Сияние диких роз

Я подарю тебе много любви, и звезды вновь уступят место тьме рассвета. Я подарю тебе прекрасный миг, твои желания несокрушимы… Я был сожжен, и воскрешен в последний миг. Я был твоим, и сердце лун нам подарило нить судьбы…

***

— Не умирай… Мысли, что так жестоки, и слова, которые не были сказаны. Губы, сшиты алыми нитями; сердце, связанное цепью стальных шипов. В том саду цвели розы, удушающе нежно убивая все живое и мертвое вокруг. Внутри тех роз билось сердце, два сердца, одно похожее на другое, и одновременно точная противоположность. Запахи сводили с ума, звуки смешивались в темноте, шепот становился отчетливей, туман пеленой молочной пены оседал на глазах. Волна утащила два тела, волна погубила два сердца. — И море приняло нас… Дазай лежал на спине, тяжело дыша, задыхаясь собственными хрипами. Над ним кто-то склонился, что-то говорил, но он не слышал. Белый шум завлек его разум, кровь стучала в ушах набатом, глаза заволокло пеленой воспоминаний. Его сердце так сильно и болезненно билось, что он желал поскорее унять эту боль, он не мог понять, почему ему так больно. Словно кто-то ударил его в грудную клетку, толкнул и тело начало падать в пропасть, подчиняясь закону всемирного тяготения, а затем… удар спины об воду. — Это сияние так прекрасно, — шептали его губы, но голос оставался в затишье. — О, мое сияние, найденное мною десять лет назад, когда я еще был жив, а умерев… переродился, став Осаму. Склонившийся над ним, Мори не понимал этот бред, считая помешательство Дазая итогом иллюзий, которым он себя подчинил. Его тело дергалось и извивалось, он всё звал кого-то, пытался звать по имени, звал самого себя, но Мори почему-то казалось, что за «Осаму» скрывается не он, Дазай, а кто-то другой. А глаза исполнителя тем временем вновь налились слезами, губы вновь почувствовали вкус крови. Его начало рвать, он захлебывался собственной кровью. Яд не до конца покинул его тело. — Живи, — холодный шепот коснулся его уха, и Осаму замер. — Живи, ради себя самого. Пожалуйста… — Мори, — хрипло повел Осаму, зрачки глаз расширились. — Спаси меня… Повиснув у него на руках, глаза Дазая закатились, и прежде чем вновь окунутся в темноту, среди пепелища и руин в собственном сознании он увидел большой выступ на склоне земли, на котором, подперев колено к подбородку сидел человек с ослепительно яркими белыми волосами. Он улыбался, Дазай улыбнулся в ответ. «Ты помнишь?..» К нему потянулась изрезанная и израненная рука из которой лилась багровая кровь, и Дазай попытался ухватится за неё, улыбаясь этому вновь возникшему перед ним чуду. «Идем, Ёдзо. Море вновь примет нас…» — Моя любовь… — прошептал Дазай, на что Мори расширил взгляд. Дазай смотрел в никуда, его глаза не осознавали действительность. Огай склонил голову к его грудной клетке, вслушиваясь в сердцебиение. «Дитя, — думал он, пока руки постепенно начинали дрожать. — Что с тобой сотворила эта ночь…» Не имея сил сопротивляться, Осаму утаскивал себя всё дальше, в самые дальние уголки воспоминаний такого печально и такого жестоко прошлого. Краски в его голове сменилась черными тенями, зеленые и багровые оттенки покрывали белоснежные поля его забвения, превращая его в ад воспоминаний. Среди этих цветов, среди блуждающего в сумерках заката на темное алое небо смотрели глаза восьмилетнего мальчика, чья жизнь должна была обрушится в один из таких вечеров. И обрушилась. Он смотрел на небо, пока ему в спину упирался довольно холодный, но очень сильный и сострадательный взгляд других глаз, за которыми скрывалась печаль не меньшей силы. Эти глаза Дазай старался забыть всю жизнь, как и их цвет, так ненавистный им.

Похоть дьявола не красный, это были не его глаза. Дьявол облачился в темные краски, цвета ивовых ветвей вдоль зеленых трав…

***

— Ты и я… Рождены как небо и земля. Как травы и дожди; как море и цветы. Ты и я… так просто, не спеша. И мир застыл, обрушив бури вдоль сереющей рутины, и черным шелком покрывая взгляд навлек тень ночи, внутри которой порождались розы из скорби вновь утерянной любви, что красными бутонами стекали вдоль запястий, на белой коже каплей крови поглощаясь, вжимаясь на поверхности тонкой нитью алых губ, которые всё целовали, несчастными цветами отравляясь, и горечью от боли существа, которое любили, но не могли сказать открыто, не могли… Страницы зашуршали, потревоженные теплым июньским ветром, и мужчина одной рукой придержал листы, а другой прикрыл карие глаза, на что их хозяин сразу же возмутился. — И что было дальше? — убирая со своих глаз руку, мальчик положил обе ладошки на страницы книги, будто через касание пытаясь прочесть. — Он смог сказать о своей любви? На губах мужчины заиграла мягкая улыбка, но упавшие на его глаза темные пряди не дали мальчику увидеть еще и мягкий взгляд, точно направленный на его маленькое, чуть недовольное лицо. — Ёдзо, — мужчина обнял его, повалившись на бок, тем самым увлекая его упасть вместе с ним, скрестив руки на его груди. Он прижался носом к затылку мальчика, вдыхая такой свежий запах, чувствуя губами тепло и мягкость волос. — Они никогда не услышат это друг от друга. — Почему? — громко возмутился Ёдзо, чувствуя, как в груди что-то сильно затрепетало. Болезненно затрепетало, словно птица, бьющаяся крыльями о решётку клетки. — Почему, ведь они любят друг друга, всегда любили! Они столько боли вынесли лишь чтобы добраться друг до друга! Ты ведь сам говорил, что они умирали столько раз, и всегда отдельно друг от друга, и у каждого было последним желанием лишь обнять, поцеловать, прикоснутся… Почему же сейчас, когда они наконец встретились, они не могут друг другу об этом сказать! Мужчина улыбнулся, прижимаясь лицом к мягкой ткани, что была раскинута на лугу, не давая одежде запачкаться в травах и земле. Было так тепло и солнечно, ведь лето же. В воздухе извивалась тонкая паутинка, где-то проглядывался полет тополиного пуха, что щекотал щеки и нос, чувствовался запах полевых цветов, тепло утреннего солнца. — Потому что у одного алыми нитями бедствий были сшиты губы, — тихо продолжил мужчина, на что Ёдзо застыл, — а у другого — глаза. Даже если один говорил, другой неизменно молчал, ведь ответить не мог. Тот, кто был слеп, не мог знать, что к нему в его смертный час, ринувшись на помощь окровавленному телу пришло именно оно, то, чего он так ждал. А у того, у кого были сшиты губы, не мог сказать, мог лишь обнять, оплакивая и отравляясь собственной болью от невозможности что-то изменить. Да, они встретились, но встретились уже израненными. Они могли лишь умереть вместе, вот почему сшитые губы целовали его раны, прикасаясь к ним. — И они умерли? — Да, умерли. Мир от их боли содрогнулся, содрогнулся от крика слепого, которого отчаянно прижимал к себе немой. Земля всколыхнулась, моря вышли из берегов, посылая волну скорби и отчаяния к их телам. Море приняло их, забрав в свою бездну. Они умерли вместе, а значит вместе будут и рождены. Зная это, многие люди так и поступали. — Поступали как? — Прыгали из скал в море, привязав к ногам или запястьям красную нить на двоих, — мужчина тихо выдохнул, его голос стал на тон ниже. Он открыл до сего закрытые глаза, и мрачный отблеск угадывался в их темных глубинах. — Люди, не сумевшие быть вместе в этой жизни, или не сумевшие найти свою любовь просто отчаивались, желая что-то изменить. Он совершали… двойное самоубийство, Ёдзо. Только после смерти в этой жизни они могли возродится вместе в следующей, если на то была воля богов. А боги, как ты знаешь, сострадательны к мученикам. — Ты тоже так сильно кого-то любил, отец? Мужчина приоткрыл губы, явно намереваясь что-то ответить, но уже упустил момент сделать это быстро. Его медлительность заметили, что вызвало у Ёдзо улыбку. — Задумался значит… Так и есть, любил же, да? — Конечно любил, и даже больше скажу — все еще люблю, — быстро заключив его в сильные объятия, мужчина начал щекотать мальчика, чем вызвал у последнего едва ли не истерику. — Тебя, только тебя так сильно люблю, мой горячо любимый сын, мой наследник, мой Ёдзо… Мальчик по неосторожности слишком круто увернулся, чуть укусив мужчину за мизинец, и тот, точно наигранно взвизгнув отпустил его, дав Ёдзо сорваться с места и начать убегать. Его очень смутили эти слова, слезы подступили к глазам, комок боли рвался через напряженное горло. Облаченный в юкату мальчишка бежал, касаясь босыми ногами зеленых трав, ломая тонкие стебли одуванчиков, которые он любил называть солнцем и луной, что расплодились сотнями цветов среди земли и людей. Он бежал, в ушах стучал ветер и эхо услышанных им слов, которые вынудили его расплакаться. «Папа… — мысленно призывал он, ускоряя шаг. — Вот чтобы так всегда… любил только меня, только меня! Папа!!!» Он верил в то, что этот человек был единственным, кто так нежно обходился с ним, кто был ему ближе всех, что этот человек… действительно его отец. Сбавив ход, Ёдзо прижался ладонями к полусогнутым коленям, стараясь отдышатся и поднял взгляд выше. Отдалённый от человеческого взгляда большой дом, что расположился среди лесов и трав, он называл своим домом, но лишь шепотом, чтобы не услышали остальные. Ёдзо протер рукой глаза и похлопал себя по щекам. Никто не должен видеть его заплаканным, никто не должен. Обернувшись назад, и убедившись, что за ним нет погони, Ёдзо сделал хоть и нетвердый, но полный уверенности шаг, что вновь сменился тихим бегом вдоль двора, пока наконец, открыв сёдзи, он беззвучно прошептал: «Tadaima…» — и сам же быстро ответил: «Okaeri», — чтобы смутится еще сильнее и довольно быстро впасть в какое-то уныние. Задержав взгляд на своих испачканных ступнях, что уже запачкали татами, Ёдзо нахмурился. — Пойду, поиграю с братишкой, — так же беззвучно сказал он, вновь выйдя на крыльцо, тихо закрыв за собой сёдзи. Он не знал, что с другой стороны за ним наблюдает холодный, едва ли не стальной взгляд сверкающих пепельно-синих глаз, что буквально обволакивал Ёдзо, так сильно он тонул в этих глазах. Чуть выглянув наружу, деревянного покрытия коснулся подол распущенного, плохо завязанного кимоно, на котором прямыми прядями спадали черные, словно сама ночь, волосы, что могли бы касаться земли, присядь человек еще ниже. Красные, словно подведенные соками вишен губы чуть поджались, пальцы сильнее сжали деревянный угол. Ёдзо остановился и неожиданно резко обернулся, чем заставил глаза исчезнуть за углом дома. — Снова она, эта женщина… Почувствовав внутри страх, мальчик сорвался с места, быстро вбежав в задний дворик, пока тот же взгляд вновь не проводил его, пока он не скрылся с виду. Женщина прижалась спиной к стене, она была пьяна, её ноги подкашивались. Полы кимоно расходились вплоть до бедра, обнажая бледные ноги, часть грудной клетки и шею. Верхний халат кимоно был красным, с вышитыми золотыми нитками витиеватыми узорами. На рукавах её собственной рукой была вышита темная роза, одна, как символ неоспоримой силы и одиночества. Поднеся пиалу к губам, женщина осушила её, рука безвольно упала на шелковую ткань. — Сбежал… — тихо прошептала она, взгляд её вновь стал холодным. — Пусть бежит. Я, должно быть, так и буду ходить за тобой тенью, поскольку солнцем мне никогда не быть. Жаль… Как жаль, верно, Арата? Медленно подняв взгляд вверх, вместо синего весеннего неба женщина увидела очертания нависшего над ней лица, и слабо улыбнулась. — Твой сын вернулся домой, — сказала она, прежде чем податься вперед, обнимая спрятанные за одеянием кимоно чужие ноги, ластясь при этом, довольно медленным движением потираясь лицом о мягкую ткань. — Могу я надеяться, что сегодня ночью ты будешь со мной? Мужчина мягко улыбнулся. Он тоже опустился на колени, погладив женщину по лицу, ловя её полон страдания и ожидания взгляд. Её губы сжались в тонкую линию. Она вот-вот была готова заплакать. — Пойдем, — не отводя взгляда от её глаз, сказал мужчина, довольно широко при этом улыбнувшись. — От меня тоже сбежали, когда я сказал, что люблю. Женщина нахмурилась, понимая, что это «тоже» к ней приемлемо быть не может, потому что она никогда никому такого не говорила. Даже ему. Впрочем, чувствуя на своих руках тепло чужой кожи, ей не нужно было ничего говорить. Мужчина немного поправил её кимоно, придав ему более закрытый вид, и, взяв за руки, помог подняться, их тени беззвучно шествовали за тихими шагами, что всё отдалялись, оставляя на поверхности едва различимые следы. Пиала с недопитым саке так и осталась стоять у крыльца дома, обреченная на то, чтобы быть испитой яркими лучами жаркого солнца…

***

Дни, когда отец брал его с собой на рынок всегда были наполнены солнцем. Оно чувствовалось и в колебаниях воздуха, и в легком ветерке, даже в пыли, что цеплялась за подол кимоно и иногда щекотала лицо. Если же шел дождь, солнце ярче всего светило в глазах Ёдзо, который ждал этих походов как благословения на самый прекрасный день в своей жизни. Это могла быть покупка рыбы, мог быть поход за книгами, могла быть обычная прогулка, когда Арате нравилось торговаться и причитать с продавцами. Но это было такой редкостью, что подобные деньки слепили глаза. Вот почему Ёдзо называл их солнечными. — Куда сегодня пойдем? — облачившись как обычно в свою любимую темно-синюю юкату, припасенную специально для таких-вот выходов, Ёдзо чувствовал, как от жары у него потеют руки. — За книгами, за лапшой? — Можно читать книги и одновременно есть лапшу, — с умным выражением на лице, явно наигранным, конечно же, ответил Арата, прикладывая большой палец к подбородку. — Как насчет забежать в раменную? Идет? — Идет! — вскрикнул Ёдзо, поймав свое ладошкой опущенную ладонь отца. — Хочу есть! — Ты всегда почему-то голоден. Так нравится еда? — Мне очень нравится есть, — покривив душой, ответил Ёдзо однако умолчал о том, что, даже не будь у него желудка, он бы ел, если это с отцом, и если они одни, как вот сейчас, когда их окружает толпа незнакомцев, и никто не знает их, никто их не потревожит, хоть они и среди многолюдной толпы. Хотя бы раз в неделю, но Арата любил спускаться в город, по привычке беря с собой только Ёдзо, чему последний, к слову, всегда был только рад. Арата понимал, что жизнь в их маленькой «деревеньке» скучна и однообразна, учитывая даже то, что Ёдзо почти всегда был один. Закрываясь в своей комнате он либо читал, либо рисовал, и изредка позволял себе вечерами выходить погулять в лес, заходить на очень старое кладбище, поросшее густой травой и мхом, о существовании которого уже мало кто знал, настолько оно было древнее. Но Ёдзо знал и очень любил приходить туда. Он выучился сложным кандзи именно читая имена на надгробных плитах, перерисовывая их на рисовую бумагу, потом же, когда набирался смелости, хвастался этим отцу. Арата видел еще довольно неуклюжие кандзи, выведенные простым карандашом и приходил в какой-то восторг запечатляя каждый рисунок созданный Ёдзо, что тот приносил ему. Арата почти никогда не отдавал назад принесённые сыном рисунки, хранил их в глубоком ящике стола, ключ от которого всегда носил на металлической связке под длинным рукавом кимоно. — Оба, смотри, какигори, — Арата указал рукой на разноцветную тележку со сладостями, среди которых было и мороженое. — Хочешь? Ёдзо несмело взглянул на него из-под опущенных ресниц и опустил голову ниже, чтобы глаза закрывали темные прядки волос. — А можно? — неуверенно спросил он, и сжал одной ладонью свое запястье. — Зачем тратиться на меня… — Хочешь сам заплатить? — снисходительно посмотрев на него, Арата поднял брови. — Странный ты. — У меня нет денег! — как-то слишком уж отчаянно прикрикнул Ёдзо и внутренне похолодел. Его глаза мертвым взглядом впечатались в землю. — У меня в кармане всего три монеты. Это совсем не деньги. Не деньги… Арата не нашелся с ответом. Он видел, что его отпрыска что-то сильно беспокоит и кажется догадывался, что именно. — Ты снова разговаривал с госпожой, да? — довольно низким холодным голосом, спросил Арата. — Я же просил тебя по возможности не сталкиваться с ней, а если сама подойдет, то лучше сразу убегай к братишке. Или ко мне, так даже лучше. — Но дело в том, что он там и был! — вновь повысив тон, закричал Ёдзо. — Был там и ничего не сделал, совсем ничего. Я… Ёдзо присел на согнутые колени и обхватил голову руками. На них стали оборачиваться люли. Болезненный ком в горле мешал ему дышать. Он задыхался. — Оба, — присев рядом с ним, Арата хотел погладить мальчика по голове, ведь это был первый позыв, такой сильный позыв погладить мальчика по темным волосам, прикоснутся к нему, дабы тот мог ощутить его тепло. Однако рука Араты остановилась в нескольких сантиметрах от подрагивающего Ёдзо, что весь сжался, закрывши от внешнего мира. — Я скажу тебе правду: госпожа будет недовольна всегда. Ты должен это понимать, поскольку… Тут он и сам немного притормозил, не находя нужных слов. Оба еще был ребенком, совсем маленьким восьмилетним мальчиком, но уже понимал, что его… ненавидят. Арата ничего не мог с этим сделать, поскольку на Ёдзо распространялась власть всех вышестоящих слуг в доме. Ёдзо тоже был слугой, прислужником для другого мальчика. Арата вынужден был молчать, он знал причины, а вот Ёдзо… — Ведь ты с самого детства называл меня своим сыном, не скрываясь в том, что именно ты мой отец, — сквозь слезы прошептал Ёдзо и шмыгнул носом. — Так почему вышло так, что я не сын госпожи, почему? Она ведь твоя законная жена, мать законного наследника рода. Так почему же… Почему только я все время должен быть в стороне, почему?! Ёдзо закричал так сильно, что чуть не оглох сам. Но в этот момент его поразила больше не собственная смелость вот так прокричать все это в толпе, а реакция Араты. Тот полностью упал на колени, сильно прижав мальчика к себе и… задрожал. «Его тело такое теплое, — было первым, о чем подумал Оба, прижимаясь сильнее к чужой груди. — И сердце так сильно колотится, я даже могу почувствовать эту вибрацию в своем теле. Так хорошо, так спокойно, так безопасно…» — Я знаю, — голос Араты был твердым, но надламывался каждый раз, когда он произносил имя мальчика. — Я знаю, что тебе тяжело и больно от её слов или чьих либо еще. Но, поверь, это единственный способ тебе быть ближе ко мне, а без тебя этой семье я не позволю жить в мире. Ты мой мир, ты моя слабость и мое горе, мое счастье и печаль. Это должен был быть ты, Ёдзо… Последнюю фразу Оба не совсем понял, но в смысл втягиваться не стал. Арата был рядом, Арата весь дрожал. Больше Ёдзо ничего не было нужно. Толпа так и стала проходить мимо, изредка бросая на парочку удивленные взгляды. Никто не мог плакать в толпе, это был закон их морали, но Ёдзо знал, что мог это сделать. Его отец закроет мальчика своим телом, не давая другим увидеть его слезы, поэтому, закрытый от всего мира распахнутым кимоно отца, Оба плакал у него на груди, вдыхая запах чистой ткани и легкий оттенок фиалкового корня, что невидимой нотой блуждал на поверхности чужой кожи. Он чувствовал запах табака, который обычно курился через кисеру, и очень слабый оттенок чайных листьев, зеленых, самых любимых для Араты. Тот очень любил все что связано с этим цветом, а вот Ёдзо он никогда не нравился. Его почему-то привлекал кроваво-алый, хотя и не любил кровь, однако ликорисы, растущие из неё, просто обожал. Он знал, что они ядовиты, но при всем этом так прекрасны, что кружится голова, как и сейчас, когда его окружает тепло и любовь, которых он так сильно желал. — Арата-сан, — тихий голос за спиной мужчины вынудил его медленно, даже с некой отчужденностью повернуть взгляд. — Отец… Ёдзо застыл, его кулачки сильнее сжали ткань кимоно. За спиной мужчины в сопровождении трех одетых во все черное слуг стоял мальчик одного возраста с Ёдзо и улыбался. — Я так рад, что повстречал вас здесь, — продолжил он, его улыбка стала шире. — Позволите составить вам компанию? Я очень соскучился, Оба-чан… Арата не спешил вставать, однако что-то ответил. Ёдзо услышал имя, с которым тот обратился к мальчику, и понял, что в голосе отца впервые пробежал лед. Это его одновременно расстроило и порадовало. Он уже давно заметил отношение Араты к (…), как и заметил то, что тот жутко не любил произносить его имя, чему (…) не особо расстраивался, находя большее удовольствие в компании Ёдзо, нежели Араты. — Тебя мать отправила сюда? — Да, — спокойно ответил мальчик. Его каштановые волосы, что аккуратными прядями немного прикрывали лицо едва ли не сверкали на солнце, как и глаза, что были такими же темными, темно-карими. — Она просила вас вернутся в дом, дела не терпят отлагательств. — Понятно, — коротко ответил Арата, поправляя свое кимоно. Он чувствовал, как в некоторых местах ткань была мокрой от пролитых слез, и сожалел, что не может увести Ёдзо, чтобы погорить с ним наедине еще хоть немного дольше. — Оба, вверяю (…) тебе. Справишься? Ёдзо еще раз прошелся рукой по лицу, вытирая мокрые щеки краем рукава, и улыбнулся. Это, к слову, далось ему тяжело. — Конечно, — взяв (…) за руку, улыбка Ёдзо стала шире. — Ты же купишь мне мороженое, братик? — Обязательно, — улыбнувшись в ответ, (…) уверенным шагом повернул в сторону тележки, и, даже не попрощавшись с Аратой начал уводить Ёдзо, так ни разу и не оглянувшись. Слуги спешно последовали за ним, молчаливыми тенями идя за спиной мальчиков. Арата нахмурился. — Чертов выродок, — скрипя зубами, прошипел он, почти сразу же уходя в противоположную от мальчишек сторону. — Ненавижу… Затем, круто повернувшись, мужчина, еще раз бросив прощальный взгляд на двух держащихся за руку мальчиков, что весело посмеивались в такт друг другу молча удалился, понимая, что в который раз должен преподать жестокий урок той, которую называл своей женой.

***

Я смотрю в глубокую черную даль… ты это именуешь небом? Звезды, сияние и мрак… Я протягиваю руку к неизвестным. Небо черное, как темно-аметистовая гладь, и я понимаю, что это тени моей личной Вселенной…

— Мы окружены мраком и тьмой, но это не мешает нам и дальше продолжать впустую прожигать жизни, верно, Ё-чан? Оба по привычке лишь промолчал, отведя куда-то взгляд. — Тебе не нужно быть столь депрессивным, когда ты рядом со мной… Мальчик снова не нашелся с ответом. — Ты же знаешь, Оба, — юноша сжал руку Ё-чана крепче, с очень грустной улыбкой смотря тому прямо в глаза, — я очень, очень сильно люблю тебя. Кроме нас с тобой в моих мыслях больше никого нет, никто так часто не посещает меня в моих снах так, как ты. Мы ведь братья, верно?

В мире твоем, в мире моем, в море блуждающей Вселенной. Я в твоем мире, я в тебе, я часть твоей прекрасной Вселенной…

— Ты мне льстишь, — слабо отмахнулся Ёдзо, но все равно немного покраснел. — Знаешь, я немного завидую тебе. — Правда? — Оба снова покраснел, но его смущение быстро развеяло резко ставшее серьезным лицо мальчика, что смотрел в небесную гладь неба. — Почему? Тот не ответил, немного приоткрыв рот, словно о чем-то долго и упорно размышляя. — Помнишь, отец как-то рассказывал нам, что браки прежде всего заключатся на небесах, а не на земле, и когда возлюбленные не могут сделать это в земном мире, они стремятся к небу, где их союз был заключен изначально. Вот так и прыгают, находя свое небо в мягких объятиях отражающей поверхности. Моря, например… Самоубийство с таким намерением ведь тоже некое подобие заключения брака, верно? Брака на пороге Вечности, что может подарить лишь смерть. Они дают самую сильную клятву, клятву не на крови, а на своей загубленной жизни, обещая, что сколько бы воплощений им не пришлось пройти, а их вечные узы не дадут нитям судьбы потеряться среди бесчисленного множества жизней, которые обволакивают душу в настоящий ад, не давая ей расцвести в потоках бесконечной любви к своему ближнему. А ближнему то плевать, он просто возьмет и уйдет, а ты будешь лежать у обочины, умирая, захлебываюсь нескончаемыми сожалениями, растерзанный чьим-то предательством. Я завидую тебе, Оба, потому что твой статус позволяет тебе поступать со свей жизнью так как тебе вздумается. Умереть с любимой, например. А вот я так не смогу. Мне нельзя порывать с этой жизнью, потому что я должен исполнить свой долг, — мальчик перевернулся на бок, подперев ладонью подбородок. — Ну, а ты? Совершил ли бы синдзю с любимой? — С «любимой» да, — после недолгой паузы, ответил Оба. — А с нелюбимой, но такой, что согласилась бы сделать это с тобой без страха и сожалений? — Все равно нет. — Почему? — Потому что это жестоко по отношению к её душе, ведь свою клятву я не сдержу, а даже если и произнесу её, то буду думать о совсем другой. — А какой ты её представляешь, свою жену, — улыбка мальчика стала шире, его глаза сияли. — Что она может делать сейчас, твоя любимая, а, Ёдзо? Оба задержал свой взгляд на пытливых глазах мальчика, законным наследником Араты, и как-то расслабленно выдохнул. — Она собирает цветы, — наконец-то сказал он, и добавил: — Огненно-красные ликорисы. Она собирает для меня именно эти цветы. Мальчик надул губы, пытаясь не прыснуть со смеху, однако в этом смехе не было бы ничего злого или надменного. Оба всегда притворялся дурачком, но в моменты подобные этому становился до невозможного серьезным. Огненно-алые ликорисы? Разве Оба не знал, что эти цветы символизируют кровопролитие и смерть? Знал же, точно знал, однако почему-то назвал именно эти цветы. Мир Обы всегда казался чем-то странным, этот хмурый мальчишка всегда был где-то в себе, воспринимая внешнее только пропустив его через свое внутренне. Мальчик нахмурился. Он неожиданно вспомнил, что в отчем доме Арата лишь Ё-чану улыбался своей теплой, до невозможности нежной улыбкой. Временами мальчика это злило. Арата не проявлял видимого пренебрежея к своему сыну, но при всем улыбался только Ё-чану, дарил ему книги, гулял с ним, хотя всегда был занят. — А твоя будущая жена красивая? — слабо спросил мальчик, уже не смотря Обе в глаза. — Она… только твоя? Говоря последнее, он подразумевал чистоту и невинность, которая достается первому возлюбленному, которым Оба должен был стать для своей избранницы. Однако Ёдзо не спешил с ответом. Он был занят тем, что постепенно погружался в усталый послеполуденный сон. — Она для меня как молоко с кровью, — вяло ответил он, и под занавесом закрытых век ему почему-то представились белые, словно снег, волосы, рассыпанные на кровавых полях ликорисов. Он видел, как пропускал эти волосы сквозь пальцы, они были очень мягкими, но такой цвет очень пугал, вводил в паническое возбуждение. — Она спит, а я не могу её разбудить, потому что… и сам мертв. После этих слов он сильнее вжался спиной в землю, чувствуя, как мягкие травинки касаются его бледных скул. Мальчик выжидающе проследил за неторопливым дыханием Ёдзо, прежде чем придвинутся к нему чуть ближе, и, прижавшись правой стороной лица к небрежно поправленной ткани юкаты на груди, провалится в такой же усталый сон…

***

Белые волосы струятся словно шелк… Сладость их запахов пугает. Они сияют, словно бесконечный сон, утраченный перед вратами ада…

«О тебе и обо мне… Так жестоко и беспощадно. Даже волосы поседели, дабы стать парой твоим… побелевшим от кошмарного мгновения, что создало душам нить судьбы. И в кромешной темноте пылая, светом умирающей звезды зовя, и огнями сотней тысяч капель яда, в чьих пытали вновь увядшего меня.» Как тебя зовут?.. «В темноте такой порочной, обликом твоим маня, я стремился стать похожим, отражением тебя.» Меня?.. «Сотни лет тобой пылая, сотен тысяч лиц сменя, я к тебе прильну, моя родная, бесконечная душа…» — Я ждал… Белые пряди едва заметно тревожил слабый поток ветра. Разливаясь невидимыми волнами в пространстве, донося запахи давно упавшего дождя. — Я так ждал… Среди темноты стояли двое, десять шагов разделяли их. Оба стояли прямо, почти неподвижно смотря друг на друга. И оба друг друга знали. — Я не разделяю твоих желаний. Прости. Ты солгал, назвав мне чужое имя, тебя зовут иначе, и мы оба это знаем. Правда же? — Это не причина отвергать меня. — Да, не причина. — Твое имя тоже тебе не принадлежит, оно чужое для тебя. Тебя тоже зовут иначе… Белые пряди, скрывающие длинными кончиками мягкий взгляд, постепенно отходили в сторону, открывая видимости красновато-карие глаза. Ветер так же тревожил и другие локоны, беспечно спадающие ниже ключиц. Кончики сильнее отошли от лица, тем самым помогая увидеть взгляд ярких, темно-зеленых глаз, словно пронизанное лучами солнца морское дно с порослью извивающихся водорослей, танцующих в потоках внутренних холодных течений. Одни глаза смотрели в другие, они больше не говорили. Десять шагов разделяли их. — Если я сделаю свой шаг, ты пойдешь ко мне навстречу? — спросил обладатель зеленых глаз, едва заметно улыбнувшись. — Будешь убегать? Тот, кому принадлежали красновато-карие ответил не сразу. — Нет. Другой человек улыбнулся шире, подавая руку вперед. Взгляд глаз цвета темного вина сперва замер, затем расширился, в небывалом испуге втягивая в себя то, что увидели. Рука человека побагровела от крови, черная рукоять катаны была зажата сильной хваткой изрезанных пальцев. А под его ногами лежали… — Мама… Папа… — светлые волосы всколыхнулись, легкими волнами развиваясь в такой же темноте. — Моя любовь… ты то, растоптало её, ты всё уничтожило!!! — Убегай от меня, никогда не встречай меня и не делай шаги навстречу. Я подлинная смерть твоя… Беги! Окутанное чернотой пространство потряс нечеловеческой силы крик. Темная оболочка, заключающая их, и та начала покрываться трещинами, сквозь которые не был виден свет. Только мрак, бесконечные пучины темноты. — Ты никогда не узнаешь, как я тебя люблю… — тихий шепот, казалось, звучал бы громче этого крика, если бы убегающий, обернувшись лишь один раз, посмотрел на губы, что эти слова прошептали. Если бы ненависть не ослепила его, он бы увидел, как за спиной зеленоглазого существа постепенно вырисовывался кошмар, который поглотил этого человека, и только один из них смог убежать, потому что… второй принес себя в жертву.

***

Я был влечен желанием, оно коркой льда застыло у меня в груди. Я был пленен отчаянием, в которое влюбился, окунувшись в темноту любви…

— Гха! — одним рывком Оба резко дернулся вперед, обливаясь холодным потом. — Сон, всего лишь сон… Вокруг было тихо. Где-то за стенами дома вовсю пели птицы, солнце всё сильнее нагревало воздух. Лучи проникали внутрь, касаясь своим теплом поверхности татами, пробираясь сквозь распахнутые сёдзи. — Ё-чан? — другой голос, позвавший его, вынудил Обу повернуть взгляд. — Что с тобой? Плохой сон? — Очень плохой, — тихо ответил Оба, нахмурившись. — Я видел свою смерть… — Братишка, ты как всегда преувеличиваешь. Еще скажи, что она пришла к тебе в облике прекрасной женщины. Хотя, отец часто говорил, что все женщины являются демонами, ведьмами, даже мама, особенно мама. — А какие у них глаза? — тихо спросил Ёдзо, пытаясь вспомнить детали своего сна, но не мог. Он плохо запомнил картину происходящего, внутри него остался лишь безумный страх потери, страшной потери, которую он еще пока не мог понять. Было больно, внутри все сдавило, словно его сердце прижали камнем, или даже глыбой льда. Мальчик поджал губы, задумавшись. Взгляд Ёдзо переметнулся на картину, на которую тот смотрел, восседая на татами в своей новой школьной форме. «Ах да, ведь сейчас самый разгар учебы, и (…) сможет каждый день ходить в школу. Только я не смогу, мне нельзя покидать дом. Хотя, я должен быть благодарен за то, что мне позволено хотя бы заниматься со стариком учителем, который учит меня каллиграфии…» — Эм, папа говорил, что все ведьмы зеленоглазые, как-то так, — озвучил мальчик, хитро улыбнувшись. Он присел, чуть сильнее прогнувшись в спине, и словно шаловливый котенок подполз к Ёдзо, который с широко распахнутыми глазами наблюдал за всем этим. Мальчик приблизил свое лицо так близко, что Ёдзо задержал дыхание, не мигая и не сводя глаз. — Они устраивают шабаш в лесу, выходя на молодую луну, и собирают цветы для своих заклинаний. Они завлекают мужчин, пленяют их своим очарованием, а потом убивают, не оставляя от бедолаг даже кости. Ах, негодник Ё-чан, зачем спросил о таком? — Да я не это имел в виду, просто интересно стало, — начал оправдываться Оба, смутившись. — Так они все зеленоглазые? — Ну нет, конечно, всё зависит от того, кем были их родители. Если у всех был зеленый цвет глаз, то и у детей будет такой же, как у меня, например. У отца и матери были темные глаза, и у меня такие же, и у детей моих будут. У тебя тоже темные глаза, так что у твоего отца наверняка такие же были. Ёдзо замер, сразу же отводя взгляд. Он в одно мгновение поник, опустив голов и поджал губы. — Ох, прости, — начал оправдываться мальчик, осторожно кладя руку ему на плечо. — Ты ведь не знаешь, кто твой отец. Прости меня, не нужно было поднимать эту тему. Ну не злись, Оба! Он резковато повернул его на себя и обнял, прижав к себе, заключая в цепи своих объятий. Ёдзо сразу почувствовал, что ему нечем дышать. — Пойдем играть, — с нежность посмотрев на него, мальчик широко улыбнулся. — Завтра же твой день рождения, я хочу узнать, что ты все-таки желаешь в подарок. — Да ничего я не хочу, — отмахнулся Ёдзо, краснея. — Играй со мной и дальше, это будет лучшим подарком из всех. — О, правда, что ли? — сверкнув на него недоверчивым взглядом, мальчик смешно поджал губы. — Тогда сострой мне медвежонка, уж очень он смешной. Если сделаешь, я прощу тебе то, что так неодобрительно посмотрел на меня. — Ты льстишь моим театральным талантам. — Братец, — снова кинувшись ему в объятия, мальчик громко расхохотался. — Я люблю тебя, мы все тебя любим. Ты мой самый близкий друг, я никогда не оставлю тебя… Да, это были дни, наполнены счастьем, наполненные очаровательным, хоть и одиноким забвением. И эти дни, эти прекрасные пропитанные солнцем дни скоро должны были закончится. Навсегда, непоправимо и навечно.

***

Пока не встретил тебя, не знал, что такое похоть; пока не встретил тебя, не знал, что так темны бывают ночи; пока не встретил тебя, не верил, что могу дьяволом стать; пока не встретил тебя, не чувствовал, что могу так свободно дышать…

Ты сжигаешь себя мыслями в слове, как дикари сжигали строки в пламени своих побед. Как немцы, сжигающие истину в слове, бросая книги в адский костер своего невежества. Но слово не исчезнет, даже если у него отнять плоть. Оно просто будет ждать момента, когда обретет свою новую кровь. — Оба-чан, ты меня слушаешь? Витаешь где-то в облаках, — Арата безболезненно похлопал мальчика по плечу, улыбаясь. — Здесь нужно взять другую ноту. Ты снова перепутал клавиши? — Прости. Пальцы немного дрожат. — Это же рояль, а не невинная девушка. — Господин… — было возмутился Ёдзо, но тут же заметил, какой злобный бросили на него взгляд. Оба съежился, сильнее вдавливаясь в табурет. Хоть он и был достаточно низким, однако мальчик все равно мог болтать ногами в воздухе, что до этого момента и делал. Он нервничал. Ёдзо понимал, почему так внезапно оскорбился Арата, но молчал. Они находились в той комнате дома, куда не заходила даже прислуга. Это был его кабинет, смещенный с еще двумя комнатами, где, собственно они и находились. Эта же была комнатой с роялем. — Здесь тебе не нужно играть в эти игры, — печальным, хоть и низким голосом вновь заговорил Арата. — Хоть здесь ты можешь обратится ко мне как к тому человеку, которым я тебе являюсь… — Прости… Ёдзо, казалось, сжался еще сильнее, пока не почувствовал, как его щеки коснулось нечто шероховатое и пахнущее темной листовой бумагой. — С Днем Рождения, Ё-чан. Оба смотрел как перед его глазами слегка покачивали со стороны в сторону большую, однако очень легкую коробку, перевязанную белой шелковой лентой. — Арата… отец… — снова начал заикаться он, никак не сумев успокоится. — Я же не… не тот, кому нужно дарить подарки, тем более что это ты сказал, что День Рождения у меня именно этого числа. — И я каждое лето жду этого дня вот уже восемь лет. Ой, прости, уже девять лет. Сегодня день твоего рождения, Ё-чан, прими мой подарок, пожалуйста. Мне редко удается тебя порадовать, так как ты никогда ничего не просишь. — У меня всё есть, мне ничего не нужно. — И даже от меня? Этот вопрос вынудил Ёдзо снова закрыть себе рот. Он спрятал глаза за упавшими на них прядками каштановых волос и принялся слишком резковато и даже грубо разворачивать свой подарок. Арата не злился, ведь он видел, что Оба просто жутко нервничает. Однако уже с более грустной улыбкой он понял, что ему стоит умолчать, что этот подарок не только от него одного. «Интересно, поймет ли он, что это выбирал не только я, — думал Арата, все больше хмурясь, но пока еще не выдавая себя. Он с наслаждением ловил глазами каждый момент того, как маленькие руки Ёдзо рвали на куски толстую бумагу и развязывали тонкими пальчиками шелковую ленту. — Поймет ли, что к выбору этого подарка приложилась еще и… женская рука. Я просил её прийти сегодня, и даже не могу представить, рискнет ли она, учитывая, что госпожа дома её ненавидит. Моя жена… Одна свадьба — две женщины. Одну призывает к себе сердце, другую же — долг. И Оба плод той любви, что выбрало мое сердце…» Пока она размышлял, Оба успел полностью порвать бумагу, снять ленту и открыть плоскую на вид коробку. То, что он увидел, когда поднял крышку, вынудило его шире распахнуть глаза. — Какое красивое, — шепотом сказал он, дрожащими пальцами прикасаясь к ткани белого, едва ли не снежного кимоно, на верхнем халате которого алыми и золотыми нитками были вышиты цветы сливы и золотые волны, что украшали рукава. — Но почему белое? Разве это не подходит больше для невесты? Я же мальчик. Ёдзо улыбнулся, но затем не сдержал себя и громко расхохотался, представляя себя в свадебном наряде невесты. Арата редко слышал от него такой громкий и счастливый смех, поэтому сначала даже перепугался, не случилось ли с Ёдзо чего. — Тебе бы стоило купить себе черное кимоно, вот тогда мы бы смотрелись просто отлично, — утирая рукавом выступившие слезы, Оба так и не переставал смеяться. — Право же, чудесный подарок. — Ну, раз ты так счастлив, то у меня есть чёрное кимоно, — приобняв Ёдзо одной рукой, Арата зарылся носом в его волосы. Оба принял эту ласку так же мимолетно, как и поток своих мыслей. — И я хочу, чтобы ты надел свое, а я надену свое. Хочу, чтобы рассвет нового дня мы встретили вместе. Я покажу тебе утес на морском берегу, на который ты так выпрашивал себя отвести. — Тот самый клык у самого берега? — с надеждой переспросил Ёдзо, вспоминая тот скалистый утес, над которым возвышалась едва ли не гора, очень заостренная на конце. До воды было метров двадцать, если не больше. — Да, отведу. Пойдем туда вместе, я же обещал. Оба слишком шумно выдохнул, широко улыбнулся и втиснулся в пространство между распахнутым верхним халатом его кимоно, чувствуя разные запахи присущие только этому человеку. Арата сильнее обнял его, прижимаясь щекой к макушке мальчика и тоже улыбнулся. Было утро девятнадцатого июня.

***

Пока мы здесь, в этом безвременье происходит что-то настолько интимное, что не выразишь ни плотью, и в неё же не заключишь. Происходит нечто такое, что не подвластно самому времени, что далеко от понятия Жизни и Смерти. То, что не подчиняться законам наших Миров, может зваться лишь Любовью… Иллюзии — это отдаленность от любви. Мы победим иллюзии лишь тогда, когда Любовь выжжет её из потерянного сознания нашего духа.

«Между нами действительно происходит нечто интимное. Не находишь?..» Капля влаги медленно скользнула вниз по бледному лицу. Было три часа по полудню. Казалось, лес тихо дремал, убаюканный июньской нарастающей жарой. — Слишком жарко… Ноги Ёдзо медленно делали шаги в пока еще низкой траве, он не мог выйти куда-нибудь в поле, где мог бы спрятать себя в объятиях высоких зеленых колосьев, поэтому любил заходить глубоко в лес, туда, где ветви деревьев сплетались над его головой, широкой листвой закрывая землю от солнечных лучей. Но те все равно проникали сквозь щели в ветках и листве, поэтому, смотря на неё со своего положения, ему казалось, что это дневное звёздное небо, сияющее солнцем, а не луной, настолько было красиво. — Может быть, я был рожден, чтобы увидеть эту красоту и умереть… Он не слышал своего голоса, однако улавливал шум ветра в ветвях, его касание на своих плечах, на своем лице, между тонкими прядками. Даже на губах он чувствовал касание ветра. Лихо облизав их языком он улыбался, ведь это помогало ему чувствовать потоки ветра острее. Ему действительно казалось, что ветер целует его. — Пока меня целует ветер, я целую вырезанные на древесине губы, красивые, с хорошим очертанием контуров. Почему мне стало так страшно, когда я добавил на поверхность красную краску, почему?.. Он ускорил шаги, почти бежал меж низкой травой и колючими ветками, что торчали из земли, что ранили ему ноги. На одной такой ветке он зацепился и с легким полукриком упал на землю, ударившись плечом. Его юката развязалась сильнее, обнажив и без того голое плечо, ведь в его привычке было небрежно относится к свое одежде, когда этого никто не видел. Так он мог быть собой. В небрежности он видел свободу от нескончаемых мыслях о том, каким его могут увидеть, поэтому на людях сильно старался быть «идеальным», насколько это возможно, а вот когда оставался наедине с собой… — Я могу даже раздеться, и никто мне ничего не скажет. Однако сам он скажет, еще и ударить может. Или братишка сделает это. Оба помрачнел. Ему очень нравилось и одновременно не нравилось то, что хозяйский сын зовет его своим братиком, ведь это было не так. Хоть они были жутко похожи: оба кареглазые, у обоих приятный каштановый цвет волос, оба худые и любящие синий цвет. Ёдзо был безумно влюблен в этот цвет, и старался всегда выделять его в своей одежде. Однако сейчас на нем была старая черная юката, в местах даже порванная, но не сильно. Он сам делал латки, но шил пока еще плохо, но ему нравилось рукодельничать, нравилось, склонившись над шитьем проводить так долгие часы, ни о чем не думая. Он даже пытался вязать, но учить его было некому, поэтому у него плохо получалось. Но он остался, ему хотелось связать Арате шарф. Он выбрал нить бледно-алого цвета, один из оттенков розового. Он и сам не понимал, почему выбрал такой оттенок… Но то, что он в последнее время зачастил с прогулками в лес, имело и другую причину. Важную, как ему казалось, причину. Дойдя до условленного места, Ёдзо замер, прислонившись щекой к шершавой поверхности дерева. Его глаза неподвижно смотрели в одну точку, пока кадык нервно дергался. Горло сдавило неприятным жжением, а воды как назло не было. Только здешние ягоды, от которых он не будет спать всю ночь, бегая в будку за двориком. Он смотрел, как почти неподвижно сидя на коленях среди красных, покачивающихся на веру пятен на земле сидела девушка, собирая цветы. Оба знал её, но не был уверен, те ли это цветы, о которых он думает. Белые короткие волосы тревожил легкий ветер, простая белая рубашка с открытыми плечами и короткими рукавами, черные бриджи с высокими пуговицами, что доставали до самой талии, и… босые ноги, как и у него. Она не носила обуви, как и при их первой встрече. Ёдзо все сильнее и сильнее всматривался в это белоснежное сияние, что излучали её волосы, эти тонкие кисти с красивыми, очень красивыми длинными пальцами, что собирали кровавые цветы, прикладывая их к груди. Легкая улыбка, что скользила на плотно сомкнутых губах. Кажется она была в задумчивости и не замечала ничего вокруг, но как только Ёдзо по неосторожности наступил на сухую ветку, создав совсем не нужный этой картине шум, то увидел, как она остановилась и… её улыбка стала еще теплее. — Это ты, — обернувшись к нему лицом, девушка едва ли не сияла. Она улыбалась, и её улыбка излучала лунный свет, что тонкими нитями вплелся в каждый волосок на её голове. — Ты пришел… Он познакомился с ней в первых числах лета. Он нашел её, такую же задумчивую, неподвижно стоящую между высокими деревьями, смотрящую на прорези в широкой листве. Когда он увидел её, то подумал, что сама луна спустилась на землю в обличие человека. Он никогда не видел таких белых волос, он никогда не видел таких больших, излучающих одновременно холод и тепло глаз. — Ты собираешь цветы, взращенные на моей крови? — со спокойной улыбкой подходя к ней, Ёдзо встал в десяти шагах от неё. — Да, — мягко ответила она, опустив веки. — Ведь ради этого ты порезал свою руку, чтобы доказать мне, что эти прекрасные цветы растут из крови. Но они ядовитые, лучше тебе их не трогать. — Почему ты тогда их собираешь? — несколько печально воскликнул Оба, и что-то внутри него сжалось от боли. Девушка не сразу ответила, все так же не сводя с него спокойный, полный теплоты взгляд. Она смотрела не на него, а словно сквозь телесную оболочку, всматриваясь в саму душу, что плескалась на дне темных глаз. Её же глаза тоже были темными, но имели другой оттенок, тот, который покрывал ведь этот лес. Та часть угодий, где они были, была самой отдалённой и самой заброшенной, не говоря уже о том, что из-за высоких деревьев и тёмного мха тут было гораздо темнее, почти что мрачно. Но Ёдзо любил именно эту часть леса. Он создавал то таинство, что привело его к этой встрече, к этой девочке. Она была на полголовы выше его. «Старше, — еще в первую их встречу подумал Ёдо, заметно хмурясь, — я никак не вырасту, все такой же коротышка. Наверное, Арата прав. Я ем как воробышек, вот и не расту. С завтрашнего дня буду есть одни рисовые лепешки и запивать их жирным молоком. Я вырасту и мне не придется смотреть на неё поднимая взгляд. Мы будем смотреть друг на друга прямо в глаза, и никто ни склонит, ни поднимет голову, чтобы это сделать…» — Ты скоро покинешь меня, верно? — с некой тоской в голосе, Ёдзо стал значительно тише. — Эти цветы… — Я собираю их, потому что они — твоя кровь и твоя любовь, с которой ты отдал часть себя этой земле, — так же тихо ответила она и подошла ближе. — Мы встретились не случайно, не забывай об этом. — Ты покинешь меня? — его голос начал дрожать, когда она, положив цветы на землю, первая нарушила границу десяти шагов, и не дожидаясь, пока он подойдет, пришла сама. — Во всяком терзании таится свое сладострастие, — склонившись к нему, и прошептал на ухо, девушка закрыла глаза, вдыхая свежий запах его волос. Те пахли солнцем и чернилами, она чувствовала, что недавно он валялся в траве, ведь от него так хорошо пахло… — Я не забуду тебя никогда. — Тогда оставайся! Веки девушки медленно поднялись, глаза цвета луговых трав помрачнели, налившись еще более темным оттенком. — Не могу, не могу, — дважды повторила она и отстранилась. — Тогда… — было начал Ёдзо, когда увидел, что она повернулась спиной, в явном намерении уйти. Она подняла уложенные на землю цветы, вновь прижав их к своей груди, и обернулась. — Да? Оба застыл. От её вида ему становилось до приятного нехорошо, она была похожа на мистическое создание, лесную фею, дитя, оберегающее таинство леса. Оба сглотнул тяжёлый ком в горле, сделав в к ней несколько шагов. — Приходи сегодня к дому, что находится на запад от этого места, — в надежде сказал он, тяжело дыша. — Ведь у меня сегодня… — Я не могу, — с грустной улыбкой прошептала она, и глаза её увлажнились. — Не могу. — Я… — вновь запнулся Ёдзо, чувствуя нечто непоправимое. — Я чувствую, будто ты только играла со мной. Дни, проведенные с тобой, скрашивали мое одиночество, и наши разговоры о том вездесущем, что следует за человеком всю жизнь… Я рассказал тебе о том, о чем даже себе молчал, а тебе сказал, потому что ты… очень красивая. Ветер подул сильнее. Ёдзо закрыл глаза, сжав кулаки, пряча их за длинными рукавами. Он боялся, его голос дрожал. Из-за того, что они встречались вот так в лесу, он не был уверен, не чудится ли ему все это. Может это создание, чьи волосы сияют словно луна, лишь плод его воображения, может он сошел с ума. Она ведь даже не была японкой, она была… иностранкой, не их крови человек. Но она была очень красивая, и очень… теплая. Он успел почувствовать её тепло, когда наконец приподняв веки увидел алебастровое плечо, запах кожи которого мигом вскружил ему голову. Он распахнул глаза шире, мгновенно краснея, чувствуя кольца из объятий на своей спине. Он почувствовал, как её грудная клетка прижалась к его, как сделав одной ногой шаг вперед, она вынудила его повалится назад. Он потерял всякое чувство равновесия. Ёдзо упал, видя навалившееся на него сверху лунное затмение. «Луны, — думалось ему, пока он тонул в радужке ивового цвета глаз. — Так много лун… всего две, но так много. Её взгляд переплелся с моим, я чувствую это, как смотрят мне прямо в душу. Я тоже в затмении, я тоже луна, и она… Слияние двух лун…» — О тебе и обо мне, как в древней сказке — еле слышно. О тебе и обо мне, как в нежной ласке, крылья птицы. О тебе и обо мне в кромешной тайне — и не слышно. О тебе и обо мне как в многослойной маске, нет затишья… Голова Ёдзо тяжелела, он почти не чувствовал тела. Уложив его на мягкую траву, и все так же нависая сверху, «лунное затмение» смотрело на него, мягко улыбаясь, почти не касаясь, только поглаживая по лицу. — Как тебя зовут?.. — было хотел спросить Ёдзо, но на деле лишь пошевелил губами. — Ты так и не сказала мне… Он закрыл глаза, усыпленный шумом ветра в листве, запахом трав вокруг своего тела, теплом, что чувствовала его кожа. Другая рука, чье касание он с покорностью принял, легла на его закрытые веки, чуть прижав. Девушка улыбнулась. Он все-таки спал, очень крепко и надолго. — Не нужно тебе видеть то, что будет, — прижавшись легким, но влажным поцелуем к его лбу, девушка отстранилась, медленно проведя пальцами по своим щекам. — Слезы? Мне настолько жаль этого мальчика?.. Не успела она додумать эту мысль, как боле сильный порыв ветра буквально покрыл её коркой льда. Она сразу же съежилась. В неимоверной печали поднявшись со своего места, и взяв в руки цветы, она начала отдалятся, пока наконец не увидела вдали силуэт, ждущий её. Цветы выпали из её рук, с шумом опустившись на землю. Холодная, мертвецки бледная рука в одно мгновение сильной хваткой легла на её губы, плотно прижав ладонь. — Boltayesh' mnogo, — будто из самой пропасти разбились в чужом сознании слова, вынудившие задрожать в тяжелом страхе. Рука убралась, но раньше, чем девушка сумела сделать вдох, ей в губы впилась игла, пройдя сквозь кожу и плоть. Глаза заволокло пеленой из слез, глаза расширились до предела. Тяжёлый крик сотряс лес, пока повёрнутый кончик иглы не продолжил, задевая нижнюю губу и проходя сквозь неё, пропуская нить. Белую, что мгновенно стала алой от стекающей по языку и подбородку крови…

***

Я красных нитей порождение, твоих чувств утешение, твоих глаз увлечение, твоих слов умиление… Твоих губ соблазнение, твоих мыслей сношение…

Я веду свой танец влечением судьбы мне неизвестной, словно бабочка порхая меж мирами созданными небом, солнцем и землей. И небо это, как и земля, каждая капля дождя, каждое дуновение ветра, каждая упавшая слеза… Всегда только ты.

«Осыпаясь словно листья ив, небрежно ухваченный твоей рукой… Так я думал, и не видел, что рука стремилась лишь ко мне, в мой падший сон…»

Тишина распыляла звуки. Среди темноты блуждали блеклые, похожие на мерцание звезд пылинки. Не было достоверно известно, потоком какой силы они были приведены в движение. — Видишь этот меч, Ёдзо? — ладонь, до сего спрятанная в длинном рукаве кимоно, потянулась к ножнам, лежавшим за его спиной. — Красивый, правда? Арата, всеми своими движениями высказывая неподдельное почтение, медленно обнажая клинок, и Оба увидел, как лезвие сверкнуло слепя его глаза вспышкой белого света. — Знаешь, когда-то в четырнадцатом веке жил один кузнец, который считался мастером своего дела — он создавал самые сильные самурайские мечи во всей Японии. Это, — Арата указал на клинок, — меч Мурамасы, гения своего дела. В древности, да и сейчас тоже, считалось, что его мечи несомненно прокляты, ведь он вкладывал в них не только свое мастерство, но и безумие, которым обладал, жажду отмщения, все скверные мысли, которыми владел. Он мог напасть на человека, этот мастер, и боже упаси, если ты ответишь ему в плохом тоне. Довольно безумный человек был, но все же гений своего дела. Ты, может, не знаешь, но наша семья, Оба, она очень древняя, очень. Эти мечом владело четыре поколения нашей семьи. Я четвертый его владелец, видишь? Арата повернул лезвие другой стороной, и Оба увидел вырезанные на поверхности иероглифы с именами. Их и правда было четыре, имя Араты располагалось под рукоятью, где указывались имена еще троих владельцев. — Этот меч очень сильный, — продолжал мужчина, — если твой дух слаб, или же ты недостаточно силен, чтобы совладать с его жаждой крови, меч погубит тебя, вынудив совершить самоубийство. — Какое многофункциональное оружие, однако, — ухмыльнулся Ёдзо, с восхищением рассматривая сияющий металл, — он весь черный, не считая лезвия. И цуба такая красивая. А что это за отделка на ней? — Это ивы, — как-то грустно ответил Арата, тихо выдохнув, — кажется мои предки знали, что за способность достанется их потомку, который станет последним кровным владельцем этого меча, ведь я… не смогу передать его тебе, Оба. — Почему ты сказал «кровным»? Разве (…), как твой сын, не унаследовал твою кровь? Арата замолчал, смотря куда-то в сторону. Он быстро спрятал меч, вставая со своего места. — Ты мой сын, а не он, — одними губами сказал он, не оборачиваясь. Оба так и не услышал, что он тогда сказал… Больно… Как же больно, Ё-чан… Оба с большим усилием открыл глаза, чувствуя во рту противный горький привкус. В горле будто стоял комок, в ушах все еще разливался отдаленным эхом чей-то тихий женский голос, зовущий его по имени. Ёдзо… Ёдзо… Оба сильно зажмурился, протирая глаза, чувствуя боль во всем теле и попытался глубже и сильнее дышать. Он чувствовал неимоверную слабость, его будто пригвоздило к земле. Он перевернулся на живот, руками упираясь в её повинность, и пытался хотя бы приподняться. Ему это плохо удалось, в итоге перевернувшись на бок он начал медленно катится, пока окончательно не пришёл в себя. Он чувствовал на губах привкус стали и соли, на кончике языка все еще блуждал этот горький привкус. «Уже ночь?.. — подумал он, распахивая веки. — Ночь!» Он сорвался с места, сразу же упав, чувствуя тяжесть в ногах. — Да что такое?! — гневался Ёдзо, тормоша свои ноги. — Ну же, вставайте, давайте же. Я хочу домой, я хочу вернутся домой! Какая-то неясная тревога мучила его, не давала свободно двигаться, цепями держа у этого куска земли. Внезапно Оба понял, почему на языке было так горько. Он начал принюхиваться и осознал, что лес хоть и ненамного, но заполнен запахом гари. Где-то был пожар, он чувствовал запах сожженной древесины. Так как было очень темно, а широкая листва закрывала ему обзор на ночное небо, он не мог увидеть достаточно ли высоко поднялся дым, чтобы понять, где горит. Ужас, охвативший его, и заболевшее в груди сердце почти моментально подняли его на ноги. Оба сорвался со своего места и, спотыкаясь и падая, побежал по знакомой тропе, цепляясь рукавами за острые ветки. Одна из них ударила его по лицу, задев тонкой, но плотной веточкой его правый глаз, и взвыв Оба приложил ладонь к лицу, чувствуя как что-то влажное стекает между пальцами. Это была кровь…

***

…может быть я тот ребенок, что ты оставила гнить на дне своего одиночества; или же я тень, что бесконечно следует за тобой по кругу…

Лес казался бесконечным, хотя и сама дорога к дому была далеко не короткой. Оба бежал. Бежал так, как не разгонялся за всю свою жизнь. Бежал, охваченный мимолетным безумием, что не таяло вместе со слезами на коже, а переходило на новый, более опасный уровень. Оба кричал, звук его голоса растворялся в кромешной тьме леса. Он кричал от боли, его правый глаз горел, волосы на голове ходили ходуном, одежда сильнее цеплялась за препятствия. Он снова упал, в этот раз скользнув ногой по камню на котором был слизкий мох, и, ударившись виском об какую-то мягкую выпуклость на земле, на мгновение потерял сознание. В его голове всплыл облик Араты с протянутой к нему рукой. Оба было попытался протянуть и свою, когда все вокруг них вновь померкло, и Арата исчез в темноте. — Папа… — прошептал Ёдзо, пока его сердце щемило от боли. — Папа… В абсолютной тишине, разбавляемой лишь его всхлипами, он вынуди себя подняться, чувствуя еще более сильную боль в ногах и вновь побежал, чувствуя, что уже очень близко. Запах гари становился сильнее, Ёдзо даже пришлось заткнуть нос рукавом, чтобы не надышатся дымом. А затем… — Отец?.. — едва беззвучно прошептал он, прежде чем сильнее кинутся вперед, задыхаясь криком. — Папа!!! Их дом был погребен в адском огне. Столб пламени был таким высоким, что лизал своими огненными языками чёрную толщь неба, разбавляя его темноту черным смрадным дымом. Все горело, все было охвачено огнем. Оба бежал, пересекая ту зеленую часть поляны, что отделяла его дом от входа в лес. Его рука тянулась вперед, он ладонью пытался ухватится за пламя. А потом он услышал крики, страшные нечеловеческие крики, будто в агонии умирало какое-то животное. Оба остановился, чувствуя еще больший страх. В его глазах все размылось, он прижимал ладонь к окровавленной стороне лица. Отняв же её, пытаясь распахнуть больное веко, он видел только то, что показывал ему левый глаз. Он наполовину ослеп, чувствуя, как своя же кровь касается его губ. — Эй, мальчик, — кто-то обратился к нему, и Оба, не поворачиваясь, кинулся бежать. Прямиком в пламя. — Стой, там же огонь! Ёдзо не слышал, оббегая главные ворота и стремясь к тайному входу в задний дворик, где пламя еще не было таким сильным. Дом, на удивление, горел в самом центре, будто подожжен изнутри. Вбежав внутрь, чуть не загубив себя под упавшей прямо перед ним балкой, Оба проскочил через огонь, закрывая волосы и лицо от пламени и, оказавшись внутри, начал оглядываться, ища глазами только одного человека. — Арата! — закричал он, задыхаясь дымом. — Господин, госпожа! Кто-нибудь, кто угодно… Он вновь услышал нечеловеческий крик, и удары метала донеслись до его сознания. Кто-то сражался, это мог быть и он. Или враги. — Папа, папа… — всё призывал Ёдзо, захлёбываясь слезами. — Пожалуйста, мне страшно… Дом горел с ужасными звуками, он трещал и осыпался прямо на глазах. То и дело почти каждую минуту падало деревянное покрытие, треск дерева внушал страх. Вбежав в ту часть территории, которая вела бы к главному входу в дом, Оба застыл. Он увидел нечто темное, очень темное, что двигалось среди дыма, отдаленно напоминающее человека с каким-то длинным оружием, что подскакивал в воздухе и приземлялся на другого человека. Это был… — Арата… — одними губами прошептал Ёдзо, видя, как хозяин дома и четвертый глава семьи взяв в руки свою проклятую катану сражается с длинноволосым дьяволом, который смеялся, словно… совсем не был человеком. Это был страшный смех, это были страшные удары, что принимал на себя Арата. Против него выставили какое-то длинное оружие, отдаленно напоминающее косу. Она то загибалась полумесяцем, то выпрямлялась, становясь похожей на копье. Арата еще не проиграл, но Оба видел, что вся его одежда в крови. Он так и не сдвинулся с места, пока дьявол не заметил его. — О, мальчик, — шепотом произнёс он, и этот шёпот услышал лишь Арата, будучи с ним на близком расстоянии. Он обернулся, цепенея от ужаса. Слезы сами выступили на глазах. — Где твой сын? Это он?.. Арата резко обернулся, что-то пытаясь сделать, но Оба этого уже не увидел — огонь вновь закрыл их в своеобразную клетку, ему не оставалось ничего другого, кроме как бежать. Но он не мог… — Оба! Ёдзо обернулся, видя, как ему навстречу бежит мальчик, облаченный в белое кимоно. То самое кимоно, которой ему подарил Арата. — Пожалуйста, брат, помоги мне! Ёдзо кинулся назад, к нему, и в ту же секунду закричал полубезумным криком, потому что увидел, как за спиной мальчика обваливается стена, падая прямо на него. Тот повернул взгляд через плечо, глаза его расширились. Он пытался рвануть вперед сильнее, перед этим столкнувшись с Ёдзо испуганным и отчаянным взглядом, и протянул вперед руку, сильно размокнув пальцы. — Осаму! — как резанный закричал Ёдзо, когда стена, полностью обвалившись, не прижала его тело к земле. Среди горящих обломков наружу показывалась лишь рука, что все еще вздрагивала, тянувшись пальцами вперед. — Аааа! Кто-то схватил его сзади, оттягивая от горящих обломков, Оба пытался отбиваться. — Всё, хватит, Ё-чан! — так же сильно крикнули ему, и Оба обернулся. На него смотрело лицо Араты, что буквально тонуло в крови. На правом глазу, как у него самого, была видна вертикальная прямая рана. Кто-то прошёлся чем-то острым по белку, раздвоив его. Но Оба пока еще этого не понял, видя лишь след от ранения. — Ты должен убегать, ты слышишь? Убегай! — Но Осаму… — вяло пробормотал он, дрожа всем телом. — Осаму мертв, — будто ударив его в лицо этими словами, Арата озвучил страшный для Ёдзо приговор. — Осаму больше нет, он погиб, сгорел в этом адском кошмаре. Ёдзо, — внезапно переменившись в лице, Арата сжал его руки своими. Свет от пламени скользил по их сгорбленным на земле фигурам, отражаясь блеском в еще здоровых глазах. — Послушай, слушай внимательно: выживи. Выживи, я прошу тебя. Здесь, — указывая рукой на обвалившуюся стену, из-под которой продолжала торчать уже неподвижная ладонь, — здесь погиб не Осаму, ты слышишь? — Не Осаму? — переспросил мальчик, белея на глазах. — Оба Ёдзо, — низким голосом выдал Арата, что вынудило мальчика поднять взгляд. — Здесь погиб Оба Ёдзо, прислужник наследника семьи — Осаму. Ты меня понял? Ты понял, что должен сделать?! Оба молчал, не находясь с ответом. Он и понимал, и не понимал, что хотел сказать ему Арата. А тот, видя испуганное лицо своего сына, с невыносимой болью прижал его к себе, обнимая и целуя так, словно действительно больше не сможет этого сделать. — Ты мой сын, — тихо сказал он, пока его лицо покрывалось солеными дорожками слез, — ты и только ты всегда был моим сыном. Не он.. Тебя найдут, только сбеги, и скажи так, как я тебе велел. Все будет хорошо, Ёдзо, вот увидишь. Ты станешь тем, кем должен был быть, родись ты у другой матери. Нет… нет же, если бы она была моей женой. Мы любим тебя, всегда любили и оберегали, потому что ты… наш единственный и любимый сын. Едва ли Арата закончил, как взгляд его метнулся в сторону, и, с силой отпихнув от себя Ёдзо, Арата хрипло закричал, чувствуя невыносимую боль, что прожгла ему легкие. Оба, приземлившись на землю, вновь ударившись головой, повернул свой замутнённый взгляд на Арату, столбенея от ужаса. Кто-то, кто черной тенью возвышался за спиной Араты, проткнул его лезвием его же катаны, пропустив её ровненько через солнечное сплетение. Губы Араты распахнулись, он выплюнул кровь, что уже не давала ему дышать, скопившись в горле. — Папа… — беззвучно прошептал Ёдзо, видя, как на него смотрят два отрешённых, полных пламени глаза, и чья-та голова склонилась, рассматривая его. Сильный поток ветра, что в это мгновение смешался с огнем, вбросил в его глаза пыль и пепел, отчего Оба откинулся назад, закричав от боли. От слишком сильной боли, и глаза тут были на самом последнем месте. Он почувствовал, что не может открыть веки. Он ослеп.

«Люби, люби, люби… Только люби, я никогда не забуду… Только меня, только здесь и сейчас; пожалуйста, я прошу… только люби…»

— Помогите… — вяло прошептал он, отползая назад. — Кто-нибудь, кто угодно… — А ты еще кто такой? — вопросительно подняв бровь, дьявол всматривался в отчаянно отползающее тело. — Почему он защитил тебя, а не Осаму? Ёдзо всхлипнул, вспоминая руку Дазая, что он с таким отчаянием тянул к нему. «Это я его убил… — думал Оба, понемногу чувствуя, как сходит с ума. — Это я его убил. Я убил Осаму, я ему не помог. Я убийца…» Дьявол, подозрительно косясь на него, направлял глаза то в сторону мальчика, то в неподвижного Арату, чье сердце еще не остановилось. — Ладно, плевать. Вы все равно всё умрете. Оба повернул лицо на пламя, хотя и ничего не видел, но он слышал, что дьявол был почти перед ним. Мешало только тело Араты, словно щитом вставшее между ними — Sayonara, — только и сказал дьявол, и Оба закрыл глаза. Он и без того видел лишь темноту и уже почти спокойно ждал, что скоро кроме тьмы в его мире больше ничего не будет. Арата был рядом, этого было достаточно. Больше он ничего не хотел. Ёдзо скорее почувствовал, нежели увидел ту быстро двинувшуюся за его спиной тень, что, прыгнув вперед, одной ногой встала на плечо Араты, и, оттолкнувшись от его тела, запрыгнула на дьявола, беззвучно совершив свой прыжок. Оба только услышал, как чертыхнулся этот демон, как он злобно захрипел. — Эй… — хрипло, едва слышно Оба услышал голос своего отца и распахнул глаза, но по-прежнему видел лишь тьму, забавляющуюся лишь подвижными тенями, что отдаленно напоминали человеческие силуэты. — Возьми… защити… Ёдзо не мог увидеть того, как Арата, вытащив своей рукой меч, что был воткнут ему в спину, с тяжелым рыком вынул его из тела, отбросив куда-то за себя. Затем же, упав в бессилии, столкнулся лицом с землёй, бросив последний взгляд на потерявшего себя Ё-чана, один глаз которого истекал кровью, а другой чернел в саже… Всё, что помнил Оба, было размытым и неточным, было чудовищным, во рту был привкус горелой плоти. Он не знал, кто победил, знал лишь то, что его схватили и начали отчаянно тащить, утаскивая куда-то за пределы дома. Вынудив его подняться на ноги, чья-то маленькая, чуть больше чем его ладонь обхватила его собственную руку, убегая с ним в ещё большую темноту. Дым постепенно рассеивался, вдали были слышны лишь крики и жуткий вой, что опять-таки человеку принадлежать не мог. «Прости, но ты должен умереть…» — Что?.. Ёдзо открыл глаза, понимая, что в спину ему дует довольно сильный ветер. Запах моря дурманил голову, а внизу слышался шум разбивающихся о скалы волн. Этот был тот самый склон. «Клык», если точнее. — Нет… — начал несвязно говорить он, вырываясь. — Нет, нет! Я не хочу, я не хочу умирать!!! Он попал руками по чьему-то лицу, начал давить на него пальцами, вырываясь и крича изо всех сил. Его не так уж сильно держали, но даже той хватки было достаточно чтобы скинуть его с этой скалы. В какой-то момент Оба почувствовал под пальцами непонятую его разуму шероховатость и тонкость, и, прощупав отчётливей, понял, что трогает губы, которые что-то переплетало, не давая им разомкнутся. — Как такое может быть? — впившись своими невидящими глазами в чужое лицо, Оба даже открыл рот от удивления. — Это же нити… Нитки, и сшитые ими же губы… «…а у того, у кого были сшиты губы не мог сказать, мог лишь обнять, оплакивая и отравляясь собственной болью от невозможности что-то изменить. Да, они встретились, но встретились уже израненными. Они могли лишь умереть вместе, вот почему сшитые губы целовали его раны, прикасаясь к ним…» Вспоминая истории отца, Оба заплакал. Да так сильно, что слезы ненамного, но вымыли пепел из забитого пылью глаза, и Ёдзо увидел, как перед его лицом покачивалось нечто светлое, похожее на пряди волос, извиваясь на сильном ветру… Он почти увидел чужой взгляд, что тоже размыто взирал за ним. — Так ты и есть то самое… любовь… — в тишине, разбавляемой лишь шумом волн, сказал Ёдзо, прежде чем обхватить руками чужие плечи, обнимая, и дернул другое тело на себя, падая спиной в пропасть.

«Ёдзо…»

— Нет. Ёдзо умер этой ночью. Я — Осаму…