Сияние диких роз

Кто-то выплакал бесконечные долины слез, а мы в шутку назвали их морем…

***

Пять или шесть лет назад «Словно облачившись кружевами в танцах, я буду искать тебя в своих мыслях, снах и одиночестве; подобно цветку, что поднимает голову лучам утреннего солнца, пусть даже позже оно сожжет его дотла… я буду любить тебя той же Вечностью, которой ты уже предал меня…» — Где же я ошиблась, Дима… Тьма была такой холодной, что поглощала даже сам воздух, сжимая его в неестественно тяжелую массу, которая камнем оседала в окровавленных легких. Горло саднило и жгло, губы горели от пламенного яда. — Ты мне поверила… Словно Иуда, предавший свою любовь, коснувшись её губ поцелуем измены, так и другие губы, но уже много веков спустя столь же безжизненно касались тех, что не ответили бы на поцелуй. Бледные тонкие губы и тело, что, склонившись над другим, в последний раз обожгло окровавленное лицо своей предательской любовью. — Ты мне поверила, проявив ко мне подлинное милосердие… я сожалею. Я никогда не любил тебя, я никогда не хотел тебя. Этому союзу пришел конец. — Тогда убей, выброси со скалы или же прямиком в море… но не оставляй в живых с этими… чувствами. Их любовь можно было назвать взаимоотношениями двух еще имеющих надежду личностей, что встретив друг друга почувствовали родственную душу, некую связь, что дала свои плоды. И, подобно естественному жизненному циклу плоды умерли, лишь только ветвей коснулась безжалостная осень, за которой следовала не менее кровожадная зима. Капли крови на белом снегу выглядят так очаровательно, как и застывшие слезы рубинов, что рассыпались на такой же белеющей коже. — Дима… — Просто умри. Глаза без единой надежды слепо смотрели в другие, багрово-красные, цветом отражающие эсперскую сущность. — Мне так страшно. Ведь мы были одним целым. А теперь от меня осталось лишь полчеловека. Почему?.. Ответа не последовало, зато тихий плач, мелодией ветра и дождя прошивающий тьму своими скорбными нотами вынудил вздрогнуть и человека, укравшего чужую сущность, и того, кого вынудили ослепнуть в агонии. Молодая девушка, совсем еще подросток с окровавленными руками и лицом почти что неподвижным камнем лежала на пыльной холодной земле, в то время как над ней нависали, так низко склонившись, всё угадывая медленное дыхание из хрипящих и поврежденных легких. — Давай, умирай. Я побуду рядом с тобой, пока ты не умрешь. — Зачем ты это сделал?.. Такая оглушительная тишина, что секундной паузой дала услышать лишь глухой писк в ушах, как это бывает, когда долго находишься в четырех стенах лишь наедине с собой внутри. — Потому что я никогда тебя не любил. Я клялся в этой дружбе не тебе, а твоей силе. Мне нужна была только она, и я узнал, как её можно извлечь, что я и сделал. Ты мне больше не нужна, постарайся меньше двигаться и наконец-то сдайся. Тебе не победить это отчаяние… — Ты предал меня, — перебивая, подал жизнь тихий голос. — Предал и украл всё что мог. Почему? Я прощу тебе всё, я всё забуду. Но прошу, умоляю… не отнимай себя у меня, не бросай меня в этом холодном одиночестве! Ты ведь мой единственный друг, я любила тебя, я сражалась за тебя, и сейчас… я умираю за свои чувства к тебе. Ты просто так отбросишь их, ты поступишь со мной именно так? Опять молчание, вновь ветер подал свои скорбные ноты, вновь ослепленные от отчаяния небеса начали плакать соленым дождем, что в уголках ресниц превратился в целое море одиночества, стекающее влажными дорожками по лицу. «Тебя действительно страшно любить, — уже не озвучивая, эспер предпочел держать свои последние мысли при себе. — Потому что никто никогда не сможет оправдать эти чувства. Почему? Потому что изначально от тебя было лишь полчеловека, ты неполноценная. Никто не выдержит эту любовь, этот призыв к любви. Он нам не предназначен, мы слишком слабы. Способен выдержать тот, кого оторвали от тебя, а тебя выбросили в эту пустоту. Но в какой пустоте может прятаться то, другое, я даже не могу предположить. Прости…» Чуть приподнявшись на разведенные над чужим животом колени, эспер поднял вверх сломленный кусок металлической балки с острым концом, и, держа глаза широко распахнутыми на мгновение ослеп от стекающих с них слез. Он почувствовал боль сравнимую лишь с болью рождения, когда одна плоть покидает другую. И он чувствовал, как собственными руками буквально вырвал из чужого сердца того себя, который единственный был реален во всей этой лжи. На мгновение он успел уловить глазами резкое, очень быстрое движение, что буквально прорезало собой воздух. Сквозь его грудную клетку прямо в сердце протиснулся большой осколок стекла, сдерживаемый трясущейся от боли рукой. Его собственные руки опустились, изо рта потекла кровь. — Ди… — только и прошептал он, беззвучно и так мучительно медленно хлопнув своими ладонями по чужим бледным щекам, заключая их в своеобразную ловушку. — Как же сильно я тебя… ненавижу.

«Люблю…»

— Ненавидишь? — губы изогнулись в кривую полуулыбку, пока их уголки продолжали впитывать крупные дорожки слёз. — Ненавидишь, да, ненавидишь?! Что-то неразборчиво выкрикнув, она отпустила осколок, что так и остался воткнутым в другое сердце и толкнула эспера в плечи, из-за чего он безвольно, хотя еще мог сопротивляться, но повалился назад, падая на спину. Теперь уже восседали на нем. Он словно во сне видел и темнеющий взгляд, что прожигал ему глаза сильнее, чем кровь, слезы и боль, как и чувствовал эту замедленность в своем падении, будто и правда на него обрушиваются небеса. А «небеса» тем временем изрыгая из себя боль, наполненную лишь криком и слезами, что больше в его мыслях ассоциировались с громом и дождем, казались ему именно тем последним чудом, что он и хотел увидеть в свой последний раз. Сердце так болело, что разрывало всё внутри, но он еще терпел. Пытался стерпеть. — Ненавижу… — с последних сил хрипел он, хотя на деле силой воли пытался не сказать то, что действительно было у него внутри.

Люблю…

— Ненавидишь, ненавидишь, ненавидишь!!! — демоническим эхом повторялись его слова уже из чужого сломленного мира. — Меня, которая любила тебя как брата, которая верила тебе, которая отдала тебе всё! Всё!!!

Я люблю тебя, я люблю тебя, я люблю тебя…

— Мы вместе росли, вместе пытались выжить, вместе вырывали для себя хотя бы блики спасающего света для своих уже разбитых душ. Мы с тобой были неразлучны, мы были едины в своих побуждениях, мы ведь даже хотели сбежать отсюда. И все равно… все равно неважно, как сильно я любила тебя, как много отдала тебе, ты все равно предал меня! Ты предал меня, предал, предал!!!

Как же больно, как же я хочу тебя обнять… Прости меня…

Она так кричала, что вокруг них дрожали не только стены, но и, кажется, что слишком сильными колебаниями пробивался и воздух. Он будто звенел, или же от эспера постепенно уходила возможность слышать. Короткие удары в грудной клетке еще пытались разгонять вытекающую из его ран кровь, но это все равно был путь в один конец. Эспер умирал, и этого уже ничего не могло изменить. — Я забираю у тебя то, что ты у меня украл, — прошипели прямо над ним, и эспер насколько мог, но шире распахнул веки, — и всё, что я отдала тебе, все мои чувства, всю ту любовь… я просто вырву её из себя и выброшу туда, куда отправлю гнить твое тело. Дима, я… Он ожидал, что она ответит ему «ненавижу», и он хотел, чтобы так оно и было, но когда он услышал тихое, едва разборчивое «люблю», то непроизвольно распахнул губы, отвечая тем же, ответил ей «люблю», но голос покинул истерзанное горло, не вырвался из губ даже шёпот. Он понял это и застыл. Тот же осколок, которым пронзили его сердце быстро вынули из раны, на что он захрипел кровью, что пенилась у него во рту. Он видел, как низко опустилась над ним другая голова, как длинные, перепачканные в крови волосы коснулись его лица. Он так хотел, чтобы она поцеловала его, так хотел ощутить это мимолётное тепло на своих губах, что за последовавшим последним ударом сердца уже не почувствовал, как тот же осколок полоснул его по горлу, отчего он сжал зубы и, больше не имея сил противится, погрузился в вечную тьму. Выпавший из других рук осколок звякнул, соприкоснувшись с полом. Сердце эспера остановилось. По другую сторону стен слышался ускоренный бег, очень громкий бег, но девушка не обратила на него внимания. Смотря на застывшее лицо эспера, она было потянулась к нему рукой, даже не зная, что именно хочет сделать, когда внутрь, оступаясь на каждом шагу и падая влетел ребенок, со всей силы закричав: «Братец!», и остановился. Непередаваемый ужас отпечатался в его глазах, когда он увидел море крови, в котором лежал эспер, и человек, восседавший на нём тоже был в этой крови. Она даже тогда не услышала этот крик, пока внутрь не вбежал еще один ребенок и вот его вопль она услышала уже отчетливей, на что испуганно повернула глаза. Она увидела двух обнявших друг друга детей, один из которых был сильно побит, а другой его придерживал. Они оба плакали, смотря на эспера, и только тот, у кого были черные, перепачканные в грязи волосы сильнее всего задерживал взгляд на ней. — Дима! — задыхаясь слезами, мальчик с темными волосами пытался вырваться вперед. — Братец, брат!!! — Брат?.. — шепотом повторила девушка, поворачивая взгляд на эспера. — Что это значит?.. Какой еще брат? Пока мальчики давились слезами, другие глаза, что, казалось, должны были быть пусты, вновь и вновь размывали взгляд, вновь жгли глазное яблоко, вновь давили на еще живое сердце. — Монстр! — продолжал кричать мальчик, задыхаясь от собственного бессилия. — Жестокий, жестокий монстр… ты чудовище, ты всё уничтожила, всё разрушила, всё погубила. Пусть ты сдохнешь в тех же муках, в которых умер наш брат!!! Эспер неподвижно лежал, не реагируя и не двигаясь. Его полуприкрытые веки прятали ставшими огромными зрачки, за которыми уже не виден был цвет его глаз, который в последнюю секунду стал естественным, а не багрово-красным, с каким он бился в этих стенах. И проиграл. — Какой еще брат?.. — склоняясь над его лицом, девушка положила свои ладони ему на лицо, касаясь пальцами сомкнутых век. — Ты… у тебя были братья?.. Почему ты молчал об этом?.. Казалось её голос срывался от нарастающего шока, и в глазах её зрачки всё больше сворачивались в спирали, всё ближе подталкивая к горячему безумию. Внезапно в её голове вспыхнули полоски голубоватого света. Закрыв свои глаза она смотрела на события по ту сторону век, которые показывали ей скрытые воспоминания эспера. Увиденное вынудило её тело сильнее задрожать, руки начать трястись, а сердце в груди забиться так сильно, что стало трудно дышать.

Значит я не последний представитель нашего уничтоженного клана…

У меня есть братья?

Почему вы хотите их убить?!

Я должен защитить их любой ценой.

Они совсем не обладают силой, наш хозяин первый отвернется от них.

А что, если Ди мне не поможет?..

Я должен покинуть эту семью любой целой, я должен спасти их!

Как мне победить самого сильного моего врага, если это мой единственный друг…

Я люблю её, я слишком сильно к ней привязан, я не смогу её убить!

Если только она не убьет меня первой…

И чувство вины не даст ей покинуть их…

Мои дорогие братья будут в безопасности, никто не сможет против неё пойти.

Что я должен сделать, с моей силой её не победить, не вызвать на бой.

Я украду её силу, но как я это сделаю?..

Она так верит мне, а я собираюсь разбить ей сердце…

Пожалуйста, прости меня, и…

как бы ты не поступила, я буду любить тебя всегда…

— Дима… — убрав от его лица свои дрожащие ладони, девушка начала сильнее дрожать. — Что ты наделал, Дима, что ты вынудил меня сделать?! Зачем ты поступил именно так, зачем?! Громкими, почти звериными завываниями вновь и вновь сотрясались холодные стены, обжигающими слезами снова и снова капали на её грудь капли смешавшейся с соленой влагой кровь, что выжигала на её сердце новые и новые печати бесконечной боли, бесконечных терзаний, бесконечного чувства вины.

Как бы ты не поступила дальше… я буду любить тебя всегда…

Вместе с ней прижавшись друг к другу плакали еще двое, что так и не решились подойти хотя бы на шаг ближе к эсперу и его убийце. — Одного зовут Ванечка, — про себя бормотала девушка, все еще давясь хрипами и болезненными стонами, — а другого — Алексеюшка. Ты их ласково так называл, и ты не дал знать мне об этом. Скрыл и себя и свои помысли. Отчего же, Дима, отчего же ты так жесток?.. Кто так сильно напугал тебя расправой над ними, что ты не решился ни на что другое, кроме как попытаться убить меня и тем самым защитив их. От чего? От меня? Или тебе нужна была моя сила, чтобы сразится с семьей… И ты бы все равно не выжил, а ныне осталась жива только я. И кроме меня у них больше никого нет. Ты этого хотел, не так ли?.. Мысли плавили её голову, помутившуюся от неразборчивого бреда и страданий. Она еще не видела правду, которая двумя черными тенями встала позади мальчишек, смотря на её терзания, смотря на те последние холодные вспышки между двумя телами, одно из которых полностью лишилось не только жизни, но и украденной силы, что медленным потоком вновь возвращалась в другое тело, выжигая свои проклятые способности еще сильнее, едва ли не окутывая болью каждую клетку внутри горящей в тихой агонии плоти. — Наконец-то этот пёс умер, — тихо сказал одна из теней, пока другая лишь слабо улыбнулась. — На этой и был расчет. Без него у неё больше не будет этих «привязанностей». Этот чертов вредитель вскружил ей голову словами о том, что монстр не она, а мы, что она может быть выше своей истинной природы. А в чем её природа состоит? Никогда и никто не сможет её полюбить, потому что будут боятся, а если будут боятся, то станут подчинятся, и это то что нужно растущему оружию. — Оружию? Но ведь она человек, как и Карамазов… — Карамазов был влюбчивым глупцом. Не дай мы ему знать, что станет с его милыми братишками, он бы подговорил её бежать, поскольку только она могла выступить против семьи, с её то способностями. Но, знаешь, дать Диме понять, что его убьют руками единственного «друга» было гораздо проще, чем просто закрыть на всё это глаза. Я и подумать не мог, что он воспользуется моей подсказкой о том, как забрать её силу себе, и как прожить с этим ужасом хотя бы до окончания боя. — Тут уместней сказать «выжить». Он вырыл себе могилу в тот момент, когда забрал эту силу себе, он бы долго не смог с ней прожить, это явный путь на тот свет. Поэтому он не мог позволить себе её убить, потому что и сам бы неизбежно умер, и тогда его братьям пришел бы конец. Постой, так это ты сказал ему о способе получения силы? — Ну да. Она могла открыться только тому, кого любит, либо же тому, кого хотела бы спасти. Брешь в её способности одна — слишком сильная любовь к субъекту сожаления. И её милосердие завело её вот сюда, и Дмитрий теперь мертв, а она… Я всё же заставлю её покончить и с этими двумя, от них нет смысла. Они так слабы, не чета способностям своего брата. — Слушай, если так высоко его ценил, почему не убил этих щенков сразу? — Глупец! Если бы я их убил, он бы восстал против нас, и как ты думаешь, кто бы первый встал в его защиту? Её я терять не намерен, на других же мне плевать. Я избавлюсь от любой угрозы, лишь бы сохранить моё бесценное дитя. Смотри, уже начинается… Две пары поблескивающих в темноте глаз повернули свои взгляды на то оглушающее затишье, с которым прекратился и поток слез и неразборчивые крики. От тела эспера начали исходить черные зловония, что будто чернильными змеями постепенно покрывали грудь и кожу вокруг глаз. От её тела начали отслаиваться черные ленты, что буквально плавали в воздухе, закрывая оба тела в своеобразную сферу из тьмы мрака и кошмара, в который погружалась еще живая душа. — Она… — Решила умереть вместе с ним. — И ты так просто будешь на это смотреть?! Тихий смешок язвительно отбился в другом сознании. — Она не умрет, не позволю. Но пусть страдает, и страдает сильнее. Чем больше в ней этой боли, тем сильнее её способность станет. А когда бесконечные потери вытравят из неё эту боль, когда больше некого будет любить и некому будет любить её… только тогда я оставлю её в покое, потому что лишь человек, которому есть что защищать всегда проиграет. Наследник семьи не должен думать ни о чем другом кроме как о сохранности и увеличении своей власти, и её утверждении другим. — Если она станет бездушным монстром, даже ты не сможешь её остановить. Как думаешь, чья голова первой сорвется с плеч? Ты вводишь её в безумие, но хватит ли тебе сил вывести её оттуда?.. Тень не ответила, мрачно нахмурившись. Он было хотел ударить, или сказать что-то важное, совсем забыв о том, что двое детей почти валяясь в их ногах всё это слышали, вернее слышал только ребенок со светлыми, отливающими цветом пшеничных колосьев волосами, который дрожал и плакал не меньше, чем потерявший на его руках сознание родной брат, что от увиденного не смог оставаться в сознании. — Даяна! — крики за их спиной вынудил оглянутся только ребенка. Две тени так и продолжили молчаливо стоять на месте, явно игнорируя и проскочившего между ними человека, и его отчаянный крик. — Не делай этого, не делай! Молодой парень, еще совсем подросток срывая голос бежал вперед, видя, как черная сфера почти закрыла собой два тела, одно из которых неподвижно лежало, а другое устремило взгляд куда-то к потолку. Он сначала не понял, почему Карамазов лежит под ней, но когда метнул взгляд на детей, а затем и на тени, то едва ли устоял на ногах. «Вы его все же убили, — шокировано подытожил он, чувствуя необратимые последствия нынешней ночи. — И как? Её руками…» Бросаясь вперед, он на одном рывке буквально впечатался ладонями в сферу, цепенея от ужаса и той жуткой ауры, что исходила от источника этой ужасающей темноты. — Даяна, Даяна! — стуча по твердой, словно алмаз, чёрной стене, парень пытался пробиться внутрь. — Пожалуйста, посмотри на меня, посмотри на меня! Он так кричал, что почти сорвал голос, а руки, которыми он бил по черной стене, разбивались в кровь, и что было для него ужасней, что эта кровь сразу же впитывалась в сферу. Повернувшийся на него почти слепой взгляд кажется и узнал, и не узнал его. — Джакомо, — дрожащими губами прошептала Даяна, кажется впервые осознавая, что делает. — Хотя бы ты… спаси меня… Черная лента закрыла последний прозрачный участок сферы ровно в тот момент, когда их взгляды встретились. Джакомо застыл, слезы брызнули с его глаз. Он метнулся взглядом по окровавленному полу, видя и сломленную балку, и лежащий поблизости окровавленный меч. Два меча. Это была катана и русская шашка, в которой был сломлен кончик. Схватив катану и замахнувшись на сферу он всадил острие глубоко внутрь, наперед зная, что пробьет даже эту сферу. Она и правда разбилась, рассыпавшись черной поблескивающей пылью, но внутри уже никого не было, пол был пуст. Джакомо упал на колени, выпуская из рук оружие. — Нет!!! — со всей силы закричал он, хватаясь руками за обезумевшую от кошмара голову. Согнувшись пополам он наклонил свою голову так низко к бедрам, что почти касался их лицом, чувствуя, как трещит позвоночник, как льется ушами кровь. — Не покидай меня, не покидай… Хрипы перешли на шёпот, а тот с вою очередь на беззвучный одинокий призыв. Подняв глаза на кровавое месиво, Джакомо несколько раз моргнул, прежде чем понял, что его глаза полностью потемнели от крови, убивая тот теплый светло-зеленый оттенок, что до этого сиял в радужке полуослепнных глаз.

***

Месяцами ранее от уже известных событий Внутри шипами разрасталось чувство неимоверной пустоты, всепоглощающей пустоты, которая пожирает саму темноту, и ей всё мало, всё мало… Какие песни станет распевать несчастный человек, чья любовь глупа и одновременно безжалостна. Кого она пощадит? Она даже себя убивает… «Два тела нашли почти через три дня. Целых три дня, потраченные на поиски двух увядших цветков, один из которых склонил свою голову трагической смерти, а другой… трагической любви. Тела нашил лишь через три дня, лежащими вместе, но не соприкасающимися…» — Смотрите, смотрите, этот ребенок жив! — будто откликами в своей голове, вспоминал Джакомо слова нашедших её людей. — Эта девочка жива, она дышит! Очень дорогой ценой ей тогда досталась жизнь, так думал Джакомо, и был прав. Настолько прав, что сам же и ужасался своей правде. Он почти сразу всё понял. Карамазов просто не мог предать её без оправдывающей его поступок причины, а она была, но не совсем касалась братьев как таковых. Его просто запугали, ему не оставили выбора. Ему открыто предъявили, что убьют мальчиков, дабы они не были помехой в их общих с Даяной убийствах. «Если подумать, ей тогда было всего пятнадцать… всего пятнадцать лет. Слишком много для незнания, слишком мало для пережитой боли…» Карамазов не предавал её. С самого начала его решение вступить с ней в бой было его личным путем к смерти, и если он хотел быть убитым, то только от её руки. Джакомо долгое время не мог понять, как тот узнал о способе, что Дмитрий использовал, дабы украсть силу эсперской сущности. Дошло даже до того, что он стал подозревать не только приближенных, но и себя. Этот способ, способ извлечения силы, мог быть узнанным Карамазовым лишь одним путем — через главу семьи. И вскоре Джакомо дали понять, что так оно и было. Весь тот кошмар, через которые прошли те двое был заранее спланирован, и ни один участник трагедии даже не подозревал об этом. Их просто уничтожили, физически и морально. В живых остался тот, в ком была большая необходимость. Ей оказалась Даяна. «Когда мы нашли её она едва дышала, а тело Дмитрия уже начало гнить. Запах зловония был так ужасен, что слепил глаза, но какой ужас я испытал лишь завидев, что через рану на его руке пробилась головка цветка, что едва заметно распустился. А в волосах Даяны путалась трава и опавшие листья. Эта картина напомнила мне истории о возлюбленных, что покончили с собой. Так жестоко… После его смерти ей больше некого было любить так сильно, и некому было доверять. И она тоже знала правду, почему Дима так поступил, но уже гораздо позже разобравшись во всем поняла, кто именно стоял за всей этой трагедией. Правящая семья… которую мы оба жаждем убить, и которая, глумясь, так долго убивает нас…» Парень медленно открыл глаза. Его сознание потревожило участившееся сердцебиение, что неприятными толчками будто обхватывало его легкие, врезаясь набатом куда-то в солнечное сплетение. «Если так подумать, то наша жизнь была дерьмом изначально. Наше появление не планировалось, что само по себе дерьмо, и родились мы в таком же дерьме, дышали дерьмом… звери, в обличиях людей — вот наше дерьмо. И мы вынужденно в нём существуем. Уж лучше умереть, или убить их всех. Но всех не перебьешь, а монстром стать успеешь. Я прав, Ди?..» Вслух он её никогда так не называл, это была привелегия Карамазова, который первый ласково уменьшил звучание её имени, из-за чего она чувствовала себя несколько беспомощно, ведь кто устоит против той мягкости и нежности, с которой тебя привлекают к себе чужие слова и поступки, особенно когда они искренние, когда они честные… За такое отношение можно и жизнь отдать. Чужую, конечно. Джакомо полностью открыл глаза. Его руки онемели, ног он почти не чувствовал. Две тонкие трубки, воткнутые в его нос, подключенные к аппарату искусственной вентиляции легких понемногу начали вызывать у него большее беспокойство, ведь он понемногу начинал дышать самостоятельно. Он очень любил это коматозное состояние, которое ему мог подарить только этот, как он любил называть, медицинский гроб, в котором он находился, или как он еще назывался, капсула сохранения. По размеру капсула опережала его рост где-то на пятнадцать сантиметров, имела глубину двух сложенных друг на друге тел, внутри полностью заполнена водой с легким подогревом. Но сейчас большинство жидкости успело испарится, поэтому Джакомо, только открыв глаза не почувствовал жжение на глазном яблоке. Внутри капсулы не было темно, она подсвечивалась мягким голубоватым светом. Даже во время качки это не доставляло хлопот, капсула не двигалась и не имела шанса перевернутся, поскольку снаружи была достаточно закреплена. Парень пошевелил пальцами, едва сгибая руку в локте и потянулся указательным к кнопкам на крышке. Свет внутри мгновенно погас, взамен чего крышка капсулы сначала немного поднялась вверх и потом же под прямым углом отъехала в сторону впуская внутрь тяжелый пыльный воздух. — Черт, — едва слышно прошипел он, потирая запястья, — какая же тут вонь. Хочу обратно в кому… Он преклонился через бортик, вываливая свое тело наружу, чувствуя невообразимый холод и боль в легких. «Мы плыли гораздо дольше, чем рассчитывали, — исходя из состояния своего тела, Джакомо сделал вывод, что в капсуле они провели больше четырех дней. — Точно, сейчас же время штормов. Эта посудина должна была справится хотя бы за неделю…» Зная, что владельцы корабля заведуют контрабандой, и, скорее всего, вовлеклись в очередную «перестрелку», он уже винил себя за то, что они предпочли именно этот вид транспорта, но выбора не было. Им нужно было восстановится. — Особенно тебе, — подползая к другой капсуле, Джакомо, тяжело дыша начал набирать на боку грома какие-то цифры. Это было ручное прерывание «сна», поскольку другая капсула так и не открылась. А это значило… Крышка отошла в сторону. Парень сглотнул, цепляясь руками за бортик, заглядывая внутрь. Так и есть: жидкости испарилось мало, всё тело по-прежнему было под водой. В отличие от него, у другого эспера к дыхательным путям были подключены не трубки, а всего лишь кислородная маска, закрывающая губы и нос, плотно примыкая к коже. Как и он сам, её тело тоже было без одежды, но в отличие от него к телу были присоединены множество игл, а к вискам зажаты специальные магниты, что снижали мозговую активность, не давая человеку долгое время выбраться из искусственного сна. — Даяна… — тихо позвал Джакомо, приподнимая её за плечи. — Всё, пора просыпаться. Ты должна проснутся. Он аккуратно начал вытягивать иглы из рук, ног и боков грудной клетки, медленно снял маску и убрал магниты с висков. Её рука непроизвольно дернулась, ударив по жидкости, отчего девушка испуганно открыла глаза, сразу же начав рвано и быстро дышать, буквально задыхаясь той пылью, что была снаружи. — Тихо, тихо, я здесь, — устало повторял Джакомо, чувствуя еще не отпустившее его бессилие, и потянул тело на себя, вытаскивая его из капсулы. Пол под ними был холодным и влажным, они тряслись от холода, прижимаясь друг к другу. Даяна перекинула руку через его плечо, всматриваясь еще слепыми глазами в окружающую их темноту, постепенно разбирая силуэты стоящих друг на друге ящиков и железных стен. Она не видела парня, но узнавала его по голосу и знакомому ей запаху. — Всё хорошо? — Вполне, — прохрипела она, сразу же оттолкнувшись и отрыгивая воду. — Наглоталась поди… — Я тоже, — с легкой улыбкой проговорил он, хрустнув суставами на пальцах. — Знаешь, от меня воняет. Хочу принять горячую ванну. — Это будет первое, что я сделаю, когда мы спустимся на континент. — Пойдешь в купальни? — Еще не решила… — Давай тогда одеваться? — Давай… Этот легкий непринужденный разговор вывел их из «комы» гораздо лучше, чем если бы они просто молча бродили по своим «апартаментам», что были грузовым отсеком в самом днище корабля. — Как тебе поездка? — спросил Джакомо, вытирая полотенцем свои руки и грудь. — Хорошо поспала? Видела сны? — Мне хватает и кошмаров снаружи, а не внутри себя, — вяло ответила девушка, уже застегивая на себе рубашку. — Ты мог бы быстрее вытереться? Я хочу посмотреть, насколько близко мы прибыли… Он не ответил, не спеша отвести взгляд. — Что? — Вытри мне волосы, — тихо попросил он, протягивая ей полотенце. — Как в детстве, помнишь? — Такое забудешь, — улыбнувшись шире, Даяна, казалось, растеряла всю свою усталость. — Давай сюда. — А ты? — Мои волосы высушит морской бриз. — Но ведь на дворе уже не лето. — Неужели? Как же я ненавижу осень. — Всё еще? — Всегда. — Хорошо. Только коснувшись к его волосам, Даяна почувствовала, как все еще сильно дрожит его тело. В отсеке и правда было холодно, и Джакомо никак не мог взять на ум тот факт, что эсперу было как бы все равно, и холод её совсем не беспокоил. — Преданность, верность… так несовместимы с любовью в нашем мире, вернее тем, что этой самой любовью называют, — тихо шептала Даяна, отложив влажное полотенце и мягко расчесывая отливающие белым золотом волосы Джакомо. — Ты любишь кого-то так сильно, что готов уничтожить себя лишь Во Имя, а не вопреки… Любить кого-то так страшно, не находишь? — Если ты говоришь о любви, — начал парень, немного нахмурившись, — значит тебя что-то действительно беспокоит. Я прав? — Извини, — тепло улыбнувшись, девушка смягчила свой взгляд, — я всегда боюсь, мне всегда страшно. Но окружающему меня миру не нужно этого знать. У тебя есть мечты? — У меня только одна мечта — оплатить все свои долги, наконец-то надеть хоть какие-то штаны и привести свои волосы в порядок. Корабль качает слишком сильно, мне почему-то не хочется выходить. Я вообще не хотел сюда ехать, и ты как бы тоже. Почему нас почти принудили это сделать? — Ладно, закончим с этим, — тяжело выдохнув, эспер отвела свой взгляд и отложила гребень, — давай все же выйдем на палубу? Хочу почувствовать, как лица касается морской бриз. — А леща по своей хитрой морде не хочешь получить? — оскалился Джакомо, на что Даяна в удивлении подняла на него свой взгляд. — Мне тяжело было тебя вынимать, ты слишком тяжелая. Сядь на диету! Девушка в легком изнеможении склонила голову, понимая, что кому-то нужно позлится и попричитать, чтобы прийти в равновесие. — Тебя только тяжесть моего тела смутила, или что-то еще? — подмигнув, эспер впервые широко улыбнулась. — Да что ты, серьезно? Кончай со своей дурью. — Ну прости, что из меня немного текло и это попало на тебя. — Вот и вытеки отсюда, извращенка. — Да брось, на мне же было нижнее белье, грудь как обычно закрывал полоска ткани. Это ты был полностью обнажен, что меня, к слову, совсем не смущает. — Еще бы тебя это смутило, ты же испорченная до мозга костей девка! В прошлый раз, когда я в кабине своей лежал, и ты проснулась раньше меня… — Да брось, я просто сыграла с портовыми мальчишками в покер. — И раздела их всех до трусов! — Они сами виноваты, что не умеют играть, а я — поддаваться. Зато тебе тогда не нужно было придираться к одежде, я принесла тебе десять комплектов. — Ага, десять провонявших потом и соленой рыбой комплектов поношенного старья. — Знаешь, выигранные мною деньги тоже воняли, но их ты почему-то взял. — Ну это логично. — Тогда не придирайся, бери, что дают, и заткнись уже наконец. Вечно ноешь, задолбал уже гундеть. — Что ты сказала?! Джакомо зарычал, попытавшись ухватить её сзади, но исходя из ранних реакций девушки, она уже явно давно наловчилась миновать этот захват. Джакомо был непреклонен: пока она бежала к большой железной двери, успел в две секунды встать, еще в пять одеться, а последние три потратил, чтобы хоть как-то накинуть на себя рубашку, пропустив руки в белые рукава. — Стой! — закричал он, когда буквально за мгновение до того, как он успел её коснутся, она повернула тяжелый рычаг, с довольно мерзким скрипом потянув на себя дверь. — Зараза. Коридоры были узкие, провонявшие коррозией и химическими маслами. Труби над их головами имели бреши и постоянно шипели, будто через них все время проходил пар. Перескочив через поставленные у поворота ящики, эспер взобралась на лестницу, в три шага минув десять высоких ступенек и, чувствуя за собой тяжёлое дыхание, резко повернулась и сложила указательный и средний палец клинком. — Эй, давай без этих эсперских штучек, окей? — чуть задыхаясь, прошипел Джакомо. — Я ведь тоже могу применить их… — И что ты сделаешь? — кривляясь, девушка чуть отвела руку. — Мои зеркальные стены непроходимы, ты знаешь это лучше, чем кто-либо. — Я думал, мы честно играем. — Не в этой жизни. Он нахмурился и это начало веселить её еще больше. Это делало её неподдельно счастливой, особенно в такие редкие и легкие для них моменты подобных игр. Каждый из них вспоминал о тех днях детства, когда им не нужно было быть взрослее, или быть сильными эсперами. И, как и тогда, каждую минуту подобного забвения они использовали для того, чтобы немного побыть детьми… — Попалась! — успев перехватить её руку до того, как она успела полностью отвести её, Джакомо наклонился вперед, щелкнув челюстью прямо перед её носом, на что она дернулась назад, широко открыв глаза. — Бабуль, чего это у тебя такие зубы большие? — дразня его еще больше, Даяна высунула кончик языка, облизав губы. — Чтобы губешки твои прокусить, внученька, — хитро оскалившись, ответил Джакомо. — Нет, ну серьезно, дай хоть рубашку застегнуть, простыну же. Девушка не ответила, задержав немного расфокусированный взгляд на его поблескивающих в тусклом освещении зеленоватых глазах. «В детстве мы дружили так каждый день, — думала она, не сводя с него своих глаз. — А потом нам сказали кто мы и что должны делать. И, хоть бежать предложил ты, первой, кто за это заплатил, была я…» — Джакомо, — быстро проговорив его имя, Даяна опустила свои руки, зажатые его ладонями. — Ты чувствуешь? — Качку? — чуть склонив на бок голову, спросил парень. Эспер лишь улыбнулась. Её руки спрятались за спину и пальцы вновь обхватили рычаг. — Это… — тихо прошептала она, открыв дверь наружу. Та резко отошла в сторону, точно подхваченная безумным порывом ветра, и Джакомо, не отнимая глаз от девушки, даже не сошел с места. За спиной Даяны была настоящая темно-серая буря, её волосы сразу же поднялись вверх, царапая кончиками прядей лицо и глаза. Ветер был настолько сильным, что разбивал сами капли дождя на десятки крошечных брызгов, что уже касались её кожи. За спиной Даяны словно на холсте во всей красе раскрывалась настоящая водная стихия, и бушующий океан, потревоженный сильными штормами забрасывал свои волны так высоко, будто пытался коснутся неба, что было чернее квадрата Малевича. — Океан, Джакомо, — выйдя за дверь и сразу же хватаясь руками за бортики, Даяна закрыла глаза, подставляя лицо ужасающей стихии. — Это океан так не желает пропускать нас. Он противится, потому что не хочет быть виноватым в том, что пускает на берег таких жестоких и беспощадных людей, как мы. Видишь, как серые тучи извиваются в черном небе? Если море не победит нас, то небеса скрутят потоки ветра в воронку и похоронят нас в ней вместе с этим кораблем. Такая смерть куда приятней, чем быть лишь тем, кто убивает. Нам нужны шторма, Джакомо. Буря вырвет нас из прошлой жизни и выбросит на новые берега. Мы будем очень счастливы, когда наконец забудем кто мы есть… нет, какими нас сделали. Она распахнула губы, поглощая в себя дождь и ветер, а затем, обернувшись на парня подала ему свою руку. Тот, немного медля, все же взял её, и хоть опасность быть в буквальном смысле «смытым» за борт была высока, но лишь только коснувшись её кожи эспер уже был готов рисковать. Чего стоила долгая и тревожная жизнь в сравнении с этим коротким моментом, что напоминал дьявольский бал двух самых сильных, соперничающих друг с другом стихий. Океан проклял небеса за невозможность их коснутся, а само небо изливалось каплями дождя, как бы доказывая, что они все равно неразлучны… Даяна бежала вперед, часто спотыкаясь на скользкой палубе и все придерживалась одной рукой за перегородки, когда волны накрывали их с головой. Они бежали, выкрикивая что-то свое, каждый шептал океану свои мысли, как мог. Джакомо начал распевать какую-то веселую песню на немецком, и девушка, подхватив его вопли, тоже кричала, завывая в порывах ветра. — Мой голос дрожал, мой голос дрожал, крепким пивом алкоголь горло сжал, — пели они, крича во весь голос, — я люблю лишь тебя, я люблю лишь тебя, и душа моя так же пьяна. Я приду в твои сны, я приду в твои сны, целовать на песке след любви… Даяна громко расхохоталась, понимая значение слов, но Джакомо не останавливал себя: — Мой голос дрожал, мой голос дрожал, я хмелею на дне твоих глаз. Пусть бурлит моя кровь, с губ срывается стон, я влюбился в огонь твоих глаз… — Что такое, парень? — повернувшись к нему, и убрав прилипшую к лицу прядь волос, девушка пыталась отдышатся. — Почему именно эта песня? — Потому что это единственная приличная. В Германии есть две прекрасные вещи: порно и матерные песни. — Всё самое лучшее перечислил. Вновь обернувшись к океану, Даяна прищурилась, всматриваясь в черную даль. Она не знала насколько близко они к континенту, но чувствовала, что земля не так далеко, как могло бы казаться. Легкий дискомфорт коснулся её где-то глубоко в груди, и, приложив ладонь к сердцу, она сжала на груди пальцы, чуть царапая свою кожу. Легкая улыбка расплылась на её холодных влажных губах, веки слегка опустились. С их кончиков вовсю стекала вода, попадая в глаза, но ей было все равно. Этот момент, это мгновение, когда за бортом вовсю ведет свои пляски буря и шторм, молнии и гром, ветер и бесконечные волны. «Что случается, когда ветер и бриз встречаются?..» — Они сливаются в поцелуе, — тихо, очень тихо про себя прошептала эспер и, вовсю распахнув глаза молнией метнулась к самому концу корабля, куда они, собственно, и бежали. Схватившись дрожащими руками за стальную перегородку, она на одном выдохе начала кричать, поднимая голову к небу. Будто приветствуя что-то, будто чему-то пытаясь свою боль отдать. Волны поглощали её крики, дождь остужал лицо, а холодный ветер то и дело путался в её волосах, что душили её, плотным кольцом обхватив горло. Джакомо видел это, не смея прервать или вмешаться. Видел, и легкие слезы сами выступили у него на глазах. Последний раз она так кричала тогда, когда другая буря захватила в плен её душу, вырвав из неё половину человека. Он видел в этой сцене нечто настолько трагичное и одновременно романтичное, что сам удивлялся тому яркому контрасту между этими двумя предложениями. «Тебя любить действительно страшно, — думал он, не сводя с неё мягкий взгляд. — Никто не выдержит бурю, ведь она отдаст от себя всё, и это всё не сможет поглотить кто-то, кто всегда никто. Слишком много любви, целые океаны слёз. Никто не способен принять столько любви, никто не способен принять такую самоотверженную любовь. И океаны стали пустыней, а никто уже не полюбит песок. Прямо как ты. Редкие капли дождя — слезы в пустыне. А от тебя осталась лишь половина тебя, и уже никто не сможет спасти твою надежду. Потому что всех убили, всех у тебя забрали. Особенно его, которого убили твоими руками. Ненавижу… я ненавижу тебя, Карамазов. Эти щенки, что ты оставил на её душу, лишь каждый раз напоминают о том, как высока была цена их сохраненных жизней. Как я жалею, что тебя можно было убить лишь один раз…» Отведя взгляд, Джакомо и сам попытался что-то высмотреть в буре, но ничего не видел. Его глаза терялись в этом прекрасном кошмаре, и он больше не слышал криков. Он тоже боялся, но виду не подавал. Когда Даяна вернулась к нему, пригвоздив поникший взгляд к палубе, то остановилась в шаге от него, явно не решаясь подступить ближе. Джакомо видел, что её тоже душат сомнения в связи с грядущей высадкой, или же её мучило что-то другое, но свои мысли каждый держал при себе. — Дурочка, — тихо, но очень ободрительно прошептал он, перекладывая руку через её плечо и придвигая к себе, на что она ткнулась лбом к его ключицу, все так же низко держа голову. Джакомо дрожал от холода, но чувствовал новый прилив сил. Только буря способна вырвать изнутри все ядовитые цветы, только она способна выпотрошить тебя изнутри, оставив после себя пустоту с которой начинается новый путь, и новая жизнь…

***

Когда думаю о тебе, вспоминаю наше дыхание в сгоревших днях…

Где-то на дне сердца трепещет чувство ответственности. Внутри всё горит, внутри всё пылает подобно тому, как воспламеняются падающие от бессилия птицы, что слишком близко подобрались к Солнцу. — Больно? — Больно… — Тебе нужно это стерпеть, подожди еще немного. Мой взгляд так же размыт, как и собственные мысли. Я слышу, как подают тонкие звуки приборы и техника, чувствую, как нагреваются иглы в моих руках. Или это кровь бурлит, выжигая надежду взамен себя оставляя лишь боль… — Я слышала, как за соседней стенкой плакали дети, — повернув голову, я видела только спину, облаченную в белый халат. — Вы же обещали… обещали, что я больше никогда не увижу детей. — А ты их разве видишь? — темные прядки на мгновение отошли от очков при быстром повороте, но вновь закрыли почти всю часть лица, где были глаза. — Там просто двое мальчиков. Они зовут маму, потому что им очень страшно. — Мне тоже страшно, дядя, — мои руки раскинуты на пример креста, а ноги плотно сомкнуты, — вытащи из меня это, вытащи! Мне больно! Он не ответил, но стекла его очков сверкнули в темноте. Он, казалось, поджал губы, бумаги в его руках на мгновение дернулись, и пальцы сильнее сжали исписанные кривым почерком А4. — Вы обещали, что больше не будет детей… — в бессилии шепчу я, чувствуя, что через иглу в мое тело вливается что-то еще. — Успокойся и постарайся ровнее дышать. Этих тебе убивать не нужно будет, они… кое-кому принадлежат. Я всё же восхищен. Два года прошло с той ночи, а ты все еще не можешь забыть? Впрочем, это жестоко. Тебе было тринадцать как ни как… Мне нечего было ответить. Этот человек, дядя, помогающий семейному древу убивать меня каждый день, и каждый раз как-то по-особенному, изощренно, медленно, словно входящая игла в напряжённое от страха тело. Я так привыкла к иглам и разрядам, что, кажется, могу стерпеть всё. Когда они обнажили нервы на моей руке и пустили по ним ток, я хотела откусить себе язык от боли, но помещенный в мой рот своеобразный предохранитель не дал этого сделать. Деревяшка треснула под напором зубов, и сами зубы повредились, но… — Я детей убивала… — прошептала я, чувствуя жжение на глазном яблоке. — Дима их тоже убивал, и не только в ту ночь. — Дима сделал это, чтобы не дать мне страдать одной. — Дорогая, ты не права. Дима очень любит тебя, даже слишком. — Он мой друг, и я его друг. Таких юных убийц вам не найти, — я повернула к нему лицо, медленно моргнув несколько раз. — Берегите нас, дядя. — Само собой, — так же медленно ответил он, подходя ближе. Его пальцы метнулись к кнопкам на приборе, и в ту же секунду, как только аппаратура дала запуск, в голове прошёлся огнь такой силы, что сосуды сразу же лопнули на глазном яблоке, вынудив меня в который раз плакать кровью… — Даяна! Этот громкий оклик так сильно испугал её, что тело вздрогнуло сильнее, чем ожидалось. — Ди! — навалившись сзади, парень положил подбородок на чужое плечо. — Это что еще за мусор? — Это не мусор, — слегка нахмурившись, другая рука хлопнула его ладонью по лицу, вынуждая отодвинутся. — Это цветы, и очень красивые. — В полуразрушенной оранжереи этого не менее тухлого места ты умудрилась вырастить цветы?! — Ну да, а что такого? — Так семян же нет! — снова громко воскликнул он, чуть склонив голову. Её рука так и не отнялась от его лица. — Откуда тогда эти… эти?.. Напряженно выдохнув и убрав руку, она снова встретилась глазами с другим взглядом, излучающим неподдельное веселье. Карамазов и минуты свободной не проводил чтобы не развлечься, не побегать, не попытаться перелезть через торчащую на два метра в земле арматуру. Был диким и мягким, но в то же время агрессивным и холодным, словно лед. Его настроение было подобно изменчивой луне, что в отличие от солнца никогда не сохраняет единую форму. — Это же анемоны, — пытаясь улыбнутся, хотя это дается тяжело, Даяна дрожащими руками пыталась поднять упавшие на землю несколько лепестков. — Смотри, что ты наделал! — А, ну да, мой косяк, — отодвигаясь от неё и садясь на землю, Дима скрестил ноги, поджав губы. — Как там их называют? «Дочь ветров»? Очень символично. Даже от малейшего порыва ветра лепестки этого растения начинают трепетать, вот почему, когда я подлетел, они тоже улетели! Ура?! — Захлопнись! — дав хоть и недостаточно сильный, но довольно ощутимый подзатыльник, эспер сразу же нахмурилась сильнее, чувствуя раздражение. Он, однако, внимание на это не обратил, так же скривившись, но скорее от боли и раскаяния. — Тебе повезло, что их легко вырастить еще раз, корневищные виды отличаются своей неприхотливостью и легкостью в уходе. Будь это клубневые, за которыми глаз да глаз — ты был бы уже мертв, Карамазов. — Они похожи на мак, — взяв из её рук красного отлива цветок, Дима медленно и мягко начал рассматривать его, — маки… усеянные поля маков, с их чувственными тонкими лепестками. На языке цветов анемоны значат «хрупкость», верно? Дима улыбнулся, посмотрев на девушку. — Но есть еще и другое значение. — Правда? — Даяна не особо разбиралась в таких тонких вещах, а вот Диме, кажется, это было очень близко. Это сразу показалось странным, такие познания в языке цветов. Он, однако, мысль свою не продолжил, неожиданно замолчав. В её руках был целый букет анемон, она хотела собрать его в несколько ваз и поставить в своей комнате, которую и комнатой то и не назовешь. Просто подсвеченный лампадками и керосинками угол с полуразрушенной старой одиночной кроватью, что подпирала угол. Когда после очередных экзекуций телам нужно было в прямом смысле остыть, детей относили в подвал, где за сломленными решетками были эти кровати. В подвале было очень сыро и холодно, солнечный свет не попадал туда никогда, а крысы, бывало, иногда шастали в ногах. Хотя дом был на опушке леса, так что скорее всего это были полевые мыши. Когда Дима взял её за руку и с легким, но очень мягким произношением позвал девушку по имени, так ласково и одновременно грустно прозвучало в его голосе «Ди…» что не оставалось ничего другого, кроме как подчинится. — Я не знаю, почему я так люблю цветы, — этот едва слышный шёпот пробивал бреши в темноте её сознания. — Я просто каждый раз чувствую боль, очень сильную боль, когда, собирая их, прижимаю цветы к груди. Словно я для кого-то должна их собрать, но этот кто-то не придет. И цветы падают с рук, и я вместе с ними… Такое впечатление, словно падает кто-то еще, но я никак не могу вспомнить лицо этого размытого силуэта. Будто человек, что бежит ко мне, и одновременно убегает. Я что, схожу с ума?.. — Снова провалы в памяти? — мягко окликнув её, Дима с осторожностью погладил девушку по голове. — Я знаю, что это из-за тех инъекций, что тебе вводят. Ты ведь так и не вспомнила тот период своей жизни? — Ты о том, когда мне было десять? — подняв на него уставший взгляд, Даяна грустно улыбнулась. — Такое ощущение, что кто-то нарочно блокирует любую мою попытку вспомнить что-то о том времени. Я даже не помню, что было дальше, вплоть до двенадцати лет. Просто не помню, словно меня в том куске времени не было вовсе. Наверняка её испуганный и в то же время отчаянный взгляд вынудил его посмотреть на эспера серьезней. Он видел, что она плакала, потому что в той ситуации не оставалось ничего другого, кроме как прячась от всех тихо плакать. Закусывать губы от боли, давить пальцами на лицо, часто задевая кожу ногтями, утопать в собственной беспомощности, когда запястья сжимают ремни. — Я знаю твою боль, — под впечатляюще большой луной, тихо говорил Дима. — Я, как и ты, столкнулся со смертью так рано… причем чужой, не своей. И я тоже понимаю, каково это, проходить через все это. Но, знаешь, если бы тебя так не мучили, если бы ты не несла на себе такую тяжелую ношу ответственности, если эти нелюди так сильно бы не нуждались в тебе… Если бы тот, кого ты зовешь отцом, не подтолкнул тебя к тому детоубийству… — Они отняли у меня его, — уже давно лежа на холодной траве, эспер так и не отнимала глаза от темного неба с большой луной. — Если бы у меня не отняли его… которого вынудили разделить со мной эти страдания, которого на медицинском столе пытали даже сильнее, чем меня… И если бы он не был так слаб, что я кинулась его защищать, имея при себе лишь сломленные руки, убегая в ту ночь среди возвышающихся деревьев, среди темноты, среди кошмара и мрака. И что он, такой же ребенок, как и я… и они убили его, заколов ножами, убили, чтобы уничтожить меня. Я не успела, я просто не успела к нему добежать, а когда наконец увидела его… Ты когда-нибудь смотрел в глаза человека, который дорог тебе, который умирает у тебя на руках, потому что был кому-то чем-то непригоден. Его просто списали, как списали бы и меня, если бы я упорно… упорно не умирала, хоть и не по своей воле держа дыхание в собственных легких. Дима, я… чувствую себя чудовищем, чувствую себя в клетке из острых шипов. Даяна закрыла глаза, чувствуя стекающие с уголков слезы. Воспоминания, воспоминания… Резкие и дерганные шаги, боль от попавшей в порезы пыли, боль от сломленных костей, что почти торчали наружу. В ту ночь луны совсем не было видно, небо чернело, будто кто-то вылил на него чернила. Пальцы, что прижимали рану на плече, и кровь, что стекала с раны на виске. Глаза так или иначе почти ничего не видели, даже если бы вокруг был свет. Она бежала на крик, она бежала, потому что ей сказали, куда его увели. И хотела защитить, хотела хотя бы умолять оставить ему жизнь, этому ребенку, такому же, как она. Ей было всего тринадцать, как и ему. Но ночь более никого не оставила невинным, несмотря на всю ту боль, которая чёрной тенью шла за ней от самого начала жизни… — Я помню, как он кричал, — тихо продолжала Даяна, хотя из-за того, что она перешла на шёпот, Дима просто следил за движением её губ, дабы понять слова. — Так громко, так долго он звал меня по имени. Не упоминал ни бога, ни отца. Только меня, потому что… ему было так страшно. Я жалею, что мои руки были так беспомощны в ту ночь, что мои ноги, изрезанные и исцарапанные не могли бежать быстрее. А когда я нашла его… Знаешь, на его теле не было живого места, они не тронули только лицо, пораженное ужасом и отчаянием лицо, глаза которого были открыты, он еще дышал. А умер уже у меня на руках. Дима тоже помнил тот день. К сожалению, он тогда тоже не мог ничего не сделать. Он был на год старше самой Даяны, а в блоке из самых старших детей было лишь их четверо. Была Даяна и еще трое мальчиков, одним из которых был Карамазов. Но в отличие от других над ним не ставили опыты, не протыкали тело иглами, потому что с самой ранней юности Карамазов уже убивал, и находился в этом месте, потому что его продали сюда, и только здесь он мог получить защиту. А Даяна… она принадлежала этой властвующей семье, будучи одной из наследников, и вынуждена была принять свою судьбу. На момент вступления Карамазова в ряди личных убийц, их семейное древо насчитывало всего пятеро человек, остальные были лишь приближенными. Карамазов видел, что эта всегда бледная девочка почти никуда и никогда не выходила, будучи почти всегда запертой. Если же её выводили, то только в палаты интенсивного контроля и распределения новых инъекций. Что делали с девушкой Карамазов не знал, и не хотел знать, потому что подобные экзекуции проводили и над другими детьми. Среди них был тот самый мальчик, который ближе всех был именно к Даяне, разделяя её страдания сильнее всех. Их клали вместе, обоим одновременно затыкали рот и пропускали ток через их тела. А когда сердцебиение учащалось до такой степени, что сердце могло разорваться, опускали рычаг и делали инъекции. Однажды Карамазов услышал что-то о слиянии эсперских способностей, об извлечении одной силы в целях пересадить её в другое тело. Очевидно в какой-то момент тот мальчик просто стал непригоден, и… его списали, как и всех остальных. На момент его убийства Даяне было тринадцать. На момент убийства ею детей скрытого в лесу приюта, Даяне тоже было тринадцать. И когда сама Даяна, лишившись разума впервые попыталась свести счеты с жизнью, ей тоже было тринадцать. — Я так хочу покинуть это место, — шептала она, не открывая глаза. — Так хочу исчезнуть, так хочу дабы исчезло все меня окружающее. Умереть бы, чтобы больше не странствовать в этом аду. — Бедняжка, — гладя её по лицу, Карамазов грустно улыбался, — Бог знает, что люди грешат, грешили и будут грешить. Прощать их за это… смешно. — Что ты хочешь этим сказать? — Я о том, — лежа на боку, и смотря на неё лишь правым глазом, Дима изогнул губы в странной улыбке, — что Богу к нам нет никакого дела. Этот мир, что похож на театр, а люди — на безвольных кукол в чьих-то руках. Единственное изощрение, на которое был способен Бог, так это дать этим куклам возможность чувствовать боль. Пока рука судьбы ведет тебя по жизни, ты падаешь и поднимаешься, падаешь и поднимаешься… убиваешь и умираешь сам. И так день за днем, день за днем… Это не кончится никогда. — А когда это началось? — распахнув глаза, Даяна сошлась с ним взглядом. — Когда нас подвесили на эти нити, Дима? — Вероятно, когда жизнь рождения дала нам отсчет времени. — И почему же она не избавляется от таких чудовищ, как мы? Дима молчал, погрузившись в раздумья. — Ну, — начал он, закрывая веки, — видимо богу не слишком весело смотреть на счастливых людей. Поэтому он создал таких как мы, кто облачает день в ночь, сладость превращает в соль, а чувства — в невообразимое одиночество… Они лежали, укутанные лишь холодом ночи и светом огромной луны, что не давала им спать. Они лежали, смотря друг на друга, иногда касаясь пальцами лиц друг друга, убеждаясь, что все еще живы. Они лежали, чувствуя немыслимую скорбь и одиночество, и плакали, не имея сил погрузится в сон. Оба страдали бессонницей, оба по несколько суток не спали вообще. Но просто лежать, облачив тело в недвижимость, чувствуя лишь ток крови под кожей, лишь движение мыслей где-то по ту сторону век. И Даяна верила, что пока жив этот человек, еще чувствовать жизнь способна она сама. — Мы с тобой так похожи, — говорила она, приглушая свой голос, — ты как родственная душа моя. Ты рядом, и твоим мысли так же близки ко мне. Ты… видишь меня через кожу и плоть. Я тебя никогда не оставлю, и убью за тебя, если потребуется. А ты… ты останешься со мной, пока я еще жива?.. Дима улыбался, видя, как луна отражается в её сверкающих в темноте глазах, что цветов своим были похожи на темнейшие оттенки листьев плакучих ив. Он смотрел и не мог отвести взгляда, насколько прекрасно было это лицо, насколько мягок был этот голос и насколько сильно дрожало её тело. Кажется, что от холода, но холода внутри. «Да, я действительно тебя люблю, — думала Даяна, пока Дима молча смотрел на неё, не решаясь что-то сказать. — Мой первый и единственный… самый близкий друг…» Карамазов просто держал её руки в своих, пока они лежали, словно в белый шелк кутаясь лишь в призрачный свет старой луны. Среди влажной от росы травы, среди легкого запаха полевых цветов, среди оттенка молодой листвы, среди шума покачивающихся на ветру ветвей… Это было похоже на то, словно встретились два одиночества. Но одиночество Даяны было так сильно и так болезненно, что Дима не мог стать спутником её жизни так, как она, возможно, бы того хотела. Дима, в отличие от неё, тогда еще не был ничего лишен, потому что ничего не имел изначально. Он родился и некоторое время рос среди крови и теряющегося влияния своей семьи, рос уже наперёд зная, что кроме как убийцей и хищником ему уже никем не быть. Он принял свою судьбу волка-одиночки, принял даже тот факт, что его отдали другой семье, чтобы выплатить долг. И он жил, продолжая дышать, потому что не видел смысла в самоубийстве, как и в побеге. Просто жил, чтобы хоть что-то чувствовать. А когда встретил её, то понял, что существует в мире боль такая, которая разбивает не только свое, но и чужие сердца. И Дима понял, что эту жизнь, бьющуюся под бледной тонкой кожей он должен защищать и хотя бы немного дать свободней дышать. Он и Даяна стали неразлучны найдя друг в друге отражающую себе боль. Это Дима первое время убивал за неё, это он выносил её, полуживую, из палаты, это он, увидев, что в её комнате лежит оружие научил её пользоваться мечом, поскольку сам владел шашкой. И это он помог ей расправится с детьми приюта в тот роковой день, когда ей было тринадцать. Он знал о её способности видеть мысли другого, знал, через что ей приходится проходить, когда чужие воспоминания вынуждают её терять рассудок от боли, как и знал то, что если его и убьют, то только её руками. Он понял это тогда, когда ему сказали, что у него есть братья, но в их жизни не заинтересован никто. А когда ему дали поручение убить этих детей, Дима всё для себя решил. Он не мог с ними сбежать, как и не мог спрягать — их нашли бы везде. Поэтому, понимая, на что он толкает свою первую и тоже единственную подругу, впервые не смог сдержать слез. «В будущем только она сможет быть настолько сильной, чтобы их защитить, — сквозь непрекращающиеся слезы, думал Дима. — Только её влияния хватит, чтобы их сберечь, чтобы они смогли вырасти, чтобы они стали мужчинами в конце концов, и познали хотя бы часть тех радостей, что скрывают от нас стены этого проклятого места. Только Даяна сможет их уберечь, потому что её любовь ко мне безгранична, и если я сделаю то, о чем так боюсь говорить, то… её чувство вины никогда не даст их в обиду, и они… будут жить. Она ведь так сильна, хоть и ранима настолько, что я, видя её слезы перерезал горло не одному доктору, что смел смеяться над ней. И меня били за это, топили в холодной воде, выжигали клеймо на спине и груди. Мне все равно, я выдержу все что угодно, любую боль. Она все равно не сравнится с её, и я никогда не узнаю той боли, что внутри неё…» — Даяна, — Дима тихо позвал её, и она открыла глаза. — Я… что бы не случилось, но я всегда буду любить тебя. Всегда. Её глаза чуть расширились, вновь луна отразилась в них словно на поверхности темного озера. Вот только луна не знала слез, а эти глаза знали. То, как посмотрела на него Даяна, вынудило Диму испытать такой приступ боли, что он даже престал дышать. В груди все свело колючей проволокой, сердце пропустило не один удар. — И я буду любить тебя, всегда, — улыбнувшись, ответила она, погладив его по лицу. — Даже если будет больно, неважно; если рядом будешь ты — я все стерплю. Потому что ты мой… друг, душа с таким же отливом синевы, как и твои глаза, хоть они и багровеют, когда ты превращаешься в чудовище. Ты так и не сказал мне… так и не сказал, какое второе значение у анемон, Дима… Веки эспера медленно опустились, и она закрыла глаза. Сон мягкой волной укрыл её от окружающего мира, точно так же, как чужие теплые пальцы пропустили через себя несколько мягких, отливающих темным каштаном прядок. Карамазов некоторое время смотрел на неё, чувствуя её дыхание на своих ключицах. Когда первая слеза высвободилась с уголков его глаз, прозрачная жидкость впитала в себя лунный свет, что сверкнул внутри крошечной капли, пока не растаял на его коже, растворившись где-то в области губ. Сердцу не прикажешь, и однажды Карамазов сделал свой выбор. Той же весной, еще до того, как апрель месяц закончил свой отсчет, именно Карамазов был тем, кто разбил сердце Даяны во второй раз, лишив её еще одной надежды, лишив её разума, на долгое время заключив в безумие. А когда всё закончилось, когда уже его сердце больше не билось, последней мыслью в теле умирающего эспера было единственное сожаление, ведь он лишь в последние мгновения вспомнил о том, что это был за день.

…с днем рождения, бедняжка, и… прости…

***

Ди… Волны одиночества уносят так глубоко, что постепенно даже мысли сдавливает жуткий холод. Ты почему зовешь меня так? Это ведь начало твоего имени, не моего. Где же можно было совершить такую ошибку… Мне нравится так сокращать твоё имя. Мы с тобой как двойка Д. Или двойная D. Здорово звучит, правда? Глубже и глубже, всё сильнее затягивает. На дне всегда было так темно?.. Глупости не говори. Ну и шутки у тебя. Это не шутки, мне правда нравится так тебя звать при встрече. Ты такая капризная, Даяна… Где-то в полуразрушенном уголке сердца сухими листьями еще жила надежда, что всё это не больше, чем сон, и стоит открыть глаза, как иллюзия исчезнет. Но глаза не открываются, их просто невозможно открыть. Всё было сном изначально. «Где же я ошиблась, Дима…» Утро было очень мрачным и пасмурным. Небо будто утопало в пепле, словно было местом огромного пожара, после которого осталась лишь выжженная земля, туман и запахи гари. Извивающиеся в этой серости грязные облака то и дело уплотнялись, напоминая, что буря еще не закончилась. Под утро шторм начал утихать, на поверхности воды то и дело были видны вырванные едва ли не с корнем водоросли, остатки разорванных сильными волнами медуз. Сейчас же слабые покачивания на поверхности водной глади служили таким же слабым напоминанием о том, что происходило ночью. Буря пыталась потопить корабль, пыталась утащить его на дно, пыталась не пустить его дальше, пыталась не дать ему достичь земли. Но сильное контрабандное судно выстояло, вводя на свою территорию не совсем обычных людей. Они ждали, когда наконец можно будет увидеть то, чему так препятствовала буря. — Ты же первый раз здесь, верно? Как и я? Подпирая железную стену рядом с дверью, что вела в капитанскую каюту, Даяна, закрыв глаза, прислушивалась только к одному монотонному звучанию — музыке. — Эй, слышишь меня? Я к тебе обращаюсь! — Не гневайся, хорошо? — лениво отозвалась девушка, медленно поднимая веки. — Видишь же, что делом занята. Джакомо фыркнул, продолжая стоять рядом с ней. Было где-то восемь утра, вокруг то и дело слышался неугомонный бег, громкие ругательства, шум каких-то механизмов. Двое эсперов, не скрываясь, почти свободно передвигались на корабле, изредка перекидываясь парой слов. Они были похожи на две черные тени, что, не торопясь, осматривали чужие владения. Это было грузовое судно. Достаточно старое, но хорошо отреставрированное. — Когда уже этот баклан выйдет, чтобы поговорить с нами? — гневно продолжал Джакомо, скрестив руки на груди. — Я устал, жутко хочу спать. — Что, почти неделя в коме тебя не удовлетворила? — снимая наушники, и пряча их куда-то в карман куртки, Даяна поднялась со своего места. — Эй, не сравнивай. Одно дело проводить ночи в теплой постели, и совсем другое, когда тебе в нос воткнуты пара трубок, и ты сутки напролет находишься в гребанной воде. — Ах да, точно, — улыбнувшись, Даяна прищурилась. — Ты же боишься воды даже больше, чем вида моей обнаженки, а то, что мы вынуждены залазить в эти капсулы почти без ничего, усугубляет ситуацию еще больше. — Заткнись! Да, я терпеть не могу воду и жутко её боюсь! До сих пор не пойму, как ты уговорила меня путешествовать по морю вместо того, чтобы совершить более безопасный перелет на самолете! Взгляд Даяны на мгновение завис на его распаленном и раздраженном лице, а затем, отвернувшись, она тихо сказала: — Знаешь же, что я не могу летать. Я не переношу… не переношу высоту. Боюсь… Джакомо чуть смягчился, чувствуя укол совести и нервно стал жевать нижнюю губу. Это была единственная её фобия, которую можно было бы назвать действительно непреодолимым её личностью страхом. — Ты ведь лет с десяти начала проявлять его, да? Этот страх, страх высоты… А вот я со своей фобией живу с рождения, мать его так! Я еще в утробе матери воды боялся, и когда чуть не утопился в луже, и когда чуть не захлебнулся в тазу! Что уже говорить про море, черт бы всё побрал! А вот ты… ты просто никчемна с этим своим страхом. Подумаешь, тебя один раз за шкирку схватили и пару секунд дали повисеть над обрывом, тоже мне трагедия… Он не успел договорить. Джакомо даже вскрикнул, низким голосом пробормотав что-то несвязное, пока видел перед собой искаженное гневом лицо и слышал четкий грудной рык, да так четко слышал, что почти улавливал его дрожь на своих губах. Зрачки зеленых глаз расплылись, укрывая в своей тьме их мягкий цвет, и теперь вместо теплого отлива мяты в этих глазах чувствовался яд цветов белладонны… — Да что ты знаешь об истинном страхе, Джакомо? — прошипела Даяна, держа его двумя руками за ворот одежды. — Что ты можешь знать об этом, избалованный щенок. Ты, которого никогда не душили верёвкой, которого не топили в ведрах с холодной водой, притащив туда за волосы, которого и правда не держали над пропастью, где под ногами плескался лишь чудовищный океан. Да, ты ничего не знаешь о страхе, когда тебя протыкает иглами дядя из собственной семьи. Но боюсь я не по этой причине. На боль, причиненную их руками, мне наплевать. Я боюсь, потому что каждый раз стоя на краю пропасти сталкиваюсь с ощущением, что один раз меня уже вот так убили. Потянули, утащив с собой, и полет довольно долгим был, и за доли секунды ты успеваешь ощутить не только как вся жизнь проносится перед глазами, но и как тело сковывает страх. И единственный кошмар состоит в том, что ты боишься только того, что так и умрешь с этим страхом, и после смерти иных ощущений уже больше не будет. — Тебя только отец так изводил, когда узнал об этой твоей слабости… — прохрипел парень, задыхаясь от цепкой хватки. — Больше никто не способен был. Я сказал лишнего, признаю. Прости… Зеленые глаза Даяны горели от чувства гнева, в то время как светлые глаза Джакомо с нарастающим сожалением не сводили с них взгляда. Даяна медленно отпустила его, поджав губы. То, что парень неосознанно перешел опасную границу, понимали двое, но кое-кто слишком поздно это осознал, успев причинить боль. — Тебе не следует так часто упоминать о чем-то таком, что тайнами связано со мной, — сказала она, бросив на него взгляд через плечо. — Я мертва, и мне нет к мирной жизни дела, однако я не хочу, чтобы события прошлого касались ситуации в нынешнем. Семья убила меня дважды: первый, когда отняла у меня возлюбленного, второй, когда вынудила своими руками убить собственного друга… Светлые глаза парня сверкнули в полумраке. Полусидя на полу, он вызывающе смотрел на неё, чувствуя нарастающую ненависть. — Возлюбленный? Только два раза? Ты часом ни о чем не забыла?! — валясь на полу, хрипел Джакомо. — А как же то, что сделали из-за тебя со мной! Забыла ту жизнь, что отняли у меня, вырвав комочек плоти из её тела, и что я из-за тебя всё потерял! Глаза девушки широко распахнулись, она сильно сжала зубы. — Закрой рот. Я отплатила тебе сполна за причиненную ими боль. Из нас двоих только ты до конца жизни останешься единственным, кто будет способен дать… потомство. Неожиданно она развела руки в стороны, едва ли не слезливо улыбаясь, скривив лицо от плохо скрытой боли. — Я что, малым пожертвовала, чтобы ты мне поверил? Неужели того, что мне никогда не иметь семью и детей для тебя мало? Неужели моих кровавых слез тебе недостаточно, чтобы ты видел, что до сих пор я проливаю кровь лишь из-за тебя, потому что только ты единственный у меня и остался! Всех, всех, кто был со мной, семья уничтожила. У меня просто не может быть надежды на что-то большее. И сейчас я больше чем уверена, что мы здесь только потому, что семейное древо хочет забрать у меня что-то еще, но я не знаю, что именно. Неужели тебя?.. Неужели им было мало того, что я падала перед ними на колени за тебя, прижимаясь лицом к земле, пока меня топтали ногами, вскрывали и зашивали снова, снова и снова, снова и снова черт подери! И тебе тоже мало, что меня выпотрошили изнутри, оставив при себе лишь осколки разбитой души и способность, которая только убивает, уничтожает, отнимает… Тебе мало этого, да? Мало того, что я уже не человек, что от меня пол человека осталось, что меня называют бессердечной, что не существует такого человека, который мог бы стать мне надеждой, потому что и его убьют, ведь «орудию» не положено проявлять человечность. Меч на то и меч, чтобы быть в подчинении ведущей его руки. — Даяна… — не решаясь повысить голос, хрипел парень. — Пожалуйста… Он еще раз осознал, насколько далеко зашел. Не ради него ли Даяна столько раз ложилась под их иглы и ножи, лишь бы его не трогали. Но из-за событий прошлого он забывал об этом, как и забывал о том, кому должен быть благодарен за то, что еще жив. Нет, в нём тоже находили выгоду, но не такую сильную, как в ней. Влияние Даяны было неоспоримо, но за такую власть пришлось слишком дорого заплатить. Их всех троих рядом с ней остался только Джакомо, и Даяна продолжала метаться страхом, что ему суждено лишь умереть последним. — Вам всем от меня нужно одно, — отдышавшись и медленно подойдя к нему, девушка присела перед ним на одно колено, положив свои ладони на его бледное лицо. — Каждому, кто когда-либо что-то имел со мной нужно было только одно. Они брали мою любовь, и ею же меня убивали. Или ты забыл, что сделал со мной дядя, что сделал со мной Дима? Ты забыл, как из-за проделок отца зарезали того мальчика, как из-за его грязных уловок я вырезала всех детей из нашего дома, что тогда еще был приютом, потому что он сказал мне, что его смерть — это их вина. И тогда, впервые столкнувшись с безумием, я тотчас же увидела отражение моей способности. Я могу лишь убивать, и в списке моих «побед» ты не можешь быть исключением, ведь если прикажут — я убью и тебя, и выбора не оставят. Понимаешь, да? Джакомо смотрел на неё, мысленно жалея, что вообще открыл рот. Этот человек, что с неприкрытым сожалением раз за разом обнажал свой меч, обривал нити жизней и плакал скрываясь ото всех… этот человек считал себя смертью, бездушной и бессмысленной. Человеком, руки которого были связаны уже отнятыми жизнями, и те, кто стояли над ним, сделали всё, чтобы иного выбора ей не оставить. — Время для смерти еще придет, — протянув к ней руки, Джакомо в неком смирении медленно обнял её за плечи, отчего её глаза распахнулись шире. Она не понимала, почему он проявляет к ней эту ласку. — Сейчас время быть живым. Их связывали десять лет боли, десять лет страданий, и десять лет разрушенных надежд. Джакомо потерял не меньше чем она, но разница была в том, что кое-что он потерял именно из-а неё. И она отплатила ему за потерю, вырвав из себя кусок тела, что мог бы подарить новую жизнь. Он вспомнил об этом, отчего его ладонь непроизвольно потянулась к её животу, где он попытался согнуть пальцы. — Мне трудно забыть, — продолжала Даяна, всматриваясь глазами в очертания плохо освещенного коридора. — Мой родной отец, человек, благодаря которому меня выбросило в этот мир, сказал мне: «Если я бог Смерти, то ты — ангел, несущий в себе мою волю…» Собственно так оно и получилось, я для них ангел смерти, потому что не так уродлива, как он, а ангелы обычно предстают красивыми. Но… ты ведь видел моё тело, да? В нем уже мало от красивого. Я поклялась семье нести её волю только потому, что выбора не было. Ты ведь лучше меня знаешь, как это делается… Мы с тобой связаны одной нитью, Джакомо. Знаешь каково это, тогда тебе говорят, что если ты попробуешь кинуть организацию, о близком тебе человеке «позаботятся» как следует… Кто из нормальных людей вообще проходит через этот страх, кто-то может мне рассказать каково это, насколько это страшно… Есть ли еще в мире такая черная тень, что всегда близка к тому, чтобы что-то дорогое себе потерять, есть ли в мире человек, который бы подставил друзей или братьев под удар того, кого вынужден был бы поймать по приказу… Я бы никогда не пожертвовала тобой, поэтому все убийства, совершенные мной, были и ради тебя тоже, Джакомо. Что бы не случилось, я никогда не поставлю тебя как щит между собой и своей целью. Поэтому, когда мы высадимся на эту землю, и что-то пойдет не так… если на кону будет твоя жизнь, то я на полном серьёзе разрешаю тебе пожертвовать мной, чтобы убеждать или скрыться. Я сама подставлюсь под удар, лишь бы тебе не было больно. — Даяна! — так же схватив её лицо своими ладонями, закричал Джакомо. — Теперь ты понимаешь значение слов Димы?! Вот почему людям так страшно находится с тобой, ты же всю себя отдаешь во имя кого-то! Ты подумала о том, как мне потом придется жить с таким грехом, или как мне не престать дышать сейчас слушая такое откровение! Ведь я знаю, что чего-то подобного сделать не смогу. А если и смогу, то с такой самоотверженностью могут любить лишь самоубийцы, Даяна! Я ведь не слабак какой-то, я тоже отступник, и могу позаботится о себе, но когда ты говоришь такие вещи, я… чувствую себя последней сволочью, понимаешь? Я не знаю человека, который мог бы что-то подобное от себя сказать, но слышать это от тебя… Хватит уже этих потерь, Даяна, хватит! С нами ничего не случится. Случится с теми, кто за нами придет, поэтому… Дверь за их спиной с громким звуком распахнулась, и наружу сперва показался сферообразный живот, а затем в коридор выплыло и остальное тело, полностью облаченное клубами табачного дыма. — Я так тронут этим семейным диалогом, — подергивая ноздрями, пробормотал высокий человек в капитанской фуражке. — Вы так хотите защитить друг друга, что морозите всякую дичь, но это такая трогательная дичь… — Боже мой, — отцепив от себя руки парня, Даяна поднялась с колен улыбнувшись пухлому лицу с невероятно поднятыми усами. — Какая честь слышать похвалу от человека, едва закончившего четыре класса школьной программы. — Нахалка, как ты смеешь упрекать мен в моих ораторских способностях, — беззлобно сказал он, покуривая огромную трубку. — Харош гундеть, пошли уже. Почти прибыли. — Я тоже хочу покурить, — только вдохнув в себя табачный дым, оба машинально облизнулись. — Обойдешься. Тебе еще рано такое курить. — Эм, вы точно весь разговор слышали? Мы как бы давно уже не дети… — Да-да, — отмахнулся мужчина, — я достаточно услышал и про любовь в тринадцать, и про потерянных друзей. Я конечно не во все детали посвящен, но вместо того, чтобы кричать о своих страданиях, потратили бы отведенное вам время на то, чтобы выбраться их этого адского круга. Я прав? — Нет, не правы, — мрачно улыбнувшись, снова в один голос ответили эсперы. — Это история не о людях, а о тех, кто прячется под их внешним видом. Мужчина обернулся, посмотрев на парочку двух прижавшихся друг к другу плечами «детей», после чего фыркнул так громко, что оба одновременно дёрнулись. — Слушай, дитя, сделай лицо попроще. Если и есть на свете ад, то внутри самых событий. Если вылезешь из своей раковины и осмотришься снаружи, то увидишь, что миру нет дела до твоих переживаний, он служит нам поляной для разгона, а вот то, что калечит тебя вот тут, — он стукнул ладонями по головах обоих, хоть и пытался смягчить прикосновение, но все равно получилось грубо, — только твоих делишек итог. Нет, я конечно не отрицаю, что кто-то другой мог постараться, но если проведешь параллель, то поймёшь, что жизнь то ни при чем. Люди и жизнь — две разные противоречащие друг другу вещи, поскольку мир вокруг нас создает, а человеческая природа призывает к разрушению. Кстати, как раз из-за этой причины я граблю суда, но знаешь что я потом делаю? Высаживаюсь с двухнедельным запасом водки на любом клочке земли в океане и не думаю ни о чем. Уплываю туда, где нет людей, где есть жизнь. Кстати о жизни. Вот и земля нарисовалась. И правда, когда они уже вышли наружу, когда туман понемногу начал рассеиваться эсперы увидели очертания суши, увидел порт и другие корабли. Ветер был холодным, качка судна сильной. Даже слишком. — Бл*ть, меня сейчас стошнит, — преклонившись чрез ограждение, желудок парня на одном рывке дал запуск съеденных часом ранее морских сухарей. — Это всё тот хлеб с плесенью… — Да ладно тебе, — похлопав эспера по плечу, Даяна одобрительно начала гладить спину через ткань одежды. — Нормальные были сухари, не жалуйся. Тебе просто не нужно было пить ту мутную, не вызывающую доверия бражку в прозрачной бутылке. У тебя, наверное, гастрит разыгрался. — Воображение у тебя разыгралось… — едва слышно ответил парень, чувствуя новый порыв, — я думал, что это вода. — Вода может быть багровой, а-ля цвета «вырви глаз»? Это у кого еще воображение разыгралось. — Да ты… — было начал он, снова преклонившись и напрягаясь всем телом. — Я думал это сладкая вода… «Кого-то жизнь ничему не учит, — думала девушка с мягкой улыбкой продолжая гладить его по спине. — Но сейчас есть дела поважнее…» Смотря на очертания порта, издали слыша звуки голосов людей, видя их лица, слыша как Джакомо в очередной раз стреляет из всех пушек, девушка мрачно улыбнулась, склонив голову так, чтобы сильный ветер отводил пряди волос от её лица. — Ну что, добро пожаловать в Японию. Местная земля приветствует вас, отчаянные. Эспер на мгновение закрыла глаза, затем медленно открыв их. Вдохнув поглубже воздуха с такими яркими оттенками морской воды, она легко хрустнула суставами на указательном и среднем пальце, достав из внутреннего кармана пачку открытых сигарет. Протянув одну упавшему на колени Джакомо, что пытался силой воли справится недомоганием, она сжала дымную палочку губами, думая о чем-то своем. В её голове почему-то всплыли отрывки расплывчатых воспоминаний, где фигурировал огонь, вода и высокая гора, или скала. Она внутренне чувствовала, что эта земля отвергает её, поэтому, немного упираясь согнутым локтем в железное ограждение, она приложила ладонь к лицу, уже предугадывая, с кем ей придется иметь дело. Но ничего особого на ум не пришло, и, закурив сигарету, она продолжила ругаться с парнем, который был недоволен тем, что вместо сигареты ему дали пустышку. Это была резиновая конфета в форме табачного изделия, такая, которую продавали в магазинах сладостей…