союзом, который не уничтожить, не разорвать, не забыть. Дазай говорил, вспоминал, бредил…» — Ты не могла забыть меня, и я не мог забыть тебя. Мы просто не узнали друг друга, столько лет прошло, и все же… как ты могла забыть глаза, что хоть и слепо, но так отчаянно взирали на тебя в ту ночь, когда мой отец и моя мать отдали свои жизни, чтобы дать мне возможность сбежать, и только твое вмешательство сделало это реальным. Я выжил, а ты умерла. Я оплакивал тебя, и оплакиваю теперь. Кто же, кто же ты, ответь! Ты последняя нить из моего прошлого, за которой я так отчаянно следую, за которую так желаю ухватится, ведь это так тяжело и непросто жить лишь ради призраков прошлого! Но ты… ты не призрак, ты живая, ты настоящая. Ты лунный свет, над которым сливаются мои тени. Я умираю без твоего сияния в моей жизни, мне не к чему стремится, незачем жить. Как вода, что течет сквозь пальцы… и эти же пальцы медленно касаются уже остывших губ. Как движения, что быстрым потоком влекут тебя в пропасть, и ты со всех ног мчишься в эту бездну из несказанных слов и выплаканных до самого дна слез. Прыгаешь в неё, ранишься в полете, разлагаешься на последнем дыхании и умираешь, ударяясь о твердую поверхность. — Кто ты? — «...смотреть в её глаза так невыносимо мучительно, что скоблит что-то внутри, а белки глаз пылают, будто все сосуды в них лопнули, оставляя лишь кровавый слез на побелевших от страха щеках...» — Кто ты?! Я смотрю в глаза, что с точностью отражают мои, что моими и являются, только иначе. И те глаза тоже плачут кровью, но почему? Они отражают мои, или же я отражаю чужие?.. — Просто тень, — шепот во тьме разносится всё тише, — ты просто тень, что преследует меня уже столько лет. И впервые, я… увидела тебя. Мои крики трещат по швам, дыхание прерывает безумный стук сердца, что рвется из моей груди, моей вскрытой кем-то груди, и цветы… сотни лепестков, которыми стала моя кровь, мои внутренние органы. Всё кроме сердца стало блаженными цветами одиночества, и я слышу, как мне тихо говорят: «Мы искали свое одиночество. Мы его нашли…» — и неведомой силы взрыв сотрясает пространство и всё что только может в нем быть. Ведь этого не существует, верно? Ни меня, ни тебя, ни нас самих. Всё, что есть, это эхо потерянной и неупокоенной боли, что воплотилась в двух отделившихся друг от друга существах, что жили и не знали ничего друг о друге. — Я всю жизнь искал счастье, — губы так дрожат, что их алый отблеск во тьме переливается каким-то мистическим перламутром, — а нашел лишь горе на дне этого мира. Скажи, что мне сделать, чтобы не страдать так сильно? Я выдумал это всё, или же просто умер?.. Я забыл все что знал, я больше не хочу вспоминать, я не хочу возвращаться! Я убил себя, а затем… убил тебя, ты… единственное в этой тьме, что впервые коснулось к моей душе, потому что я это ощутил. Время повернулось вспять, запахи вишен кружат голову, запахи роз и заката, запах утреннего дождя, чьи капли смешались с росой, так было туманно. Мосты и преграды, стены и башни, крепости и бетонные дворцы, клетки и цепи… Помоги мне, дай мне руку, давай выберемся отсюда… Мне не ощутить эту невесомость, я слишком сжат телом и всем, что оно влечет за собой. Однако руки, что схватили меня после этих слов, не оставили ни шанса для сомнений, не оставили даже времени — они вырвали меня из всего. Моя душа вплелась в такой дивный поток отчаяния, что мои кости стали ветвями, моя кровь стала прозрачным соком, мои губы сшились темно-алыми нитками, а грудь… раскрылась в темноте, наполнив её порывами бесконечного ветра, что высвободил из меня строки и слова, ноты и музыку, любовь и её тени… Меня обняли руки, которые были холодными, настолько холодными, что этот лед даже обжигал… Я не ведал, кто это был, но я знал, что отныне этот полет закончился. Мои глаза покрылись чернотой, мои веки потяжелели, мои раскрытые легкие больше не мучил страх, мое сердце обратилось в алую розу. Вместо биения была лишь дрожь, и чьи-то пальцы обхватили её, заключив в ладони, не давая порывам ветра тревожить раненные лепестки. «Я люблю тебя…» — только и подумал я, потому что больше ничего не смог бы сказать или совершить. Черный постепенно стал сменятся алым, затем синим, пока эти два цвета в конечном итоге не слились в нечто такое, что напомнило мне аметист с недр распавшейся звезды, так это было красиво. Мой цвет, моя синева слилась с чем-то алым, красным, если уж на то пошло. Мое синее небо слилось с красным солнцем, образовав в этой черноте новую, юную Вселенную только для нас двоих. Но руки, что держали меня, отпускать не собирались, пока я вконец не упал, почувствовав спиной твердую землю, а во рту не появился вкус металла. — Открой глаза, — отчаянно прошептали мне и я, чувствуя острую боль под веками, нехотя, но подчинился, — давай же, пора очнутся от этого сна. — С тобой?.. — Без меня. Горечь сильнее засела в легких. — Нет. Мои собственные заледенелые ладони вновь ворвались движением в эту черноту, обхватив пальцами, как мне показалось, лицо, и я прижался к нему, как только сумел, опять же почувствовав на губах этот страшный холод, будто прижимаюсь к глыбе льда. Но стоило мне это сделать, как лед начал таять потоком таких теплых слез, что моему лицу сразу стало жарко, а горло буквально ожило, поглотив в себя эту соленую влагу. — Я люблю тебя… Не получив ответ, я лишь внимал окружающим меня запахам и звукам. Тьма исчезла, её месту уступил какой-то глубокий закатной свет, и я увидел как надо мной склонилось заплаканное бледное лицо с сияющими зелеными глазами и… сшитыми нитками губами, с которых спала черная повязка, что, должно быть, закрывала их. Она упала на мои глаза, на момент ослепив, но ветер стянул и её, вновь возвращая меня к этому диву. Я точно знал, что этот вид мне знаком, такое уже было. Я только не мог понять, почему вдали от нас все так сильно пылает, прочему огонь пожирает что-то вдали, и почему этот человек, что молча плакал надо мной, подталкивал меня к пропасти. — Кто ты?.. — последнее, что еще сумел спросить я, пока наконец не понял, что нахожусь не где угодно, а в собственном воспоминании, и через мгновение должен был начаться полет, что изменил всю мою жизнь. Я знал это, потому что те же руки, что уволокли меня от смертельного пламени уже сталкивали меня с высокой скалы, где внизу плескались черные словно полы самой смерти морские волны, холодные, как самая ядовитая печаль, и я выкрикнул единственное, о чем только и мог подумать в этот момент: — Отец, спаси меня!!! Почему я позвал его мне так и осталось неизвестным. Он же был давно мертв, и... никто не любил меня сильнее, чем он. Что-то происходило, что-то за пределами моего понимания. Нет… понимания человеческого разума, но что было большим открытием, так это то, что оно было мне знакомо, словно в этом воплощался я сам. Я видел обнимающие мое тело руки и понимал, что через другие глаза на себя смотрел я сам, мое сознание, только в ином теле, том, на что смотрел уже маленький я, истекающий кровью я. В этом теле бесчисленным множеством постоянно повторялись мысли: «Прости, но ты должен умереть…» Я слышал эти мысли, потому что присутствовал хоть и в своем прошлом, однако через другое воспоминание, воспоминание наблюдателя, через глаза которого я смотрел на себя сейчас. — Но ведь ты спасешь меня в будущем, ты же придешь за мной, чтобы еще раз спасти! — как-то отчаянно заныл голос уже моего тела, и то, в котором находилось мое сознание вздрогнуло от страха. — Зачем ты хочешь убить меня сейчас, зачем?! Пожалуйста, я… я ведь хочу жить, я хочу жить! Эти слезы, что вытекали из ослепнувших от пережитого шока глаз так горячили сердце и разум наблюдавшего, что мне, заключенного внутри этого становилось очень, очень нехорошо. Я плавился внутри чужого воспоминания, не имея сил отвести глаза от представшей передо мной картины. «Ты мое отчаяние, — мысли этого тела вновь были подслушаны мной, — такой красивый, такой невинный… хотя уже нет, больше не невинный. Мне тоже больно, и я тоже хочу жить, но ты… лучше бы мне умереть вместо тебя, лучше бы на мне закончилась эта пытка! Ты не так сломлен, как я, но ты так потерян, что мой голос может стать единственным, что станет вести во тьме тебя…» Когда я посмотрел на себя через поверхность собственных ослепнувших глаз, то ужаснулся. То тело, тело наблюдавшего меня в прошлом было настолько юным, почти одного возраста со мной. Бледные губы так дрожали, веки подергивались, цвет радужки размывался в соленых слезах. Это было прекрасное человеческое существо с короткими, белыми словно снег волосами. Я смотрел на неё её же глазами и в какой-то момент её и мое тело в прошлом столкнулись, утягиваясь куда-то назад. За её спиной воспламенялось мое прошлое, от которого меня утаскивали чужие руки. Пока я кричал, они уже спихнули меня со скалы, упав вместе со мной, а потом… нашедшие меня рыбаки сказали мне, что из нас двоих выжил только я один…

***

Твое отчаяние не умерло, не исчезло, оно запечатлелось во мне. Ты умер и вновь родился, разыскивая этот утерянный свет, который только я, который лишь в моей тьме. То, что ты ищешь, не в тебе, не в «этом» тебе; оно оторвалось, и, потерявшись, родилось во мне…

Когда ты становишься ядом, но единственное лекарство по-прежнему ты… И никто не понимает, как сложно начать всё сначала, отстраивать мир, в котором ты уже не ты, потому что ты заключен в чем-то таком, что и дом, и семья, и любимый, и возлюбленная, и дети, и братья, даже солнце… Никто этого не понимает, никто никогда не поймет. Потому что они не помнят, как им вырвали сердце. А я помню… «Ты душишь меня изнутри, призываешь, тоскуешь. Ты влечешь меня извне во лжи, прячась за масками, и я делаю так же… Никто не узнает, что за маской есть жизнь, и только прорези для глаз еще о чем-то могут поведать… Мои глаза — это ты, отражение в них солгать не сумеет, и все же… Узнать меня можешь лишь ты…» В глубине столь черных сумерек уже не понимаешь, где границы безумия и рассудка, они просто размываются. Теряться и терять, полыхать и сжигать, надеяться и умирать… Все стало такой скорбной ложью, что лучше бы язык отсох, а кожа слезла, словно лепестки увядших цветов или перья чернеющих в синем небе воронов и голубей, может даже голубок. О, столь темную голубку я еще не встречал, не в такой тьме, как моя… Мой мир разбавился тобой, ты ворвалась в него словно буря, уничтожив все и сбросив мое бренное тело и душу на самое дно, оставшись со мной там… со мной, человеком, и ты тоже человеком была. Я чувствовал запахи пыли и цветов, я чувствовал шелк и тяжесть бинтов, я видел кометы, падающие во тьме, я слышал гул поездов… Я жду, так долго жду, сидя у станции, ожидая того самого поезда, что привезет мне тебя. Жду, просто жду, приходя каждый день с букетом анемон. Столь хрупкие цветы не свойственны твоей жестокой и неумолимой натуре, однако их ранимость и хрупкость так похожа на твое израненное сердце, что невозможно не вспоминать о тебе, видя эти цветы. По правде сказать, в большей степени они предназначались мне, ведь твой цветок — роза, и она влечет меня во тьме, её запах, но анемоны… быстротечность жизни, хрупкость, печаль, горе, смерть, девственность, вот что видится мне в этих цветах, чья недолговечность режет глаза, ведь все прекрасное хотелось бы обессмертить, как мои мысли о тебе. Анемоны… Когда последний поезд отходит от станции, их лепестки падают с моих ладоней, унесенные сильными порывами ветра. Я так же падаю вместе с ними, мои мысли сползают по коже словно бинты, в которые я облачен, так я люблю тебя, так я страдаю в этом ожидании… А тебя все нет, ничего нет, даже станции, даже поезда, ведь он никогда не привезет тебя мне. И я не знаю, куда мне отправится, чтобы найти тебя. Ты сама должна прийти ко мне… «О моем влечении к тебе знает лишь мое сердце, и ты в праве чувствовать это. Я хочу подарить тебе свою страсть, я хочу подарить тебе свои чувства. Я хочу… быть в тебе, глубоко, словно ребенок, растущий в материнской утробе. И мать его так бережет, что не всегда готова родить, чтобы отдать его этому миру. И я могу пребывать в этой блаженности вечно, мы всегда будем вместе, ты и я, ты и я…» — На небе нет ни одной звезды, но она нам и не нужна, правда?.. — легкая рука, перебирающая тонкими пальцами каштановые прядки, едва ощутимо пропустила их глубже. — Зачем книги, зачем музыка… В твоем молчании белый шум, в твоих глазах сотни миров. Нет необходимости подключать пять чувств, чтобы ощутить тебя. Нужен лишь повод хоть на мгновение усомнится в том, реальны ли ты и я, ты и я… Я могу исписать сотни страниц, я могу извлечь из себя десятки нот, я могу изрезать пальцы в кровь о тонкие листы своих исписанных болью тетрадей. Это не поможет, это даже не убьет… Это вынудит гнить в тепле, разлагаясь как можно медленней, чтобы продлить этот страх. Ты слышишь меня, ты слышишь? «Как тебя зовут?» — Моё имя? «Твоё имя…» А как меня зовут, кто же я, кем я стал?! Нет ответа, я боюсь об этом сказать. — Я Дазай… Смирение превратилось в ложь, это моя жизнь. Маска «исповеди», маска слов. И во мгле этой я невообразимо одинок.

***

Чуть ниже пупка расположилась сама колыбель Жизни, в которую я так желаю попасть. Что мне беспечные и безнравственные девицы, даром что женщины, даром что ищу в них тебя; их «жизнь» не самое теплое ложе, их «жизнь» побуждает рвать свою же кожу…

Где-то внутри тела было так горячо… Всё горит, всё трепещет, всё пылает, всё замирает в ожидании чего-то, что будет подобно затишью перед взрывом. Эта дрожь так сотрясает, даже кожа постепенно алеет, будто кровь приливает к ней быстрее, быстрее… Безумное движение, безумный ток крови, безумный вихрь мыслей. И так жарко, всё внутри воспламеняется, будто вот-вот родится заново из маленькой клетки, которая начнет деление. А потом еще и еще, пока бесформенное не начнет обретать форму, пока голос, спрятанный лишь мыслями в тесных закромах разума не освободится, не начнет говорить, изливаясь словами через бледные губы, что с такой скорбью улыбаются, что с такой нежность хотят любить. Прикоснутся к чему-то такому, что станет причиной всему, что оправдает каждый верный или неверный шаг, вообще шаг, который уводит тебя все дальше и дальше… Возможно ли, что касание способно сказать больше, чем что-то другое, к чему обычно прибегают люди. Мыслей нет, слов нет, есть лишь немыслимый трепет и какое-то странное, уж слишком приятное удушье, будто чьи-то пальцы сомкнулись на горле, нежно убивая, нежно удушая. По затылку проходит дрожь, стая мурашек накрывает тело, внутри под кожей будто бьет электрический ток. А тело ли это?.. Способна ли кожа такое чувствовать, способно ли сердце подобное вынести? — Мне думается, что все же нет… Единственное, что он понимал, так это то, что ему вернули тело, тело из плоти и крови, и сейчас он был в самом процессе «нагревания». Он был холодным и «синим», словно родившийся младенец, но постепенно его кожа приобретала свойственную лишь ему одному бледность, губы вновь наливались кровью, кончики пальцев краснели будто от продолжительного давления. Грудная клетка вздымалась от частых вдохов и выдохов, он совсем не чувствовал боли. И он не мог проснутся, он не мог открыть глаза ни во внешний мир, ни во внутренний. Дазай ослеп, ведясь лишь одним из самых сильных пяти чувств свойственных природе человека — осязание. Он касался чего-то такого же теплого и льнул к этому, льнул руками, лицом, губами. Это «что-то» тоже было теплым, имело похожую структуру, вообще напоминало его самого, так он это чувствовал. Он испытывал страх и трепет одновременно, чувствовал запахи и даже вкус, потому что изредка, лишь на мгновение высовывал язык, едва касаясь кончиком чужой кожи. Он не была солёной, как у него, она была чуть сладковата, как сахарная вода, и в отличие от него не имела этого мускусного запаха, хотя и у него самого он был выражен так слабо, словно ему было не восемнадцать, а едва ли пять лет. — Может, мне лучше стоило был пахнуть молоком? Сахар и молоко прекрасно сочетаются… Чем мне быть, чтобы стать такой же сладостью?.. «Чуть ниже пупка располагается жизнь. Я знаю это, я целую этот живот, я давлю на него лицом, я вслушиваюсь в чужое сердцебиение, которого почему-то нет. Но тогда почему тело такое теплое, почему и мое нагревается так быстро?.. Я словно оживаю, влеченный каким-то немыслимым теплом, что окутывает меня, защищает. Я так близко от того самого заветного, что не знаю, что мне делать, я не возбуждаюсь, словно нечем, однако мыслями чувствую неоспоримое влечение. Что же это, что же это?..» Он приложил ухо к чужому животу, ложась на него левой стороной лица и закрыл глаза. Он хотел быть как можно ближе именно к этой части тела почему-то, и никак не тянулся выше, хотя понимал, что кроме кожи не чувствует ничего лишнего, никакой одежды или ткани не было. Он подозревал, что вокруг сиял ослепительный белый свет, но он видел лишь тьму, и поэтому думал, что ослеп именно от этого яркого света, но вот тот человек, что лежал рядом с ним, увы, это подтвердить не мог. Он был мертвым, Дазай об этом хорошо знал. Он так и не понял, в чью грудь тогда укатилась сфера, и чему конкретно он обязан своим восстановившимся дыханием. Он просто понимал, что рядом с ним лежит спящий человек, и иногда их мысли пересекались. Тот просил его проснутся, а Дазай не желал слушать об этом. — Мне здесь так спокойно, — тихо бормотал он, пока лицо жалось к животу, а ключицы упирались в то, о чем обычно стыдно говорить вслух. — Ты теплая, здесь очень тихо, я больше не один. Мне больше ничего не нужно, всего этого будет достаточно. Возможно, провести свою жизнь во сне не так уж плохо?.. Я тоже скоро усну, мы будем так спать вечно, пока не наступит Судный День. Вот тогда я наконец увижу тебя, смогу взять за руку, найдя ответное касание. А сейчас просто позволь мне полежать вот так рядом с тобой, обнимая и целуя. Тепло твоего тела завораживает, я больше не могу сопротивляться сну. Протяни он руку выше, куда боялся касаться, то почувствовал бы и торчащие наружу кости, и засохшую на разорванной коже кровь, как и много лепестков, которые в ней утопали. Чужая грудная клетка была разомкнута, десятки цветов вились из чужого тела, медленно умирая и увядая, однако были еще живы, пока еще живы. С уголков чужих губ тонкой нитью стекали дорожки теплой крови, убегая куда-то за уши, пачкая темные волосы на затылке. Сами же локоны были рассыпаны на белой поверхности, Дазай был прав, когда предположил, что всё пространство соткано из белого света. — Прости меня, — стараясь сказать это на разных языках, шептал он. — Это всё из-за меня, из-за меня… Мне так больно от этого, твои раны гноятся, а я ничего не могу сделать. Я лишь пытаюсь согреть, верно? Нет, я лишь отнимаю твое тепло. Какая же я сволочь, да? Забрав жизнь отнимаю и последнее — остывающее тепло твоей кожи, будто хочу вконец поглотится тобой. Может быть в твоей смерти я искал и свою… или в твоей смерти я ищу свою жизнь?.. Почему у меня такое чувство, словно мы не чужие, как пара рук на одном теле, как пара легких или глазных яблок. Словно мы одно тело, но в разных вариантах воплощения… Почему тепло этой кожи так успокаивает меня, как успокаивали бы ребенка объятия его матери, что любит и никогда не бросит… «Ниже пупка начинается колыбель жизни. Семенами засевается почва, кровью увлажняется земля. На этом месте проливаются слезы, и рождается никем не любимое, но такое важное дитя. Твоя колыбель ощутима моими пальцами, моим языком, даже моими словами. Я могу вернуть себя ей? Я могу вернуть себя тебе?..» Постепенно все пространство стал пронизывать белый шум, который начал раздражать успевшего задремать Дазая. Он открыл глаза, хоть это было и не нужно, однако скривился словно почувствовал горечь во рту. Он не видел больше тьму, она исчезла. Как и исчезло тело, которое он обнимал… «Мой мир воодушевлен собственным безумием, я лишь воплощаю его. Мое тело, мои мысли, мои поступки, мой взгляд, мои слова, моя похоть, моя жадность… Это всё лишь двери, ведущие меня, как порождение своих же желаний, к тем замкам, к которым я потерял ключи, и в те места, где теряюсь я сам…» — Я открою глаза, ты слышишь? Я открою их ради тебя, потому что ты жива, ты жива. Это я мертв, ведь всё это — вымысел мертвеца. Его веки приподнялись, словно занавес перед очередным актом. В кромешной темноте его тело свисало вниз, придерживаемое лишь шипастыми лозами, что врезались в его кожу, но не ранили. Они зафиксировались, точно так же как зафиксировалось его тело над бесконечной Бездной. Он слышал, как внутри его легких рыщет ветер вдохов и выдохов, как цветы заполняют его грудную клетку, как разрастающееся желание наполняет его виски кровью. В тишине и темноте он беззвучно улыбался, выпрямляя и вытягивая пальцы, будто желая что-то схватить. — Я найду тебя. Это я потерян, это меня нужно найти, и я нашел, опять потерял, снова умер, снова ожил. Это уже не в первый раз, не правда ли?.. Однажды, когда я умер впервые, я почувствовал то же, что ощущаю и теперь. Это совсем не похоже на то, когда я делал это сам, когда умирал от своей руки, нет. Когда я убивал себя сам всегда пахло солью, потому что я плакал и истекал кровью. Но когда я умирал на твоих руках, пахло цветами и бинтами на коже, нитками, что прошивали губы, и темно-синими анемонами. Ожидай меня, я возвращаюсь домой… Его тело сильно подалось вперед, он ухватился руками за лозы, держащие его и сомкнул на них зубы, обрывая эти неестественные нити, что удерживали его над бесконечной пустотой. Дазай, уже некоторое время хорошо осознавая себя и действительность, окружающую его, забился в страшной агонии, когда те же лозы, не дававшие ему упасть начали сильно душить, будто призывая не делать того, чего он желал. — Ты же так умрешь, — шепча, словно завет в темноте, Дазай смотрел куда-то вверх и улыбался, — ты же так умрешь, неудачница. Ты слышишь меня? Я то самое зло в чистом виде, которое проклинает весь мир. Я здесь, я существую, я дышу и живу. Этого ли недостаточно для того, чтобы страдать так сильно, скажи! Осаму начал бороться, все сильнее цепляясь за лозы, его чистое тело вновь начало покрываться всеми теми шрамами, которые у него были, и он приветствовал каждый словно старого друга, словно отметку, несущую в себе историю его жизни. Лозы словно пуповина обвились вокруг его горла, не давая дышать, мешая кричать, но Осаму не прекращал улыбаться. Перекусывая лозы зубами он чувствовал, как рот наполняется не водой, а кровью, она стекала по его губам, стекала по подбородку. Он посмотрел вниз, впервые ловя свое отражение в темной глади воды и преисполнился какими-то восхищенными и нежными чувствами к тому, что увидел: его тело, его худое израненное тело с бледной кожей было так прекрасно, как и спадающие на заплаканное раскрасневшееся лицо прядки темных волос, кончики которых щекотали ему уголки глаз и скулы. Протянув отражению руку, Дазай сильнее всмотрелся в глубину этой черной воды, видя, что ровная гладь нарушается маленькими волнами, вода двигалась витиевато, и, изо всех сил дёргаясь он все же вырвался из уже изрядно ослабивших свою хватку лоз, упав в свое собственное отражение, что сразу поглотило его тело и его громкий уже на тот момент смех. Вода была чуть теплой, она не душила, она ждала его, она не топила. Она была словно песочные часы. Там, где, казалось бы, должно было быть дно, на самом деле была поверхность, чтобы вынырнуть, к ней он и стремился. Приложив ладонь к груди и убедившись, что его сердце издает хоть и слабые, но все же хорошо различимые удары, он закрыл глаза, выжидая, когда эти часы перевернутся снова. «Жди меня. Я приду за тобой, — будто гравируя эти мысли в своем ослабевшем сознании, подумал Дазай, когда через некоторое время почувствовал, как вода начала двигаться. Он ощущал это кожей, он чувствовал, что его мир вновь перевернулся, давая новый отсчет времени…» Темные воды, словно глубокое ночное небо понемногу начали озарятся двигающимися волнами, тело Осаму вместе с движением воды начало утаскиваться назад, хотя оставалось на месте. Он перевернулся, не сходя со своей позиции, еще не стремясь ни ко дну, ни к поверхности. Когда же «часы» полностью перевернулись, и последние пузырьки покинули его легкие, он открыл глаза, видя мутную гладь воды, и протянул к руку к тонкой пылинке света, что он сумел уловить в этой черноте. «Я возвращаюсь, я иду за тобой, — как мантру повторял он, пока кольца из воды не оплели его запястья, поднимая выше, утаскивая в невообразимо быстрое движение, что в несколько мгновений вытолкнуло его наружу, отчего его губы широко распахнулись, делая болезненный глоток воздуха, что вновь погнал по его телу ту самую жизнь, от которой столь тщетно пытался избавится…» Нечто темное, что так долго теснилось в нем, начало показываться наружу, выливаясь цветом самого тёмного вина, которым теперь были его глаза. Дазай вновь открыл себя, словно распахнул двери этой черноты всему миру, позаимствовав у тьмы пару тлеющих в огне его желаний крыльев, намереваясь еще сильнее походить на то зло, что клубилось в нем из-за страха и ненависти к людям. Боль от прорезанных крыльев запечатлелась шрамами на ключицах, раны от шипастых лоз вновь кровились на его горле, запястья цепенели от сдавливания костей. Его голова дернулась вправо, руки вновь коснулись груди. «Твою силу украв, твои чувства позаимствовав, стану ли я тобой, чтобы беспечной тенью вечно идти по кругу, дабы хоть раз слиться с тобой…» Концы тонкой полоски света сошлись в одной точке, запечатлевшись в зрачке, что уловил эту крупицу белого сияния, пока наконец Дазай, прослезившись от боли в глазном яблоке, не увидел руку, что направляла в его глаза тот самый болезненный луч света. Это был карманный фонарик, которым кто-то светил ему в глаза.

Я падал в темноте пустой, И волны кольцевали мне глаза. Я падал, словно капля слёз, В ладони, предназначенные для меня…