Сияние диких роз

***

Мир во всем мире — понятие довольно скверное. Я ставлю ушки кролика указательным и средним пальцем, и вряд ли вы поймете, что этот кролик рожден, чтобы перегрызать хищникам глотки…

Цветы умирают ночью. Глухо, глупо и беспощадно. Мори верил в свои истины, как верил в то, что пионы, сорванные его безжалостной рукой, проживут всего три дня. Их запах, такой сильный в первые дни, словно после ливня, когда дождь увлажняет мягкие лепестки и даже блуждающая в потоках воздуха пыль пропитывается ими, каждая капля росы несет в себе этот запах… Ах, пионы, бледно-розовые райские пионы. Мори любил цветы, это было единственным увлечением, что он разделял с Дазаем, вот только сам Дазай уж очень не любил лишать их жизни, вырывая из земли, как это делал Огай. Каждый раз, когда парень намеревался все еж обрезать тонкий стебель и отнести цветок домой, то всегда дрожал, что-то тихо бормотал, мог даже заплакать. Осаму верил, что сорванные цветы, это уже мертвые цветы, а трупы в своем доме он хранить не желал, поэтому у него никогда не было никакой вазы, даже обычной банки не было, чтобы поставить их в воду. Зато, когда ему дарили цветы, что лишало его мук срывать их, то радовался как ребенок, принимался заботится о них, мыть посуду в которой обычно хранили кисти, ведь вазы же не было, а цветам нужна была вода. Вот так и получалось, что емкость, в которой он мыл свои художественные принадлежности, исполняла несколько функций. Дазай любил цветы, любил, когда их ему дарили, но, кажется, не было достаточно сердечного человека, который мог бы что-то подобное сделать ему. — Ми-чан дарил ему цветы, — вспоминал Мори, сразу же хмурясь, — как же сильно он подкупал этой его слабостью доверие тогда еще достаточно наивного в любовных делах Дазая, который верил, что это было искренне. Осаму продавался в своем доверии за эти цветы как последняя уличная девка, даром что уже тогда я взращивал в нем великого стратега. Ах, пионы… В этих цветах, кажется, всегда проглядывался образ матери. Интересно… Он так ненавидит эти цветы, потому что знал об этом? Разговор с Коё немного вывел его из себя. Эта женщина, которая занимала одну из важнейших позиций в управлении делами мафии, должна была понимать его как никто другой, однако из-за своей женской слабости (хотя тут Мори больше предпочитал использовать слово «материнской») не могла стать надежной опорой в вопросах которые касались бы «жертвы». Да, Огай выбрал для Осаму и Чуи именно эту роль, и считал этот выбор верным, учитывая обстоятельства. Он прекрасно осознавал риск, он понимал, что может потерять их. Но не остановился. На кону стояло нечто важнее и дорогостояще, нежели двое мальчиков из их общего прошлого, один из которых, как Огай считал, стал ключом к разгадке самого загадочного человека, с которым босс еще не сталкивался лично, однако видел последствия всех его действий. План великого стратега удался лишь наполовину, Мори вовсе не гнался за тем, чтобы в ту же ночь получить этого эспера. Он хотел воочию увидеть итог воплощенного безумия неистовой силы, о котором столько шепталась Токийская Мафия. «Почему ты позволил это безумие, почему?!» — отчаянно взывала к нему Коё во время телефонного разговора, на что Мори лишь слабо прикрывал веки. Он-то понимал, что агнцы могли умереть, но был точно уверен, он был уверен, что не умрут. — Жертва ли… — думал Мори, вслушиваясь в раскаты грома. — Если их не убили в первый раз, и не убили во второй, это может означать лишь одно… «Дьявол» благороден, но и довольно смешон. Перебить большую часть элитного отряда мафии, и проявить милосердие к двум проклятым жизнью юношам, которые слепо бросились в ловушку, потому что один з них посчитал это вызовом самой судьбы, который желал умереть в этом противостоянии. Что ж, Осаму, вы все на грани смерти, и лишь у тебя в руках выбор. И я знаю, как ты поступишь… Расчётливость Огая поражала. Он и сам иногда боялся собственных доводов, потому что был таким человеком, который добивался всего чего бы ни желал, а желал он многого, и в первую очередь первенства в этой гонке за поимкой эспера, которого можно было бы использовать в борьбе за господство над преступным миром Йокогамы и Токио. Однако босс чувствовал, что во всей этой истории слишком много дыр, мозаике не достает кусочков, картина в его глазах размылась, но его собственный взгляд, вопреки, расценивал всё настолько трезво, насколько это было возможным. — С таким монстром можно было бы не боятся ни правительства, ни измены «друзей». Идеальный убийца, способный свести с ума лишь за счет чувства вины и отрицательных воспоминаний, умножая душевную и эмоциональную боль, что вызвала бы иллюзии и помешательство. Идеальное безумие, и все так тонко подмечено, каждая деталь учтена, словно дар этого эспера так знаком мне… Нет, вернее способ получения такого таланта. Очень похоже на то, как поступили с Чуей. Он ведь до сих пор не знает, что его способность введена в тело извне, а не рождена изнутри, как это было у меня или того же Дазая. Накахара — образец штучного смешения способностей эсперов, над которыми ставили эксперименты группировки европейских одаренных, которые, убивая первоначальных носителей, пытались добиться того, что, даже если их подчиненный будет смертельно ранен или же предаст организацию, его силу можно будет извлечь из тела до того, как она умрет вместе с носителем. Таким способом они хотели дать вечное существование любому таланту, подарить бессмертие каждой стоящей способности. И Накахара был удачным образцом, почему и стоил так дорого… Чуя был обычным человеком, он родился без гена «одаренности». Но не знал об этом. Те, кто совершил с ним те зверские вещи позаботились, чтобы он никогда не вспомнил ни о своей настоящей семье, ни о начале тех зверств, что над ним совершили. Огай знал правду, потому что долго и упорно копался в его прошлом. Когда много лет назад его группа захватила один из португальских кораблей, на котором, как они думали, перевозят оружие и наркотики, они наткнулись на плотно закрытую стеклянную колбу размером с человека, и когда сняли закрывающую содержимое от солнца ткань, то онемели. Внутри колба была наполнена водой, а в самой воде подключённый к аппарату вентиляции легких находился мальчик, тело которого было будто выжжено узорами, что были больше похожи на витиеватые опеки. Руки мальчика были черными, кожа на пальцах разорвана, ногти потресканы. Колба была наполнена окровавленной водой, потому что его тело кровоточило, вокруг глаз были красные страшные покраснения, изо рта торчала трубка, что позволяла ему дышать. Когда Огай узнал «цель» транспортировки этого кошмара, то больше из жалости нежели из расчётливости забрал мальчика вместе со всем стоящим на судне, и когда они убедились, что ребенок жив, отправили его на исследование в свое подполье. Отчеты по изучению его тела шокировали, Огай не мог взять в толк, как этот ребенок вообще оставался живым, учитывая сколько наркотиков и шоковой терапии было применено к нему. А затем он начал копаться глубже, пока наконец не разгадал тайну получения одаренности Чуи Накахары. — Подопытный номер 13, таким он был при нашей первой встрече, — вспоминал босс, царапая ногтями тонкое стекло, — и я никак не мог дать ему имя, когда мы перенаправили его в то учреждение, интернат проще говоря. Мальчика перевозила Коё, кстати тогда же и воспылала к нему этими материнскими чувствами. Похоже, тогда именно она сказала мне, что очень аккуратно кто-то вырезал это имя на его затылке, написав его очень мелкими французскими буквами, очевидно в желании дать номеру тринадцать личное имя. Или же он с таким родился, и учитывая штучные провалы в памяти Чуи, не захотел дать ему забыть об этом. Полагаю, это было сделано стараниями человека, которого он называл своим братом… Очень несчастная судьба была у Чуи Накахары, он должен был прожить иную жизнь, более человечную. Однако так вышло, что его «выбрали», и на этом всё закончилось. Номер тринадцать, Накахара Чуя, более известный как Повелитель Гравитации, подлинная буря теневого мира Йокогамы. — Португальский корабль… Это даже не была французская мафия, когда мы тебя нашли. Ты повидал полмира, пока был в коме, Накахара Чуя. Тебя везли в Америку, чтобы продать спецслужбам. Сможешь ли ты сказать, что с нами, со мной, Коё и Дазаем твоя судьба так же тяжела, как в начале твоей жизни?.. Думаю, нет. Ты обладаешь свободой, как того и хотел, но у тебя по-прежнему только две связующие цепи: способность и… твои чувства к Осаму. До момента встречи с ним, все, что ты знал, было ложью. Ты не был эспером, как он, но именно в тебе было то «человеческое», что так сильно искал в себе Дазай. Вы, мальчики, готовы убить друг за друга не просто так. Вы же понимаете смысл этих чувств, верно? У вас схожие раны, и разная терпимость в борьбе с жизнью. То, чего так не достает Дазаю, он видит в Чуе, и наоборот. Осаму много лет сжигал себя в неоспоримо тяжелой пропасти совершенно один, и только в Накахаре обрел друга, что безусловно принял его всего, а Чуя… он же увидел в Дазае тень своего брата, которого так любил. Вот и Осаму стал считать таким же, даже придавая большее значение, чем это было с Аро. Такие сложные взаимоотношения, правда? Особенно учитывая то, что один из вас отдаст всё за жизнь, а другой — за смерть. И уже трудно заметить весомую разницу между тем и другим. Где же потерялось ваше счастье, мои милые бесценные мальчики… Мори буквально горел желанием мести, холодной и беспощадной мести за своих «детей». Да, он бросил их обоих в огонь своих желаний, но он просчитался только в одном. — Я думал, что с Дазаем у тебя связь, девочка, — сквозь зубы процедил он и закрыл глаза. — Я думал, что, возможно, ты чего-то хочешь от него, возможно, что отмщения, или как-то так… Однако, как оказалось, тебе важен был не он, а его… боль. Ты попалась в ловушку его слабости и пожалела его. Зря. Он убьет тебя, он уже убивает. Я знаю, я знаю… он уже сделал свой выбор. Едва Мори закончил эту мысль, как быстрые шаги буквально вынудили его несколько резко и под опасным углом метнуть взгляд на подбегающего к нему человека, что явно спешил, споткнувшись и упав прямо перед ним. — Огай-доно! — распластавшись в извинительном поклоне, юноша прислонился лбом к полу. — Он… он… — Тише, — медленно присев перед ним на одно колено, Мори погладил его по голове. — Что случилось? — Господин Дазай… — срывающимся голосом начал юноша и глаза Мори сверкнули в зловещем полумраке. — Он… господин… — Что? — взгляд Мори постепенно расширялся, и юноша вздрогнул. — Господин покончил с собой. Мы обнаружили его тело несколько минут назад. Он мертв. Глаза Огая замерли в мертвой точке. Всё, что было слышно в этот момент, это слабое тиканье старых настенных часов, которые в этот момент замерли, остановившись. Пальцы Мори сжались в слабый кулак, в голове с шумом отбивались эхом мысли. «Начинается… — с неким испугом приподняв уголки губ, Мори мысленно сказал себе это так, как обычно бы предвещали сильную бурю. Он не знал деталей, но точно видел картину того, что должно было произойти. — Может быть, физически ты мне и не нужна. Мне достаточно будет и твоей силы, которую он… в скором времени поглотит…» Мори издал тихий смешок, слегка пошатнувшись. Это всё больше походило на экзорцизм. Два демона, сражающиеся друг с другом в мире теней, которые даже не подозревают, что их встреча произошла не просто так. Она была спланирована, и никто из двоих об этом не догадывался, как и о том, что это не было замыслом Мори. Тот просто подчинился, угадывая интерес во всей этой истрии.

***

— Такое… — голос Джакомо дрожал от оцепенения и страха. — Даже в кошмарном сне приснится не может. Я никогда не думал, что Тень способна погубить Свет, а это произошло. «Он» и правда убил её… Бледные губы Джакомо подрагивали словно жемчуг, едва удерживаемый тонкой нитью, и нити его собственных страхов натянулись, грозясь вот-вот оборваться. Он застыл от поражающего его кошмара и поднял свои руки к лицу. Они буквально утопали в расплывшихся на них крови и каплях дождя, что так и не могли её смыть. — Я не так хотел запачкать свои руки твоей кровью, — прошипел парень, чувствуя, как нечто темное внутри него душит будто огнём полыхающие легкие, и болезненный комок все ближе подступал к горлу. — Как ты могла, как же ты могла так себя опозорить, Даяна… Прижав ладони к лицу, Джакомо взвыл, склоняясь над неподвижным телом, что все сильнее утопало в вязкой и влажной земле. Волки молчали, им нечего было сказать. Алексей тихо всхлипывал, не зная, что ему делать, а другой просто лежал, наблюдая весь этот отчаянный кошмар. — Ты не должна была оставлять ему жизнь, ты не должна была оставлять жизнь никому из них, ты слышишь?! — обхватив девушку за плечи, Джакомо пытался приподнять её, пока её голова не оказалась приподнята его коленями. — Ты и твое чертово милосердие… За что ты так со мной поступаешь?.. Их чувства не должны были стать твоими чувствами, и их боль не твоя… не твоя… Ты позволила себя погубить, ты позволила ему тебя убить! Я знаю, что это был он, потому что ты гналась именно за ним, ведь правда же, правда? Этот парень… что он пробудил в тебе? Воспоминания? Вы уже когда-то встречались?! Мы же так одиноки, мы всему миру не нужны, мы везде изгнанники… — сорвавшийся голос Джакомо на мгновение померк, так как он не мигая всматривался в уже изрядно побелевшее лицо девушки. Чуть наклонив к ней свое лицо, Джакомо почти шептал в её губы: — И я чужой, чужой всем и вся, и ты чужая, мы все отчаянные, отверженные. Как ты могла бросить меня, как ты могла бросить этот свой зверинец, этих волков, которые не сумели тебя защитить. Ты же клялась… ты клялась мне, что никогда меня не оставишь, что даже смерть не разлучит нас! На этом моменте Джакомо оборвал себя, застыв взглядом в одной точке. Прикоснувшись ладонью к лицу Даяны, он долго всматривался в почти мраморную белизну её кожи, что сияла в темноте так же, как через пелену темноты просвечивались бы лунные лучи. — Она не могла умереть, — наконец-то подытожил он, и крупные слезы влажными дорожками скатились по его лицу. Светлые прядки, закрывавшие глаза, скрыли это, дабы наблюдающим не было понятно: дождь это или слезы. — Не могла умереть, невозможно. — Прочему же не могла? — вяло спросил старший Карамазов, впервые подавая слабый голос. — Мы все умираем, она не исключение. — Такая собака как ты не поймет, — Джакомо отчаянно улыбнулся, поглаживая её лицо своими дрожащими пальцами. Он все еще придерживал её руками, отчего её голова немного свисала вниз. — Мы не из тех, кто умирает так просто, мы не можем умереть. — Почему же? — Алексей со страхом подполз ближе, вздрагивая каждый раз, когда шум грома всякий раз сопровождал брошенный на него мрачный взгляд зеленых глаз, в которых одновременно плескались ненависть и страх. Джакомо, не чувствующий ничего кроме ненависти, продолжал прижимать бездыханное тело к себе. — Такие как мы не умираем так просто, — наконец-то озвучил он, сопроводив это заявление мрачной улыбкой. — Нам нужно… доставить её тело домой. Она жива, просто… спит, это летаргический сон должно быть. — Но ты говорил, что тот другой мог пересечь опасную границу и попытаться сломить её разум… — Да, говорил! — голос Джакомо, взявший низкую ноту, говорил об опасности, которую он собой излучает. — Но не всё же так просто. Мы здесь, в Японии. Мы обнаружили свитки, мы их забрали. А эта девка… — с этими словами он довольно мягко посмотрел на Даяну, отмечая про себя, что даже будучи мертвой она не так уж плохо выглядит. — Она решила поиграть в салки со смертью, которую нес в себе этот парень. Я уверен, они встречались и раньше, и я знал, что она позволила ему на себя напасть. Может быть, конечно, может быть. Мы просто должны подождать, пока она наиграется с ним, пока эти её шалости не закончатся, и… — Джакомо, — с неким страхом, медленно повел Алексей. — Она мертва, её сердце не бьется. Даже её тело постепенно остывает, ей уже не помочь. — Ты забыл о ком говоришь? — несколько апатично дернул бровью парень, бросив на младшего Карамазова высокомерный взгляд. — Этот человек способен в одно мгновение сломить тебя изнутри просто посмотрев на тебя, а уж если с ней начать бой, то это превратится в шоу кровавых теней, и я уверен… да, я уверен, что представление еще просто не закончилось, — он провел большим пальцем по нижней губе девушки, чуть приоткрыв её губы, позволяя влаге, что стекала с её лица, немного затечь ей в рот. — Выдвигаемся, у нас не так много времени. Если местная мафия обнаружит наши следы на Вангансен, прольется много крови. Разумеется вашей, мальчики, только вашей. Я никогда не поддерживал эту граничащую с детской наивностью затею продолжать воспитывать вас как эсперов, хотя, как по мне, вы лишь жалкие полулюди-полузвери, что никак не могут как следует оскалить клыки. У вас нет ни мужества, ни чести, вы лишь блеклые тени своего брата, Дмитрия, который был самым воплощением истинного кошмара. С той нечеловеческой страстью, с которой он вырывал чужие сердца, сравнилась бы, пожалуй, только её решимость не так быстро отправить его на тот свет, что было довольно печальной утратой для нас. Прискорбно, что именно этого человека, так сильно предавшего её, она называла своим единственным и самым близким другом. Ведь он пытался украсть её силу, пытался это сделать, используя её чувство вины. И проиграл, не сумев сдержать в себе и часть её способностей. Ведь она же, искренняя дура, отдала её ему, уступив. А кому вы вообще были нужны кроме их двоих?! Если она не очнется до нашего отъезда, поверьте, я позабочусь о том, чтобы в докладе ясно было указано, что вы отдали свои жизни на Вангансен, а ваши тела, увы, достались вражеской организации. Алексей задрожал, его брат испытывал не самые приятные ощущения от услышанного. Оскал Джакомо был даже еще более пугающим, чем его слова, и братья знали, что этот человек способен без особых усилий разорвать их на куски. Этому способствовала его способность. В семье никто их не любил, потому что они были слабыми, и раньше, когда еще жив был их брат, их защищали только эти двое — Дмитрий и Даяна. — Волчата, чего застыли? — подняв Даяну на руки, блондин улыбнулся. — Вам еще не сегодня умирать, сначала помогите мне упаковать это тело в машину. Мне нужно доложить об всем отцу, а вы пока тем временем убедитесь, что её тело не оставило лишком видимый кровавый след. Быстрее, черт вас дери, я больше не хочу оставаться в стране этих узкоглазых азиатов ни на один миг дольше. Круто повернувшись, Джакомо легкой походкой направился к машине, пока браться, переглянувшись, не начали утаптывать грязью и землей то место, где истекало кровью тело Даяны. — Ты думаешь он сошел с ума? — Иван говорил тихо, явно перепугавшись столь явных намерений Джакомо. — Я не думаю, что его что-то сможет остановить, но этот его бред о смерти… я боюсь, брат. Мне однажды доводилось слышать истории о том, что они и правда… не совсем смертны, их нельзя убить. Эсперы их уровня обладают сильнейшим уровнем защиты, и, кто-то пустил слух, что подобных одаренных могут убить только члены их семьи. Знаешь, яд змеи поражает её саму лишь тогда, когда её укусит другая змея, с таким же ядом, но наличие этой отравы изначально есть в них самих, и он не травит их, пока кто-то другой не оскалит свои клыки. Но этой ночью произошло столько невообразимого, что я сомневаюсь во всем, даже в том, мертва ли она сейчас. — Не только яд способен убить эту ползущую тварь. Змее нужно отрубить голову, тогда она и умрет, поэтому да, она не совсем смертная, но и не бессмертная. — Может это и правда сон? — Карамазов отряхнул руки от вязкой земли, и посмотрел на машину. Джакомо уже закончил погрузку тела и готовился к быстрому отъезду. Звук мотора постепенно заглушал тихие раскаты грома. — Может она просто спит… и пробудится?.. — Это зависит не от нас… — Но наши жизни зависят от этого, — тихо прошептал Карамазов, и Алексей поджал губы. — Если Даяна не очнется, если он возьмет вожжи власти в свои руки, мы не покинем это островное государство. Джакомо ненавидит нас, их семья не нуждается в слабых эсперах нашего уровня. Это как раз то, о чем ты и говорил. Наши жизни зависят не от нас самых, Изначально, даже когда Дмитрий был жив, мы уже были зависимы лишь от её защиты и… любви к нам самим.

***

Я видел мгновения весны, что в одночасье погубились черным взрывом. Я слышал, как теряются шаги, которым тени уступали место твоим силам… и я погиб, влеченный твоим миром, в сиянии глубокой жадной темноты.

— О, и как давно? — чуть склонив на бок голову, Мори с некой заинтересованностью смотрел будто сквозь него. — Минут восемь назад, — пораженно продолжал свой доклад юноша, не понимая спокойствия босса. Ведь Дазай был его правой рукой, об этом знали все, он был исполнителем и… провалившим свою миссию, но это еще не распространили, так что прокол Осаму оставался в тени, как и мгновение его кончины. — Как он это сделал? — нотка отчужденности проскользнула в словах босса, и его взгляд стал холодным, как лед. Он посмотрел на наручные часы, что слабо затянутым ремешком болтались у него на запястье. Парень на несколько секунд завис, но затем невнятным голосом продолжил: — Кажется, это был яд… рядом с ним лежала ампула. Она была пустая. Его рот наполнился кровью, он ею, по-видимому, и захлебнулся. Его глаза были закрыты, он лежал на полу, завернутый в простыню. Однако… Парень переменился в лице и Мори ухватился за это, словно за соломинку собственного безумия. — Было что-то еще?! — Его грудная клетка… — дрожащим голосом парень со страхом смотрел в глаза босса. — На солнечном сплетении виднелся какой-то красный след, будто кровь вскипела у него под кожей и рвалась наружу. Сосуды полопались в этом месте, это было страшное зрелище, Огай-доно… Уже не слушая его, Мори бросился бежать по коридору в знакомую ему комнату, в спешке уронив свой телефон, где уже шел вызов с неизвестного номера. Это были врачи, курировавшие состояние Акутагавы. В эту ночь с первой попытки остановилось сразу три сердца… «Мой мальчик, — мысли Мори растворялись среди теней, отброшенных через окна безлистными ветвями. Его голос срывался, но никак не мог прозвучать в желании говорить. Его начал одолевать страх. — Мой мальчик… я уже иду, подожди меня, дождись меня!» Ворвавшись в комнату, первым, что увидел Мори, было трое склонившихся людей над телом бездыханного Дазая, чей рот был немного приоткрыт, а веки плотно сжаты, в явном желании больше никогда не подарить глазам хотя бы искру света, больше никогда не видеть этот страшный, жестокий мир. Огай медленными шагами начал подходить, ему сразу же расступились. Упав перед телом Дазая на колени, он взял его руку в свою дрожащую холодную ладонь, чувствуя, как другой холод пробирается ему под кожу. — Пошли вон, — тихо сказал он и люди в комнате напряглись. — Все выйдите отсюда, оставь меня с моим сыном наедине, жадные собаки! И пусть хоть один из вас проболтается о том, что было здесь. Я самолично вырву сердце тому, кто это сделает… В страхе пере гневом босса все четверо человек вбежали из комнаты, плотно закрыв за собой дверь. Лицо Мори несколько смягчилось, однако суженные веки дали понять, что он все еще слышит, как они топчутся за дверью, явно выжидая продолжения этому банкету мертвых птиц. — Дазай, — повернув к Осаму лицо, Мори немного расслабился в своем взгляде, и глаза его показывали не что иное, как сожаление. — Сынок, мой любимый сын… Даже сейчас ты насколько смел и отчаянный, что даже этим своим поступком исполняешь мою волю. Огай склонился над ним, смотря своими темными глазами в его закрытые веки. Он боялся его смерти, он на неё не рассчитывал. На урон — да, но не на смерть этого святого грешника. — Ты летаешь сейчас, верно? — шептал он, внимательно смотря и прислушиваясь к каждому шороху. — Там, где ты сейчас находишься, все для тебя будет казаться годами, здесь же пройдет лишь жалкий миг нескольких тяжелых, наполненных ожиданием часов. Мой любимый сын… У меня не было и не будет детей, но ты исключение, ведь я обещал твоему отцу, что позабочусь о твоей душе, и сейчас я оказываю тебе неоплатную услугу. Поверь, так будет лучше, даже если ты умрешь, потому что… её ты заберешь с собой. Прости меня. Я знаю, что с тобой сейчас происходит, потому что мне сказали, как это может быть. Этот эспер… Я чувствую, что ошибся, доверившись Токио. Они тоже пляшут под чью-то дудку, и я подчинился, потому что среди всех прочих лишь на тебе она задержалась дольше всего. Вот ты и был выбран на саммите Большой пятерки, руководящих теневым миром всей Японии, потому что… за сотрудничество им пообещали предоставить одаренных такой силы, что они не могли не согласится, и каждая организация принялась участвовать в гонке за превосходство над нашей преступной общиной. Прости, это звучит как оправдание, но я не могу не подчинится, даже зная, чего мне это может стоить. Однако я меньше всего хотел, чтобы так страдал ты… Мори начал гладить его лицо, убирая влажные прядки со лба, подушечками больших пальцев касаясь уголков глаз. Он выжидающе смотрел в лицо Дазая, пытаясь найти там хоть одно движение крови под кожей, хотя бы вздрогнувшую жилку, хотя бы одно движение глаз под занавесом плотно сжатых век. Лицо Дазая еще никогда не выглядело столь умиротворенным, еще никогда он не был так спокоен как сейчас. Он был мертв, его сердце не билось, тело не двигалось, ток крови постепенно замедлялся, кожа остывала и бледнела. Кинув короткий взгляд на грудную клетку Осаму, брови Мори поднялись, скептически осматривая повреждение, что никак иначе кроме как изнутри возникнуть не могло. — Цветами пахнет, — прошептал он, немного оглаживая поверженный участок кожи. — И кровью… Словно ликорисы пробиваются через твое тело, Осаму, будто выбрав твою плоть своей землей. Очевидно, это яд что-то нарушил в твоем теле, или же… кто-то вырвал твое сердце рукой. Песок, Дазай… пески времени сместились. То, что случилось десять лет назад повторилось вновь, и только тебе решать — умереть в этом или вырвать его на свет божий. Если ты убьешь её в себе, то, поверь, сам тоже никогда не проснешься. Возможно ты рассчитывал на это с самого начала… Мори тихо выдохнул, медленно отстраняясь. Он ждал, его ресницы дрожали. Он смотрел на неподвижного Дазая как на существо из другой Вселенной. Осаму не мог слышать его, но Мори верил в то, что его слова все же отразятся там, где исполнитель мог их уловить. Его лицо было слишком красивое, он был так спокоен, как только и могут мертвецы. Дазай добился своей цели, он умер, но заставил за свою смерть слишком дорого заплатить. Огай, неподвижно сидевший рядом с ним на коленях, тихо вздыхал, держа его руку своей. Веки Осаму плотно слились друг с другом, за шеей постепенно высыхала свернувшаяся кровь. Он был неподвижен, его тело. А разум же…

Мои плечи дрожат. Твоя ли это вина? Мои губы на твоих губах; в этом ли моя печаль?..

Мертвая тишина давила на уши сильнее, чем спящее сознанаие сдавливало поток мыслей. Ток крови в венах, до этого момента замедляющийся, ускорил свой поток. Неподвижность тела, его холодность… — Что-то происходит, да? — жадными глазами Мори не отнимал взгляда от Осаму, и почти не дышал. Он ни на секунду не отводил от него взгляда. — Ты выберешься из этого мрака, падший сын своего отца… Закрытые глаза Дазая оставались неподвижными. Но момент, когда в его груди что-то пустило неслышимый чужому слуху импульс, изменил всё. Мори резко дернулся вперед, хватая Дазая за руки, дергая его на себя, и в этот момент губы исполнителя распахнулись тяжелым вдохом, пуская внутрь холодный воздух комнаты, растягивая им легкие, пуская кольца боли по всему телу. Он задышал, хватаясь дыханием за холодные нити жизни. — Дазай, — гладя его лицо, Мори улыбался так, как улыбались бы отцы, держа на руках новорождённых детей. — Ты вернулся… Дыхание Дазая стало до ужаса рваным и хаотичным, его лицо скривилось, и он перевернулся на бок, вырвав что-то отвратительно бордовое на пол. «Яд, — пораженно констатировал Мори, смотря на плохо пахнущую жижу. — Он изрыгает из себя остатки яда, что впитала в себя его кровь. Поразительно… Он выбрался из теней мрака…» Широко распахнутые глаза Осаму казалось ничего не видели, он извивался на полу, путаясь в окровавленной ткани, что закрывала его тело, которое он не мог как следует двигать. Его голос хотел прорезаться, но пока он давился кровью, то не мог этого сделать.

Любимая… Ты озаряешь светом падший мир; и тень глупца, что похоронена под гнетом лжи, моя душа — то узник вновь рожденной темноты…

Сердце пропустило через свои стенки еще один, самый болезненный удар. Кадык замер при сглатывании, замерло даже дыхание. Вновь появилось ощущение, что кто-то пропускает руку через легкие, медленно, словно раскрывшиеся бутоны цветов, распуская в них свою ладонь.

Твои глаза меркнут в этой толпе, но в моем мире это выглядит иначе. Они сияют, и сотни Вселенных сгорают, лишь пропустив через себя этот немыслимый свет…

«Кто-нибудь, — еще не придя в себя, плохо соображал Дазай, — кто-нибудь, помогите…» Его рот словно изрыгал темно-бордовую тьму, организм всячески пытался избавится от как можно большего количества повреждённой ядом крови, и подавал болезненные спазмы, которые словно удар принимала на себя каждая клетка, соответственно давая понять юноше, что возвращение тоже не пройдет гладко. Тело буквально пришибло к полу, он царапало его руками, приловчившись тяжело, но более-менее размеренно дышать, упираясь в поверхность щекой. Дазай сжал зубы. В глазах снова появились эти отвратительные темно-синие точки, которые вновь погружали его в темноту. «Нет… — казалось, он чему-то яростно сопротивлялся, но Мори не мог понять, чего хочет Осаму. — Постой, постой…» Он начал ползти вперед, к единственном источнику света в этой комнате — окну — и начал протягивать нему руку, будто указывая на что-то. Мори, довольно тихо наблюдая за этим всем со стороны, не мешал, в некой доле страха и заинтересованности следя за движениями Дазая, глаза которого уже были влажными от крупных капель слез, что едва ли смывали с него кровь. Под его телом была багровая лужа, его руки дрожали, даже губы побелели, так сильно он прикусывал их зубами. Рвотные спазмы прекратились, но желудок по-прежнему сокращался в уже пустых позывах. Осаму перевернулся на спину, тяжело дыша и не сводил взгляд с окна, который доносил до него шум дождя. «Постой… — мысленно шептал он, глаза его устремились в одну точку. — Прости меня, дай мне лишь дойти до тебя…» Он снова перевернулся на живот, снова темное облачение комнаты озарилось слабым светом вспыхнувшей молнии, снова дождь забил в окно сильнее, и вновь стало слишком тихо. Осаму нервничал, плакал, пытался что-то сказать, но не мог. Один его глаз вспух и отказывался открываться, губы распахнулись, он дышал своими усилиями, всё пытался доползти к окну. Когда же он сделал это, кода его здоровый глаз устремился в черноту за окном, Дазай, замедлившись на мгновение, привстал на колени, и, ударив кулаками по стеклу, прокричал: — Не умирай!!! Ему ответила лишь слабая вспышка молнии, за которой последовал сильный, едва ли не оглушающий раскат грома. Дазай замолчал, голос в его горле скрипел при вдохе, он молчаливо опустил глаза. Ладони начали съезжать по оконному стеклу, оставляя на его поверхности свой бордовый след. Упав на бок, он в последний раз погрузился в небытие, что на этот раз отправило его лишь в больной, кратковременный сон, который был нужен его телу, чтобы восстановить силы. Мори, что к тому времени аккуратно подполз к нему, перевернул парня на спину, измеряя пульс и вслушиваясь в ужасные хрипы, что издавало его горло. — Ты летал там с этим эспером, Осаму? — тихо спросил он, хотя на ответ даже не рассчитывал. — И ты убил её? Я думаю, что сейчас её тело кто-то оберегает, как и я твое. Всё будет хорошо, мы приблизимся к этому кошмару еще раз, когда будем более сильными, они же, без её поддержки будут непременно слабы. А теперь спи. Только во сне ты можешь быть тем, чего так желает твое сердце. С возвращением, Дазай-сан… Страшным, страшным человеком был Мори, слишком большим знанием он обладал. Подняв парня на руки, до этого сильнее завернув его в пропитанную кровью простыню, он перенёс его на кровать, стягивая с его рукавов развязавшиеся бинты. Все как он предполагал: шрамы на его теле не исчезли, никто по ту сторону не пытался его спасти. Он ошибался, и живой Дазай был тому ясным доказательством. «Я думал, в этой войне ты окажешься слабее, а ты победил, и даже вернулся за счет чужой жизни, которую ты в очередной для себя раз погубил, — мысленным шёпотом произнес он, окольцовывая своими пальцами его запястья. — И, если ты жив, значит… Я не мог обманываться, когда впервые предположил, что у ваших способностей есть связь. Или разумов. Люди мне неинтересны, а вот то, что покрывает их души черной шалью в этой темноте… Живи, мальчик, потому что стало до безобразного интересно…» Мори чувствовал, как постепенно сглаживались острые углы в его сознании, и взгляд его постепенно теплел, наполняясь невообразимым интересом. Он чувствовал, что кто-то втягивает их в игру настолько невообразимую, что лишь одно знание об этом не дает покоя. Но почему-то его не покидало ощущение, что что-то является не таким как кажется. — Никто никогда не подставит себя под подобный удар, — думал он, уже размышляя вслух. — Если подумать, зачем кому-то впускать нечисть отчаяния, коим ты, мой мальчик, являешься, в свою душу, ради чего? Зачем эсперу было спасать тебя, зачем было мешать ему умереть?.. Я думаю, что другая сторона явно не рассчитывала на их первую встречу, тогда, на том мосту, когда ты думал, что погубил Акутагаву. Или не все на другой стороне знали, что это заранее было кем-то предрешено, и, чувствуя в этой натянутой нити чей-то изворотливый ум, я предполагаю, что кукловода нужно искать не в эспере, а в том, кто стоит за ней и всеми её действиями. Это единственное, что так настойчиво и сильно крутится у меня в голове… Он интуитивно почему-то видел в них обоих жертв, как и чувствовал, что кому-то выгодно было их столкнуть. Понимая, что вопрос так и остается нерешенным, Мори довольно ласково погладил Дазая по лицу, дав себе слово, что вернет его здравое, насколько это возможно, сознание и медленно встал с кровати, размеренным шагом направившись к двери и раздав нескольким подчиненным свои тайные указания. Ему сразу же вернули телефон, что он уронил в коридоре. На дисплее было несколько пропущенных, в том числе и от Коё. Довольно мрачно посмотрев на один з номеров, Мори решил, что в эту ночь Коё может обойтись и без него. Сейчас нужно было решить, что делать с резко ставшим непригодным телом Акутагавы…

***

В холоде ночи я слышу звук звенящих оков, и шум потревоженной ветром листвы затмевает все вокруг. Свет фонарей, проносящийся на безумной скорости, тихий плач шелестит прямо над ухом. Вытащи меня из этой бездны, я умираю в желании быть любимым тобой…

— Вангансен удивителен, — бормотал себе под нос Джакомо, слишком сильно включив печку. — Я не люблю холод, в отличие от неё. Но сейчас тело мерзавки так холодно, что она не должна быть против… На заднем сидении сидели двое, третий лежал у них на коленях. Алексей все придерживал голову и плечи Даяны, пока её ноги были закинуты на колени угрюмо смотревшего в окно старшего Карамазова. Машина неслась на безумной скорости, но ехала ровно. — Да уж, с нашими дорогами не сравнить, — продолжал Джакомо, точно говоря с самим собой. — Это далеко не та страна, где дорога тает вместе со снегом, здесь даже чище. Асфальт такой ровный, что я могу даже уснуть за рулем. Где «колейность» дорог, когда тебя, неопытного идиота, почти выбрасывает на встречку. Весело же… При движении по таким дорогам, часто слышен мат от водителя. Или, например, вздутие асфальта. Это же «лежачий полицейский» созданный самой природой! Вообще, по ГОСТу дорог в нашей стране машина должна подпрыгнуть, а вместе с ней водитель и пассажиры. Вот за что я люблю урчащий мат водителей, на нервной почве прикусивших себе язык. — Ты не мог бы помолчать немного? — несколько озлобленно прошипел Иван. — Это ведь какое-то безумие, — взвизгнув, ударил по рулю Джакомо. — Даже мой язык спятил, пальцы ног похолодели. Все еще не могу поверить, что в машине трое, не считая бездушного тела. Ведь я прав, верно? Её душа сейчас где-то летает, и это где-то долго пылилось на задворках облаченного в боль сознания. Знаешь, Ваня, я был бы не прочь с глазу на глаз поболтать с тем человеком. Мне просто интересно: что такого должно было произойти между ними, чтобы он не выстрелил, хотя имел все шансы, а она, зная о своем преимуществе, и, кстати говоря, слабости, ведь я нашел в её карманах только использованную ампулу с пенициллином, значит кому-то была сделана инъекция… Вот же дура. Так ненавидеть людей, и так их беречь, это же верх идиотизма! Даяна, ты слышишь мою гневную речь? Просыпайся скорее, я уже горю от желания поскорее всыпать тебе, а это, знаешь ли, приятней делать тогда, когда ты в сознании… А завтра наконец-то выспимся и помечтаем о чем захотим! Ты ведь и мой мир погубил… — Погубил, — прошептал Джакомо, давя на газ. Остановись… — Я убью их всех за тебя, и ты воскреснешь. Я сожгу их, чтобы твое тело словно Птица Феникс вновь восстало из пепла, Даяна… Он хотел назвать её иначе, так, как было не принято в их семье, но не мог, потому что волки были рядом, и потому что его язык был полон горечи, что изливалась в тяжёлые, наполненные безумным рыком слова, что опьяняли его разум, вынуждая зеленые глаза опасно поблескивать в предрассветных сумерках. Сияние фонарей, что на скорости бросали на его лицо ленты света и теней, вынуждали его улыбаться, и он улыбался, как можно шире растягивая губы, показывая зубы. Его сердце так быстро билось в груди, что могло бы разорваться от противоречивости эмоций, в которые его вовлекал разум, однако Джакомо понимал, что эта ночь еще не закончилась. Он хорошо знал, почему так вовремя появился здесь, хотя не должен был. Всё дело было в ней, только в ней. «Она знала, что что-то может случится, — скрипя зубами, парень не сводил глаз с дороги. — Знала, и позволила себя убить. Теперь всё от тебя зависит, насколько сильно ты захочешь утонуть в море бреда отчаянного глупца, который не то что любить кого-то, но даже за себя бороться не может. Но странно всё это. Почему у меня такое чувство, словно всё происходящее воплощенный в реальность чей-то план. Почему я все чаще вспоминаю падение Дмитрия, почему…» Голова Джакомо разрывалась от бесконечных строк мыслей. Он припоминал, как предавший их Карамазов примерно таким же способом пытался украсть силу Даяны, как он вынудил её принять бой, они оба выпустили свои способности, а когда бой накалился, то техникой внушения вынудил её на несколько секунд дезориентироваться, потеряв контроль над всем, и буквально прыгнул в её сознание, покалечив изнутри. Он перенял на себя ту часть её силы, что успел украсть, однако будучи на пороге смерти, Даяна сама высвободила из себя каждую часть своей способности. И Дмитрий, «пересытившись» слишком большой силой, начал распадаться, его тело не могло выдержать в себе такой объем энергии. Это было его самой большой ошибкой, однако Джакомо помнил, как сильно страдала Даяна, когда наконец-то вынудила себя поверить в то, что Дмитрий предал её. Она не могла вынести своих чувств от этого предательства и хотела, чтобы Карамазов убил её. И ему бы это удалось, если бы он понял, что перенимать на себя такую чудовищную силу было опасно, нереальным было поглотить в себя столько энергии и остаться в прежней человеческой форме. «Я помню, как его собственная способность начала слезать с него словно вторая кожа, — мысленно возвращаясь в то время, думал Джакомо, — помню, как он кричал от боли, как сильно кричала она, пытаясь хоть как-то его спасти. Его, предавшего её, укравшего её силу, покалечившего её изнутри. Он, кто грязно использовал её чувство вины, и она, которая была готова позволить ему убить себя. Даяна лишь позже узнала, что на это предательство Дмитрия влек долг защитить своих братьев, которых хотели убить, и за которых тогда кроме него никто не мог сражаться. Даяна до последнего не знала о существовании его младших братьев, а когда поняла истину его поступков, едва ли не сошла с ума. С тех пор как она отрубила ему голову волки всегда рядом с ней, никто в семье не имел права делать им больно. Все ради Дмитрия, которого она слишком сильно любила, как друга и самого близкого человека, того, кого она считала похожим на себя. И Дмитрий её любил, но долг крови был сильнее. Он вынужден был предать её, наперед зная, что ему не победить, и намеренно дал ей это чувство вины за свое убийство, чтобы младшие Карамазовы всегда были под её неоспоримой защитой. От этого и грязно и больно, даже мне, даже мне…» Что такое любовь? Джакомо не мог дать единый ответ, но в их семье к этому понятию относилось с осторожностью и, что удивительно, с неоспоримой искренностью. Любви поклонялись, любви боялись, её изучали, к ней стремились и ею же убивались. Совершить самоубийство ради человека, что пробудил эти тёмные чувства в сердце казалось роскошью большей, чем быть забитым насмерть на каком-нибудь очередном задании или выезде, как например сейчас. Джакомо знал, что на все поступки Даяны её толкала лишь любовь, больная и потерянная, и только она была сейчас причиной такого позорного, как считал блондин, поражения. Но он никак не мог взять в толк, что девушка так хотела получить от одного из приспешников Йокогамской Мафии, что рискнула оставить ему… выбор. Это было опасное решение, и они ужен пожинали плоды последствий. — А если… — внезапное осознание вынудило его сильнее напрячься, взгляд расширился, ловя зрачками быстро мелькающий свет уличных фонарей. — А если их целью было не пленение тела, а как раз-таки получение силы через способ, к которому когда-то прибегнул почивший Карамазов. Что, если этот мафиозный ублюдок намеренно был послан на полигон, что, если он обманул её… и тоже дал ей это чувство вины, чтобы… она впустила его в себя, в который раз позволяя смерти завлечь себя в это черное море ненависти. Но тогда, как они узнали об этом способе, и кто этот мафиози, что смог выдержать подобное. Кто же он такой… Если она очнется без своей силы, как мне принять то, что тот ублюдок остался жив и… Да кто он, черт подери, такой, никто не может выдержать такую силу, никто!» — Эй, Даяна, — на мгновение обернувшись назад, взгляд Джакомо стал темнее грозовой тучи. — Ты правда решила бросить всех нас и умереть за… за него?.. Алексей застыл, другой Карамазов даже приоткрыл рот. А Джакомо, с изрядно подрагивающим голосом, будто медленно сходил с ума, так же беспечно продолжал: — Потому что если да, то твои золовки не доживут до первых рассветных лучей, которые появятся часа через два. Я даю тебе время до рассвета. Слышишь ты меня или нет, но знай: я вырву им сердце твоим же оружием и спущу кровь, заставив тебя еще раз искупаться в крови Карамазовых. Ты помнишь участь Дмитрия? Эти двое последние, кто еще может продолжить их род… Глаза Джакомо не двигались, он яростно угрожал, наконец-то осознав то, что она действительно может не проснутся. Он начал боятся, как всякий боялся бы неизвестности, потому что подобного исхода никогда не было, просто не могло быть. Иван сузил глаза, его сердце буквально извергалось ненавистью и очень сильным страхом. Они были их рабами, их заложниками, заложниками влияния этой семьи. Им не победить этого эспера, они знали об этом, как и знали то, что Джакомо понимает печальную судьбу Даяны, как понимает то, что она действительно… мертва сейчас. Её сердце не билось, волки чувствовали это, но ток крови в венах еще не был слишком слабым. Они надеялись, что просто не могут услышать, как её сердце, её израненное и окровавленное сердце едва-едва вздрагивает, не давая ей окончательно отойти в мир теней. Джакомо давил на самое слабое место, которое у неё было — любовь к двум мальчишкам — и она должна была знать, что парень сдержит свое слово, прежде чем будет оплакивать её, если она не проснётся. — Ты правда убьешь нас? — довольно уверенно и очень серьезно спросил Алексей, немного гладя девушку по мокрым прядям. — И все вот так закончится, тебе нас совсем не жаль? Джакомо молчал, все так же не отводя взгляд с дороги. — Всё уже закончилось, — сказал он и мгновенно дал на тормоза. Впереди машины в нескольких десятков метров от неё неплотной стеной стояло десять человек, которые перекрыли дорогу. Блондин нахмурился и пригляделся. Его лицо несколько расслабилось. — Если обернусь к вам — выходите из машины, — сказал он, прежде чем повернуть ручку и сделать твердый шаг на влажную от дождя землю. Он захлопнул дверцу, глухой звук потряс салон, и братьям не осталось ничего другого, кроме как наблюдать, как Джакомо приближался к небольшой толпе, что не делала к парню никаких шагов. Они просто стояли, молча ожидая, когда он подойдет. Охваченный ливнем дождя, блондин с довольно наигранной, но все же любопытной улыбкой приближался к стоящим впереди людям, которые, очевидно, ожидали что так произойдет. Они не нападали. Парень все так же не мог понять, когда ему сорваться с места, чтобы защищаться и начать убивать. Он еще не понял, кто это был, враги или друзья. — Я всегда мечтал идти по мостовой с тобой… — тихо пел Джакомо, немного мурлыча мелодию собственного произведения. Его шаги были твердыми, но внешне он будто скользил по влажной земле, легко ступая на её мягкой от дождя поверхности. — Я так мечтал, и закончился на этом сон… Я проснулся и в полет вошел. С нами в вечности пылает острый звездный дождь. Этот мост сияет ярче, чем луна. Так давай зажжем же факелы беспечного, священного огня! Джакомо остановился в трех шагах от неподвижной толпы и улыбнулся шире. Кончики губ немного подрагивали, но в темноте этого никто не мог увидеть. — Приветствую, — начал он чуть склонив голову. — Я могу чем-то помочь? Он был очень весел и даже не скрывал этого, будто знал обо всем, а что было этим всем парень не задумывался. Он просто ждал. Толпа переглянулась, некоторое время просто разглядывая иностранного юношу. А юноша, к слову, понемногу начинал злится. — Ваш японский просто ужасен. Джакомо завертел головой пытаясь среди людей найти источник голоса, и когда к нему сделал шаг человек в длинном плаще с капюшоном, то с интересом на него посмотрел. — Миша, верно? Человек чуть вздрогнул и немного медля снял с головы капюшон. Джакомо увидел, как влага дождя тут же начала стекать по молодому лицу, взгляд которого излучал неподдельный страх и отчаяние. Янтарные, цвета дорогого шампанского глаза, что смотрели на него с испугом и опаской показались необычайно красивыми, особенно среди раскатов грома и дождя. — Мы пришли помочь… — тихий, довольно слабый голос с некой тревогой начал вести этот разговор. — Помочь? — игриво переспросил блондин и чуть обнажил в улыбке зубы. — Так ты знаешь, да? Спасибо, что вышла нам на встречу, однако смею расстроить, что встречать, увы, но некого. Все закончилось. — Закончилось? — голос Миши дрогнул, взгляд стал шире. — Что… что закончилось, о чем ты? Джакомо в каком-то пренебрежительном жесте поджал губы, подняв к ним свою ладонь и провел большим пальцем по нижней, чуть царапнув её ногтем. — Так это ты оказывала «ту самую» помощь моей непутёвой половине, когда мы только прибыли в Токио? Спасибо тебе, спасибо за заботу, что позволила жить на своей территории, но сейчас, как видишь, возвращаться в ту комнату больше некому. Больше некому… Он не стал тянуть этот разговор, молча обернувшись к машине, его взгляд коснулся мутного стекла, по которым стекали быстрые дорожки холодного дождя. Карамазовы, что затаив дыхание ждали хоть каких-то действий, увидели это, и, переглянувшись, начали потихоньку выходить из машины. — Ты возьмешь? — спросил Иван, смотря на Алексея. — Лучше ты. Ты все же крепче меня, — ответил младший, помогая брату взять на руки бессознательное тело. Тот вышел из машины, вытащив из неё неподвижную Даяну, чья голова сразу же откинулась вниз, потому что Карамазов не имел возможности поддержать ей шею, в итоге держа лишь за плечи и придерживая под коленами. Миша, которая увидела это, в каком-то непонятном полувыдохе распахнула губы, её лицо скривилось от боли. Люди, что были рядом с ней, молча смотрели, внутренне разделяя её страдания. — А кто это? — шепотом спросил Алексей, когда они с Иваном пошли навстречу с Джакомо. Младший брат сразу вцепился своими любопытными глазами в этот разрывающий сердце болезненный взгляд девушки, что смотрела на обмякшее тело, что неподвижно лежало на чужих руках. Она дрожала, она буквально тряслась. — Ты про человека, что сейчас плачет? Это Миша, женщина одного из исполнителей преступного митра Токио, обладающая привилегией вести дела в двенадцатом районе. Ей принадлежит власть над тремя самыми большими подпольными цехами по переправке наркотиков, а так же она заведует несколькими борделями и под её защитой находятся несколько бедных кварталов, вроде тех, в которых мы жили. Ты разве не помнишь её? Ах, точно, Даяна не давала нам знать о ней. В общем, это благодаря ей мы жили в относительной защите все то время, пока не влезли в Йокогамский инцидент. — Когда мы только прибыли в Токио, Даяна уже знала, где мы сможем обосноваться? — Нет, конечно же, — отрицательно покачав головой, Иван нахмурился. — Она с Джакомо прибыли в Токио раньше нас, и как проворачивались дела мне неизвестно. Знаю только, что лишь благодаря неоспоримой поддержке Миши она смогла убить несколько главарей Токийской Мафии и остаться незамеченной. Миша скрыла следы, вот почему Йокогамские эсперы ничего не нашли. Кстати, несколько их ищеек так и не вернулись, чтобы доложить об этом… Он бы и дальше говорил, если бы их путь от машины к толпе занял больше времени, а не несколько довольно затяжных минут. Миша, очень молодая девушка лет семнадцати, с глубокими шрамами на шее и ожогами (было видно, что от сигарет и раскаленного метала) на руках источала такой панический страх, что даже Джакомо удивился. — Д… Даяна? — нервно и очень прерывисто прошептала она, протягивая к девушке свои пальцы. Джакомо заметил, что на правой руке не было мизинца, и нахмурился. — Что они с тобой сделали… Её ноги подкосились, она упала коленями в грязь, прижав руки к груди, будто задыхаясь. Подняв взгляд на уровень её тела, что все еще молча держал Иван, она обхватила своими ладонями свисающую руку девушки, прижавшись к ней губами, и начала сильно и довольно громко плакать. — Кто это сделал?! — закричала она, расширив глаза. Раскат грома, последовавший за её криком, звучал устрашающе. — Кто… Кто посмел так жестоко прикоснутся к ней, кто… Кто это сделал!!! Её руки по-прежнему сжимали её ладонь, она склонила голову, рыдая всё громче и всё больше задыхаясь собственными криками. Джакомо обошел её один раз, сделав вокруг них один круг и присел рядом с ней, с некой похотью всматриваясь в опущенную голову. — Красивая какая, — начал он, едва коснувшись пальцами её мокрых черных волос. Те свисали почти до земли, пачкаясь в воде и грязи. — Ты что, любила её? Не беспокойся, я утешу тебя лучше, чем-то, как я понимаю, делала она… Миша застыла, взгляд её покрылся коркой льда. Медленно отпустив ладонь девушки, она вцепилась в одежду Джакомо, повалив его на землю под довольно громкий смех последнего. — Так вот как она получила твою защиту, да? — смело смотря в горящие ненавистью янтарные глаза, продолжал парень. — А ты так глупа, что влюбилась… Я понимаю тебя, не каждый устоит перед человеком, способным проявлять настолько живое и неподдельное милосердие, как она. Ты еще молода, и найдешь себе кого-то не такого пассивного в любовных делах. Всё хорошо, остынь, а то станешь так тереться об меня и станет опасно… Миша застыла, до этого времени лишь с тихим рыком восседая на нем. — Да что ты знаешь, Безликий… — прошипела она, немного отстранившись. — Ты же презирал её… — Ей никогда не было до этого дела, так что да, презирал, — ответил парень, даже не изменившись в лице. — Кто её убил? — Она не мертва, с чего ты это взяла? — весело улыбнувшись, Джакомо прищурил взгляд. — Да, её тело замерло, но душа спит, цепи привязанности крепко держат её. Но, если все же решишься мстить, то советую тебе сделать это немедля, иначе придётся бежать. Мне, кстати, все еще не просто смирится с тем, что можно было так глупо раскрыть себя перед мусором вроде господина исполнителя Йокогамской Мафии, но боюсь, что его ищейки еще более отвратительнее. Если не веришь, поверни свой очаровательный взгляд назад, розовая девочка… Миша не поняла его слов, однако острая боль, что коснулась её грудной клетки, когда в один момент пассивно лежащий под ней Джакомо ударил руками ей в грудь, отталкивая её и отталкиваясь сам от того места где они лежали, не дала сразу увидеть то, что из того куска земли, где они только что были, торчало нечто похожее на большую стрелу. Миша обернулась, видя, как на машине восседала черная тень, положив ногу на ногу. — Кто это? — прошептала она, видя, как из-за машины выходят четыре точно таких же тени, но поменьше, однако с обнаженным оружием. У одного из них она заметила тот самый лук из которого так точно была выпущена та самая стрела. Даже Джакомо, который так резко отразил удар, что должен был пронзить их обоих, настолько он был точным, и тот слишком сильно удивился, чтобы это выглядело наигранным. А человек, столь беспечно и даже расслабленно сидящий на капоте машины, тем временем вытащил из нагрудного кармана черный веер и, раскрыв его, повернул той стороной, где на ткани был запечатлён золотой дракон. Джакомо сразу же узнал этот рисунок и нахмурился. На это человек лишь улыбнулся. «Этот веер… он ведь ей принадлежал, откуда он у него?..» — Думалось мне я всякое повидал, но чтобы такое… — блондин немного сместил свое положение, ставая на более твердые ноги дабы в опасный момент принять выгодную позицию. — Ты, как я понимаю, пришел в качестве мести за своего хозяина? — Хозяина? — тонкие губы человека едва приоткрылись, пока язык касался неба в произношении этого вопроса. — О, это не так. Я, как и эти будущие растерзанные мною же тела пришёл за одной конкретной особой. И да, позвольте как следует поприветствовать вас от имени Портовой мафии. Джакомо только сейчас заметил, что этот облаченный во все черное человек носил такую же чёрную шляпу и перчатки. Сначала парень подумал, что это один из троицы, что должны были умереть на полигоне, но когда этот человек довольно развязным движением, будто танцуя приватный танец, снял с себя шляпу, а зубы начали дергать за кончики пальцев перчатки, снимая их, то понял, что это не тот человек, не Накахара Чуя. «У этого волосы черные, и гораздо смелее оскал, — подумал Джакомо, приглядываясь к четверке людей, что стояли возле машины. — Он пес Портовой Мафии? Эспер? Но Даяна ничего не говорила о черноволосом. Кто же это?..» — В этом мире нет ничего правильного, — брюнет легким движением спрыгнул с капота, несколько темных прядей закрыли его правый глаз. — Есть только то, что создает последствия… Это ты сам. Ты, сидящий на цепи своих иллюзий, страхов, лжи… Как я уже сказал, Портовая Мафия любит всех и каждого из вас, особенно тебя, мерзкий гайдзин. Когда он отвел в сторону полы пальто, Джакомо увидел, что его рука легла на рукоять катаны, что была прикреплена к ремешкам на правом бедре. От ремешков тянулся еще один, вертикальный, что соединял их с поясом вокруг бедренных косточек. — Я забираю это тело и твой труп в придачу, — объявив это, по обе стороны от человека тут же встали по паре людей из четверки. На их лицах были маски демонов-они, и все четверо были при оружии. Джакомо ухмыльнулся, встав впереди Карамазова, что держал так и не пришедшую в себя Даяну. — К сожалению, это тело принадлежит более достойной смерти, напыщенный ублюдок, — отвечая оскорблением на оскорбление, Джакомо нахмурился. — Гайдзин в лице меня негодует. Можно было просто назвать меня иностранцем, а не использовать дискриминационное слово. Даже мне известно понятие «сабэцу». Не недооценивай меня, мудак. Рукой Джакомо полез под свою куртку, находя пальцами засунутое под пояс оружие, которое внешне напоминало сорокасантиметровую металлическую тонкую трубу в объёме составляющую полтора сантиметра. Она была изрезана узорами которые при касании его кожи начали нагреваться, уплотняя массу метала. Джакомо не спешил открывать все карты, поэтому свой козырь пока еще держал в рукаве. Он не торопился активировать свое оружие, показывая его истинную форму. — Я должен вернуть эту девушку домой, — слова, что были сказаны столь спокойным голосом вынудили напрячься всех. — Я не дам растерзать её тело между стороной, что хочет вернуть её в Токио, и стороной, которая желает увезти её в Йокогаму. Скажи мне только одно… Он остался жив? Задавая этот вопрос, в сердце Джакомо теплилась надежда, что этот облаченный во все черное человек действительно пришел сюда как ищейка, и если у мафии есть время на погоню, значит исполнитель мертв и за него бесполезно сражаться, бросая на его спасения те ресурсы, что были бы полезней в погоне за эспером, Даяной, которая, как чувствовал парень, еще могла вернутся. Он не говорил волкам, но знал одну вещь: если в том сне, в который её втянул тот отчаянный парень, она погибнет, то в этот мир вернутся уже не сможет, и тот факт, что её тело остывало, доказывало очевидное. Исполнитель Портовой Мафии, Дазай Осаму, высококлассный убийца, причина успеха заказных убийств, правая рука босса Портовой Мафии, стратег и гений игры теней… «Они ведь связаны чем-то, не так ли? — мысленно обращаясь в к девушке, Джакомо смягчил свой взгляд, коснувшись глазами черт её лица. — Не может такого быть, чтобы незнакомый человек, пусть даже эспер, сумел так повлиять на того, кто прошел через убийство близкого друга, кто проходил через свои и чужие смерти столько раз. Даже Дмитрий сумел проделать тот фокус лишь потому, что доверяя кому-то мы открываем перед ним свои слабости, как залог своих неподдельных чувств к нему, и Даяна открылась, потому что испытывала слишком много искренности в их дружбе. Если не душами, значит способностями. Они могут быть диаметральными противоположностями, но не знают об этом. Почему у меня такое чувство, словно нас кто-то предал, и Портовая Мафия бросила этого исполнителя как приманку, на которую мы попались. А это значит…» — Он жив, — будто закончив за него мысль, голос темноволосого всплыл в голове Джакомо словно эхо из непроглядной темноты. — Он жив, и очень даже! Мне нужна только девушка, уже очень она нам приглянулась. Сами отдадите, или как? Обещаю, если отдашь по доброй воле, я вырежу только половину находящихся здесь. Что скажешь? По воле случая в этот момент один из приспешников одетого во все черного мафиози скользнул ногой вперед из-за вязкой влажной земли, и люди Миши, посчитав это началом к атаке спешно выстрелили, целясь прямиков в мафиози. Мафиози застыл, в его глазах впервые загорелся опасный блеск, и Миша, увидев это, оскалилась, прорычав: — Сражайтесь за меня… Испытывая боль от состояния Даяны, чувствуя собственную незначимость стоя между Джакомо и мафиози, девушка решила первой бросится вперед, дабы препятствовать тому, что могло бы случится. Эспера, стоящего перед ней, этого темного душой и одеждой человека она знала, потому что когда-то, еще не будучи исполнителем, Дазай, исполняющий роль зачистки, не раз бывал в Токио, и она, тогда еще совсем девчонка, видела его и ту черную тень, что неизменно следовала за ним. Этот человек сейчас стоял перед ней, и она узнала его. И он, судя по всему, её тоже, иначе не смотрел бы на неё так пристально. Буквально пролетев мимо ошарашенного Джакомо, она первая кинулась на предстоящий удар, на что её люди сделали то же самое. Миша была эспером, её способность заключалась в любом проявлении тактильного контакта. Словно яд её касания проникали иглами под кожу, вынуждая ту иссыхать и рассыпаться. Это было довольно страшное зрелище: когда она касалась лица, то начинало белеть и трещать словно мраморная маска, пока лоскутки кожи отрывались и падали, словно высохшие лепестки. Остановить этот процесс можно было лишь при желании самой Миши, но проблема была в том, что способность активизировалась лишь когда её телу мог быть нанесен урон выше терпимого. Её нужно было ранить, чтобы способность дала реакцию на внешнюю угрозу. Мафиози, не теряя времени, тоже побежал вперед, демоны за его спиной спешно последовали за ним, и первая волна ударов захлестнула эсперов враждующих между собой организаций, вынуждая участвовать в танце обнажённых клинков. У черного мафиози была катана, у Миши же — кинжалы, и смотрящий на это представление Джакомо уже думал о том, как подольше сплотить между собой мафиозных собак, дабы самому уйти. — Добрый вечер, — возникший из ниоткуда силуэт за его спиной вынудил парня резко повернутся, но не успеть отбить удар, что прошёлся ему по лицу железным кастетом. Джакомо упал, оглушенный слишком сильной болью. — Не трогай его! — накинувшийся на демона Алексей, используя трансформацию, укусил демона за шею. Тот зашипел, обхватив парня за плечи, и сжав на них свои ногти. Из раны быстрым потоком хлынула кровь, боль от повреждения затмила глаза. В глазах упавшего Джакомо заблестели слезы. Он не мог разглядеть, но происходящее начало развиваться слишком быстро. Миша упала рядом с ним. Он видел и её слезы тоже. — Как изящно, — темный мафиози провел пальцами по своей катане, явно наслаждаясь видом стекающей с поверхности лезвия кожи. — Я всегда верил, что лучшие цветы войны — это женщины, однако не такие слабые как ты, Миша. Помниться мне, когда ты была еще девчонкой, я уже показывал тебе, что такое сражающийся мужчина. Помниться мне, мизинец ты тогда потеряла неспроста, да? Он улыбнулся и тут же отвел взгляд, смотря на то, как его демоны накидываются на старшего из братьев, которого сразу же начали тыкать острием оружия, словно загнанного в угол раненного хищника. — Даже лев падет, окруженный стаей гиен, — тихо проговорил мафиози, довольно скверным взглядом провожая смотрящие на него черные глаза парня. — Отдай это тело мне. — Не отдам… — зашипел Карамазов, прижимая к себе тело Даяны. — Лучше убей. — Так и будет, — сомкнув губы трубочкой, спокойно ответил мафиози и, мгновенно оскалившись в опасной улыбке, щелкнул пальцами. Вмиг четверо его демонов в одночасье кинулись на парня, раня его и повалили прижимая к земле. Люди Миши лежали с порезанным горлом, темному мафиози больше никто не мешал. Бой закончился слишком быстро, но темная сторона не спешила придавать этому значения. А зря. Одним движением руки мафиози подозвал к себе одного из приспешников, тот сразу же вынул из нагрудного кармана белую ткань, протерев лезвие катаны. Так было принято, лишь чистое лезвие могло коснутся тела, которого собиралось лишить жизни. — Так, и что у нас тут, — склонившись над бессознательной девушкой, мафиози широко распахнутыми глазами всматривался в бледное лицо, что излучало покой и смирение. — Какая прекрасная маска смерти. Содрать бы эту бледность с еще живой плоти, вот была бы потеха. Отведя руку, и порывшись пальцами где-то внутри пальто, он вынул какой-то пузырек с бордовой жидкостью и сузил взгляд. — Договор расторгнут, обманщица, — прошептав это над ухом девушки, мафиози открыл пузырек и приподнял ей одно веко, вылив в глазное яблоко бордовую жижу. — Хочу посмотреть, правда ли то, что он в тебе… Мафиози не успел закончить. Пришедший в себя Джакомо, увидевший склонившуюся над Даяной черную тень, взбесился и зарычал, бросившись вперед, одним ударом столкнув мафиози с её тела. — Ты поплатишься за это! — зарычал парень, но увидел, что мафиози не двигаясь закрыл глаза, избегая зрительного контакта. Он улыбался. — Не дайте ему посмотреть себе в глаза! — закричал он, прежде чем всадить катану в его живот. Джакомо рвано вдохнул в себя воздух, его тут же обхватили сзади, отрывая от мафиози. Тот, не открывая глаза, встал с места, отвернувшись и лишь тогда распахнул веки. — Очень жаль… Стекавшая с его прядей вода беззвучно тонула в одежду, впитываясь в ткань и скользя по открытым участкам кожи. Вокруг него была лишь кровь, что так же впитывалась в землю. Он сожалел, что именно Дазая отправили на полигон. Похоже, девушка действительно была мертва и больше не могла приносить пользу. Мафия проиграла дважды: из-за оплошности Дазая, и из-за смерти иностранного эспера. Теперь они не получат ни её, ни тех денег на которые рассчитывали, а так же неизвестно, выживет ли Дазай, ибо мафиози знал о его печальном состоянии, и был послан на Вангансен с целью стать последней надеждой в битве этой нелегкой ночи. — Лучше бы вы на меня возлагали такие надежды, а не на него, — беззвучно проговорил он, обращая свой взор на эспера. — Ну что ж, придётся мне хотя бы вырезать твое сердце, раз уж оно неподвижно в твоей груди. Или все же лучше голову… Им же нужны доказательства, не так ли? Подняв с земли свою катану, и медленно подойдя к лежащей на спине девушке, мафиози отвел руку назад, прицеливаясь и довольно апатично смотря на её покрытое влагой лицо. — Sayonara, Токийский монстр, — довольно безэмоционально сказал он и подал движение вперед. Лезвие сверкнуло в темноте, прорезая собой потоки дождя. — Какого?.. Прежде, чем увидеть, он почувствовал, как наткнулся на преграду, и даже чуть сошел с позиции, скользнув вперед. Лезвие, не дойдя до горла буквально несколько сантиметров, было остановлено ладонью, что обхватила самый кончик. Кровь стекала по запястью, капая на чужую шею. Глаза Даяны оставались закрытыми, её рука крепко обхватила кончик лезвия. «Такого не может быть, — мафиози опешил, на мгновение охватившись ужасом. Он видел, как медленно поднялись веки, как на него начал смотреть отрешенный красновато-карий глаз, а другой… был зеленым. — Почему она…» Рука, истекающая кровью, обхватила кончик сильнее, подняв меч вверх и затем же дернув катану на себя, дабы конец вонзился в землю рядом с её головой. Мафиози повалился вперед, подхваченный этим резким движением, и упал прямо на грудь девушки, ухом прислонившись к грудной клетке. Сперва он не чувствовал ничего, но спустя несколько секунд побледнел. Он слышал то, чего не должно было быть, и что появилось только сейчас.

Тудум… тудум… тудум-тудум… тудум-тудум-тудум…