Сияние диких роз

Я запугиваю собственные чувства, чтобы под их жаром не сойти с ума…

Джакомо… Небесное тело, столь совершенное и одинокое, чей цвет был подобен всем оттенкам красоты блуждающих в потоках воздуха крупиц развеянных по ветру слёз, что, высушив всю влагу, превратил моря любви в пустыню соли, крови и песка. Я буду хорошей… Падающее тело, умерщвленное тело, вырванное сердце и сожженные страхом глаза. Умирая, звезды сияют ярче всего. И вся жизнь вела их к этому моменту. Это не твоя вина… Где-то в облаках такой же пустоты блуждало и его сознание, сознание юноши, который чувствовал, как чужая кровь постепенно высыхает на его коже, и он всячески прижимал ладони к плечам, сжимая пальцы, словно пытаясь согреться. Он стоял на коленях, дрожал и тихо выл, пряча лицо в вороте одежды, низко склонив голову к груди, причем так сильно, что шея понемногу начала неметь. Его темный свитер грубой вязки был в буквальном смысле «освящен» каплями цвета бордо, словно над ним провели обратный ритуал крещения. Это была не его кровь, это было даже не его убийство. Он был тем, кто наблюдал, но наблюдал уже финал. Сейчас же, когда прошло немного времени он тихо плакал, стоял в центре пустой комнаты, вздрагивая от разрывающих его чувств внутри собственного тела, где словно загнанная в клетку из колючей проволоки птица с алыми крыльями, которые когда-то были белыми, как у ангела… Но даже сияние в его глазах померкло, они смотрели, но не видели. Но слух остро улавливал даже малейший шорох, он просто ждал, когда дыхание собственного тела встанет на его сторону и больше не будет пытаться цепляться этими удручающими его волю вдохами за столь самоотверженную и жестокую жизнь. Он пытался не дышать, но его тело хотело жить, а душа — нет. — Мертва, — шептал он, чувствуя, как его сверлит взгляд за спиной, — оба мертвы, оба… Ей было всего семнадцать, она даже не была одарённой. Он убил её, сказав мне, что прежде, чем это сделаешь ты, я не могу даже подумать о том, чтобы у меня были… дети. Ты понимаешь меня, монстр?.. Последнее явно предназначалось стоящему за его спиной. Джакомо поднял голову, так и не решаясь как можно сильнее сомкнуть глаза. Он сильно сжимал веки, но лишь на доли секунды, чтобы словно пелену снять с глазного яблока влажный занавес соленых, обжигающих его кожу и сердце слез. — Он сказал, — продолжал юноша, вырывая из себя слова подобно отравленным иглам из собственной кожи, — что я не могу… никогда не смогу быть хоть в чем-то первее тебя, потому что ты… старше, черт возьми. На каких-то несколько дней ты старше, а я… лишился всего, чего любил… как и ты. И ты сказала, что защитишь меня любой ценой, потому что только я один у тебя и остался. Но тогда скажи мне, скажи… Моя душа была в этом ребенке, в этой девушке… почему же тогда ты не защитила их?! Он закричал так сильно, что довольно болезненное и громкое эхо сотрясло стены, пройдясь по ним звонким металлом, схожим с тем, из которого было сплавлено его собственно оружие, которое он получил сразу же, как только увидел смерть отнявшую жизнь двоих. Всё еще перед глазами стояла та ужасающая сознание любого живого существа картина: еще подрагивающее от внутренних импульсов тело, стоящий рядом с ним дьявол, выпрямивший руку над этим самым телом, протягивая онемевшему Джакомо его первое оружие. Копье, принимающее несколько различных боевых форм. Дьявол говорил, что только потерявшим свою любовь откроется самая великая сила, ибо чем сильнее отчаяние, тем больше сопротивления, что открывает эти последние врата. Джакомо не думал ни о чем, кроме как о том, что в тот момент перед ним открылась не новая сила, а всего лишь бездна ада, что своими распахнутыми объятиями приглашала его гореть в агонии вместе с остальными одаренными. И он уступил, чувствуя, как эта новая сила выжигает из него остатки до сегодня укрытой в таинстве любви человечности, которую больше не для кого было беречь… — Ты думаешь, — слабый голос за его спиной хрипел и извивался, словно раненная на дороге змея, — что если бы я знала о его намерениях, то никак бы не вмешалась? Тебе бы повзрослеть, парень… Я не могу до конца дней своих брать эту боль на себя только потому… что ты слабее и нежнее меня. Почему я должна была защищать то, о чем бредил лишь ты один? В конце концов и ты не защитил то, что было дорого лишь мне одной… дважды не защитил. — Замолчи! — снова закричал парень, подрываясь с колен. — Замолчи, замолчи, замолчи! Он был слаб, сказанное за его спиной было правдой. Наивный восторг, который ему подарила новость человека, носящим под сердцем частичку его души, и обратное неверие ровно в тот момент, когда он увидел вспоротый живот и услышал последний удар сердца, которое так и не смог защитить. И Джакомо понимал, что стоящая за его спиной тень не виновата. Виноват был только он. Почему? Потому что тот, кто неспособен противостоять настоящей силе защитить никого не сможет. Но причина этого ужасного убийства была не в том, что он не может защитить, а в том, что у него нет воли принимать подобные решения. Ему было пятнадцать, его избраннице — семнадцать, а он всё еще оставался наивным ребенком, которого кроме одного человека больше некому было защитить, и никто никогда за него не поручился бы так, как… — Ты ведь и сам понимаешь, да? — голос за его спиной никак не желал замолкать. — Что причина вовсе не в гонке за первенство наследников, или большей чистоты крови, нет… Из нас двоих до сих пор «невинным» оставался только ты, и ты единственный не терял свою любовь. — Я терял, — тихо отозвался Джакомо, чувствуя, как удары собственного сердца прожигают его изнутри. — Когда мама… отказалась от меня, я всё потерял… — И решил обрести вновь, еще раз попытавшись вручить кому-то свое сердце… И вручил, хотя и знал, что за этим последует. Ведь он ждал, долго ждал, когда ты наконец-то решишься обрести что-то свое в этом мире. И убил ту девушку, потому что хорошо понимал, во что ты превратишься после этой боли… снова, как и тогда, когда мать отказалась от тебя. Из нас двоих, это правда, слабее всегда был только ты, и тебе не давали оружия, и до сих пор ты никого не убивал… Ты выбрал эту девушку, потому что она была старше, или потому что в её возрастном превосходстве, коим бы малым оно ни было, ты желал высмотреть тень своей матери?.. Ты так сильно возжелал быть любимым, что совсем забыл о том, что, если бы ты увидел эту тень во мне, то никогда бы не потерял, и, возможно, это оружие, обретение которого в семье символизирует начало этой бесконечной погони за превосходством и властью, ты бы так и не получил, а значит и не убивал бы. Убивала бы я, как и прежде оберегая тебя от этой боли. А после твоей выходки я больше не могу тебя защитить и отныне тебе придется существовать в том же одиночестве, в котором всё сильнее разлагаюсь я сама… — Даяна, — уже тише прошептал он, чувствуя нестерпимое желание обернуться. — Когда он вспорол ей живот, она была на том сроке, когда уже можно было проследить удары сердца. Скажи: почему тогда моё все еще бьется в этой слабой, всё еще наполненной ударами груди?.. Он пошатнулся, чувствуя головокружение и прижал ладони к глазам. Жечь стало еще сильнее, засохшая кровь касалась лица будто ядом. — Словно острый змеиный язык прошелся по твоей коже, да? Ведь эти ощущения ты испытываешь? — грустно прозвучали слова, и один лишь тон их произношения был настолько слабым и сострадательным, что не составило бы больших трудов понять, что боль отчаяния кому-то очень сильно была близка и понятна. Джакомо не понял смысла этой фразы, отчего машинально обернулся. Увиденное вынудило его сильнее распахнуть глаза и мимолетом приоткрыть губы шире, он даже перестал дышать. — Уверена, ты не простишь меня, — прижимая руку к ране, прошептала бледная как смерть Даяна, — поэтому, если я умру, не отчаивайся. Теперь только ты один сможешь выполнить то, чего так отчаянно ждали от меня. И… прости, что я существую. Если бы ты изначально был единственным, то и страдать бы так не пришлось. Впрочем, не будь тебя, я бы никогда не узнала, что значит боль другого, которую переносишь своим сердцем, и впредь ты в праве лишь ненавидеть меня. Должно быть, это моя вина, ведь ты, зная, что тебя всегда защитят, рискнул и заявил о своем праве выбирать собственный путь. Это было ошибкой для юнца, который в нашем мире не стоит ничего, кроме как быть использованным и подчинятся. Впрочем, как и я. Мне жаль, что ты ошибочно принял мою опеку над тобой как щит, отделяющий тебя от всех этих бед. До сегодня я одна несла эту ношу, но теперь боль от утраты легла и на твои плечи. Мне даже больше жаль не девушку, а тебя, ведь она уже мертва, а тебе еще долго предстоит жить с этим всем… Он не закончила, тяжело повалившись на колени. Прежде, чем Джакомо медленно побрел к ней, а затем же сорвался на быстрый бег… прежде, чем она почувствовала, с какой силой её заключили в стальной замок отчаянных объятий, и даже прежде, чем её сердце успело пропустить удар… перед лицами обоих эсперов успел пробежать мимолетный образ заливающегося от счастливого смеха мальчика, у каждого по-своему. Теперь их потери действительно стали равны. — Зачем? — широко распахнув глаза, прижимаясь одной половиной своего лица к её, дрожащим голосом хрипел Джакомо. — Зачем… Под его ногами словно отражением постепенно увеличивалось кровавое зеркало оттенка цвета розы, которые так любила изрядно побелевшая от потери крови Даяна, чувствуя за собой сильную вину за случившееся и за то, кто она есть. — Теперь только ты, — словно в бреду шептала она, падая в чужие объятия, — следующего у тебя никто не отнимет. Теперь только ты сможешь, хоть ты и слабее, и твои дети одаренными не будут, но всё же… теперь только ты… Кровавый полумесяц сверкал в глазах обоих. Сильный жар сдавливал виски. Эспер закрыла глаза, прижавшись лицом к вороту его одежды, падая всё ниже, и всё сильнее утопая точно так же, как часами ранее в крови утопала другая, не сумевшая нападение на себя отбить. Он и было понятно. «Бога Смерти» было не победить, невозможно. — Что ты наделала… — Прости меня… — Я бы простил. Днями позднее простил бы, я клянусь! — в неописуемом страхе шептал парень, глаза которого, не мигая, так и оставались широко открытыми. — Не ври, — едва выдавив из себя страдальческую улыбку, пробормотала эспер. — Ты умер бы, я знаю. Не смей умирать прежде, чем это сделаю я, а иначе зачем я терпела столько лет эти пытки, которые предназначались и тебе… — И мне не отплатить за твою жертву… Даяна несколько секунд молчала, вслушиваясь в его уже ставшее жадным дыхание, и тихо пробормотала: — Любить — значит приносить себя в жертву любимому существу. Если больно тебе — меня разрывает сильнее. Если я приму на себя твою боль, мне будет легче от того, что из нас двоих хотя бы ты сможешь улыбаться, когда придет время быть счастливым. Оно придет, Джакомо, всегда так не будет. Дождь не может идти вечно, даже если это дождь из пролитых сквозь сжатые зубы слёз… Сознание никак не желало покидать тела обоих, поэтому в болезненной недвижимости обнимая друг друга, Даяна и Джакомо в молчаливом содрогании оплакивали друг друга и свои собственные потери. Эспер была права, когда сказала, что они изначально ничего не имели и иметь никогда не будут. Джакомо знал, что должен был родится мальчик, потому что чувствовал это. Он не мог винить Даяну во случившемся, потому что она сама узнала об этой беременности лишь тогда, когда всё уже закончилось, и как Бог Смерти прознал об этом, Джакомо не мог понять. Он убил девушку, вынудив последнего смотреть, и улыбался. Короткое мгновение — и лезвие прошлось по животу. Капли крови взмахнулись в воздухе подобно алым лепесткам, запечатляясь в глазах того, кто словно в замедленной съемке, не мигая, видел это. В мире, где они жили, это даже не принималось за жестокость, а было своего рода наказанием за непослушание. Джакомо знал, что он не имел права так рано иметь детей, и первее других членов семьи наследников порождать не мог, но нарушил этот запрет, за что и поплатился. Для их мира это не было жестокостью, а другую жизнь от них даже не прятали, но никогда бы не позволили завлечься теми иллюзиями, которые таили в себе люди, что были далеки от этих испытаний. Клан был воинственен, с очень сильным лидером, и все внутри семьи должны были быть такими же. Слабый не мог быть полезен, а Джакомо изначально был именно таким. Его счастьем и спасением было лишь присутствие Даяны, которая не смотря на то, что их могут вынудить сражаться друг с другом за власть, никогда не переставала его любить, и этой любовью защищая в одночасье рушился её собственный мир… — Это был плод твоей любви… — Я тоже до определённого момента не знал, что у такого, как я, вообще могут быть дети. Я думал… нет, дядя говорил, что наше поколение должно было быть бесплодным. — Дядя обманул тебя, — прошептала Даяна, на что Джакомо оторвался от её лица, взглядом прожигая чужие потемневшие глаза. — Разве ты сам не понял, почему среди нас находился кто-то без эсперской сущности… Она изначально была выбрана как жертва, чтобы своей беззащитностью завлечь того, кому нечего было защищать. То есть, тебя… Не думаю, что она знала о настоящей причине своего присутствия здесь. Я знала об этом, но видела, как сильно ты её любил, поэтому… Джакомо задрожал, его лицо скривилось от боли, но сейчас он думал только о том, как из-за своей наивности пострадал даже не он, а она, Даяна, и какое ужасное, обжигающее тепло между ними было сейчас от вытекающей из другого тела жизни. — Я видела, как сильно ты её любил, и не вмешивалась, потому что это был твой выбор. Теперь ты хотя бы знаешь, что любви покорны все, даже «монстры». И я хочу, чтобы ты понимал, что сильнее, чем я, тебя не будет любить никто, и хорошо осознавал, какие последствия может понести наш выбор, если когда-нибудь ты захочешь не подчинится еще раз, потому что тогда… на тебя натравят уже меня… Потеряв сознание, тем самым навалившись на него сильнее, эспер почти что упала, так и оставшись с перекинутой через его плечо рукой. Однако прежде, чем её глаза полностью закрылись, она увидела тень, раскинувшую свой силуэт в другом конце комнаты. Тот, кто за ними наблюдал, едва ли не дрожал от злости, на что эспер, ощущая не первое свое превосходство над монстром, едва заметно улыбнулась, понимая, что после своей «выходки», Джакомо еще надолго сохранят жизнь…

***

Твои губы растягиваются в непроизвольной улыбке, мои же терпят поблекшую боль. Между нами двоими лишь ноты скрипки, дающую тебе возможность забыться крепким сном…

— А-а-а-а!!! Громкий крик настолько оглушительно взорвал царящую уже достаточно долго тишину в комнате, что Даяна сразу же подорвалась со своего места, мутным расплывчатым взглядом пытаясь сфокусироваться на источнике крика. — Отцепите! Отцепите от меня эту тварь! Быстро сжав пальцы на веках и немного подвигав ими, она широко распахнула глаза, на этот раз более четко видя одну очень странную картину. Сначала ей показалось что это было двое взрослых людей, но секундами позже она поняла, что на лежащем, истерически завывающем Джакомо сидел ребенок в легкой хлопковой юкате чёрного цвета и с удивительно густыми темными волосами древесного оттенка, что немного вились, доставая кончиками ниже ушей. — Это что?.. — вяло пробормотала она, пока «ребенок», не издавая ни звука, жался к парню, особенно пытаясь как можно сильнее прижаться своим лицом к его лицу, но что было страннее всего: как бы сильно не пытался отцепить его от себя Джакомо, ребёнок даже не сдвинулся с места. Он лихорадочно жался к парню, легко кусая того за скулы, попеременно обхватывая локтевыми изгибами его шею. Это продолжалось еще минуты две, прежде чем сёдзе не разошлись в стороны и весьма удивленная Айно, застывшая на пороге с небольшим подносом в руках, не мигнула своими черными глазами два раза. Её, кажется, представленный вид немного смутил. — Усуратонкачи! — гневно, но очень тихо произнесла она, всё же войдя в комнату. — Немедленно отпусти его, он же наш гость. Ребёнок в недоумении застыл, медленно повернув на женщину свой размытый и очень «плавающий» взгляд, прежде чем вяло произнести: — Но он так пахнет… Я хочу есть. Прилив так давно не приносил в этот пустынный дом еду, что я не удержался, войдя в твои покои этой ночью. Однако я очень испугался, и чуть было не ушел обратно, когда услышал звуки… — Звуки? — переспросила Айно, приседая перед ними на колени. — Что за звуки? — Такие странные кошачьи звуки, будто для кошек весна наступила… Уголки его губ дернулись, точно так же как предательски задрожала сама Айно, но скорее от смеха, нежели от чего-то другого. Она многозначно посмотрела на свою гостью, но та лишь отвела взгляд к окну, делая вид, что её тут нет. — Да так, подобрала одного пугливого котенка, — ответила женщина, гладя ребенка по голове. Тот смотрел на неё удивительно большими глазами, так ни разу и не мигнув, слегка приоткрыв губы, пока с одного уголка не начала стекать тонкая нить слюны. — Я голоден… — Я потом принесу тебе еды, хорошо, онии-чан? Ребенок нереально округлил глаза, что-то промычав в ответ, и, сорвавшись с места, быстро выбежал из комнаты, все равно успев стрельнуть взглядом на всячески прикрывающего себя парня, что стягивал на груди свой распахнутый халат. — Ох, простите великодушно за это, — улыбаясь продолжила женщина. — Этот ребенок меры не знает, совсем от рук отбился. — Меры не знает? Он пытался обглодать мне лицо, и кусал меня за скулы! Его счастье, что у этой твари зубы не слишком острые, иначе я бы его убил. На этот его ответ Айно многозначительно посмотрела на него своим спокойным взглядом, как бы давая понять, что ложь никого не красит, потому что парень ни за что бы не признался, что не оттолкнул малыша не по причине своей растерянности, а потому что физически не мог этого сделать. Ребенок обхватил его словно удав, и разорвать эти кольца казалось не совсем возможным. — Он бормотал что-то на вашем языке, я так и не понял, что за заклятия он шептал. — Заклятия? — Ты издеваешься?! Я проснулся от того, что кто-то лапал меня повсюду, и из-за того, что у него были маленькие руки, мне показалось, что какое-то насекомое ползает по моей коже, но когда я увидел тёмную макушку у себя на груди, а он, как назло именно тогда резко поднял на меня свой взгляд, я чуть не обосрался с испугу! Эти большущие глаза, что сияли каким-то дьявольским цветом, этот ужасный рот, который постоянно был открыт, и его слюна капала мне на одежду! — Кстати, насчет одежды. Не так то просто было переодеть тебя в юкату, ты так не думаешь? — Я отказался, потому что ты сказала, что под ней не носят нижнего белья, а я не настолько идиот, чтобы если что убегать ночью без трусов в какой-то пустынной деревне! Этот пацан что-то шептал мне на ухо, я расслышал лишь несколько фраз до того момента, когда он засунул мне внутрь уха свой язык! И от него немного пахло плесенью и землей, как будто он всю ночь копошился грунте. Что это вообще за ребенок такой, он что, тоже одарённый? — Нет, он не одарённый, — слушая его и одновременно подставляя к парню чашку с рисом и блюдце с молоком, улыбалась Айно. — А по поводу его шёпота, то он высказал своими словами следующие: «Все же нужно было закопать…» Ну или как-то так. Но ничего страшного, он просто хотел поиграть. Джакомо поджал губы, нервно задергав нижним веком и вопросительно посмотрел на присевшую рядом с ни Даяну, что как раз в этот момент потянулась к блюдцу с молоком. Заметив его взгляд, её рука остановилась, она с некой наивностью посмотрела в его разозлённые, буквально налившиеся кровью глаза. — Куда ты меня привела?! — гневно выкрикнул он, вставая. — Всё, сыт по горло, спасибо за гостеприимство. — Стой, Джакомо, — подрываясь с места, она погналась за ним, поймав его уже тогда, когда он схватился рукой за сёдзи. — Хотя бы поешь, ты же несколько дней ничего не… — Обойдусь! — Ну пожалуйста, останься хотя бы мне за компанию, я очень хочу есть! — Отстань от меня, нищенка, это всё твоя вина! Если бы ты не проиграла деньги, я бы сейчас сидел в тепле, обхаживаемый со всех сторон женщинами! Ненавижу тебя, оставь меня в покое! — Еще утро, там снаружи совсем холодно, не уходи! — Да отцепись от меня, ты мне никто! — Ну так сдвинь меня! — Мне для этого нужна будет кавалерия! Уйди с моей дороги, гори оно всё огнем…

***

— Скажи, вы с ним всегда так хорошо ладили? — Это сейчас была издевка? Мирно прогуливаясь вдоль берега, Даяна наблюдала довольно странную, по её мнению, картину: еще вчера всё пространство разрывало от бури и сильных ветров, что угомонились только к вечеру, и было жутко холодно, а сейчас же… светило солнце, облагораживая своим теплым светом морское побережье. — Просто мы… — начала девушка, но как-то сразу запнулась, отводя взгляд. — Дружим уже много лет. Он жуткий скряга и злыдень, за добросовестные условия продаст меня любому домовладельцу, и всегда экономит на питании, взамен желая путешествовать в лучших условиях. Мы долго жили в лишениях и бедности, так что насчет проживания у него вполне справедливые требования, он очень не любит холод и закрытые пространства. Один раз нам выпала неудача несколько дней провести под землей, так после этого он неделю спал под открытым небом, столь сильно испугавшись давления земли. — А что насчет тебя? — Меня? — добродушно улыбнувшись, эспер немного зарделась. — Я простой человек с самыми обычными пожеланиями. Мне подойдет и простой матрац в пыльной комнате, если на другие варианты нечего рассчитывать, я не очень придирчива в еде и одежде, но так же, как и он, люблю красивые вещи. Ну, есть меня несколько плохих привычек, вроде игр в подпольных казино и мошенничестве, но это всё мелочи. В таком ритме, в котором мы живем, нужно иногда развлекаться, тебе ли об этом не знать? — А при чем тут я? — При чем? Это не я живу в стране, где выпивка, игры и бордели составляют едва ли не единственную отдушину для бесконечных рабочих пчёлок, разве не так? Думаю, это страна мне идеально подходит, здесь люди часто не доживают до пятидесяти в связи с вредными привычками, вредной работой и радиацией. Впрочем, в моем случае две пачки сигарет в день и умеренный алкоголизм делают свое дело… Айно, идя по правую руку от неё, всё пыталась отвести от девушки свой пристальный временами взгляд. Она рассматривала красивое лицо с очень правильными чертами, и бледную кожу, с уже более мягким оттенком, потому что её поверхности касалось солнце, легкий румянец проступал на её щеках. Она улыбалась, явно наслаждаясь теплотой по-осеннему щедрого на ультрафиолет солнца. После того, как Даяна все же уговорила Джакомо сесть обратно, и под гневный возглас последнего выпить все молоко и съесть хотя бы три ложки риса, хотя и с этим тоже были проблемы из-за местных столовых приборов. «Я не собираюсь ковыряться в рисе палками, — причитал парень, отбрасывая от себя палочки для еды. — Мне нужна вилка, ну или хотя бы ложка. Что, мировой прогресс в это гнездо разврата так и не дошел?!» Он злился и по привычке ругался, громко орал и возмущался, всячески дополняя это жестикулируя руками и повышая голос. Он был из того типа людей, которым нужно было пожаловаться, поплакать и проклясть все на свете, прежде чем их душевное равновесие снова войдет в норму, после чего он выругался, взял чашку с рисом и начал есть руками. Айно отметила, что ни одна рисинка не упала на пол, и это она считала признаком хорошего тона. Почему? Потому что, например, на Кавказе еду обычно едят руками, но это не значит, что прием пищи станет похож на свинский пир. Не всякий европеец сумеет взять пальцами рис так, чтобы он не рассыпался на пол или на стол, а Джакомо мастерски опустошил две чашки, кладя рис в рот так, чтобы пальцы не касались языка, хотя и отметил, что в отдельной миске была вода, чтобы помыть руки. — Ты уж прости за столь скудный завтрак, у нас больше ничего нет, — как бы оправдываясь сказала женщина, вспоминая утренний инцидент. В её памяти всплыла освещенная солнцем комната, двое расфокусированных и сонных людей, что, ссорясь, никак не могли поделить последнюю чашку риса, а потом сцепились, почти дойдя до драки за остатки молока. Оба были довольно прожорливые и, как заметила Айно, оба старались быстро справится с едой, будто бы кто-то вот-вот должен был её отобрать. Тут, как думала женщина, сказывалось их детство, потому что все страхи и паранойя обычно родом именно оттуда. Когда оба оделись уже в свою одежду, Джакомо отказался оставаться в доме, взамен этого направившись вглубь прилегающего к берегу леса, а зачем не сказал. Даяна же, никоим образом его не останавливая, просто ожидала, когда Айно оденет своё красное кимоно, чтобы пройтись с ней по берегу. Они не могли долго оставаться здесь, поэтому каждый спешил отдохнуть на свой манер. — Что это был за ребенок? — садясь на уже прогретый песок, Даяна, не смотря на Айно, устремила свой взгляд на легкие морские волны, доносившие до неё запах соли и песка. — Это даже не ребёнок, я права? — Быстро схватываешь, — присев рядом с ней, ответила женщина. — Это мо:ра, наполовину безобидные существа, что обычно принимают облик шестилетнего или десятилетнего ребенка. Они не представляют опасности, потому что… питаются только трупами, вылавливая их либо у морских, либо пресных вод, часто живя по соседству со старыми домами, используя их как приманку для возможных путников. Если они поймали взглядом тяжело раненого человека, то могут следовать за ним очень долго, пока тот не умрет, однако они слишком глупы, чтобы намеренно помочь ему отправится на тот свет, поэтому для меня они как бы дети. — И что они делают в твоем доме? — Я ведь живу в давно заброшенной местности, — улыбнулась Айно, беря в ладонь песок, — они сами нашли меня и часто приходят на ночлег. Он не любят холода, и в дождливую или снежную погоду зарываются глубоко в землю, или спят на прибережных скалах. Они же как батареи, потому что за день прогреваются солнцем. Поэтому твой спутник сразу отметил, что пахнет землей. Тот мо:ра, который «напал» на него, знаешь… не ошибся с выбором. Даяна скосила на неё взгляд, и женщина ответила ей тем же. Обе смотрели друг на друга чуть сузив глаза, посыла в глаза другой своеобразные молнии. — Если они могут следовать за теми, кто неизбежно умрет… — начала Даяна, пристально смотря на женщину. — Значит последуют и за теми, от кого пахнет смертью, и над чьими душами она уже распахнула свои объятия. Ночью мне было видение, довольно яркое и подвижное. Когда я только нашла тебя на берегу, я уже почувствовала, как над тобой растянулась эта тень. Ты понимаешь, о чем я? Даяна не ответила, вместо этого её взгляд расплылся в мертвой точке где-то в области собственных ладоней, где переплелись между собой её пальцы. Она тихо выдохнула, чуть прикрыв веки. — Мы мертвы уже очень давно, Айно, — таким же полушепотом сказала она, уже полностью закрыв глаза. — Не пугай меня этими сказками, хоть и знаю, что твоя способность не даст мне солгать. Ты видела мою смерть, не так ли? Женщина продолжала пристально смотреть на неё, что натолкнуло Даяну на мысль, что её «читают», или пытаются это сделать. Это в какой-то степени озлобило её еще сильнее, поэтому она резковато скосила на Айно свой слегка прищуренный взгляд, криво полуулыбнувшись. — Да, именно её, — наконец-то ответила женщина, будучи не в восторге, почувствовав чужую своеобразную защиту. Это не понравилось уже ей самой, потому что сейчас Даяна была напряжена сильнее обычного, и от легкой шалости, что минутами ранее проглядывалась в её взгляде, больше не осталось и следа. Лишь почувствовав возможную угрозу, эспер внутренне оскалилась, внешне выдав себя лишь предостерегающе улыбкой, натравив её на чужие глаза словно предупредительный выстрел. — Вернее, человека, который принесет её тебе. И, знаешь, это вовсе не кто-то из семьи, как ты думала или думаешь до сих пор. Считая, что с тобой может справится лишь представитель крови, ты сильно увеличиваешь шансы настоящего убийцы на блестящую победу, потому что победить тебя для многих организаций значит всё, даже если о тебе они пока не знают. Одной лишь информации об эспере такого уровня силы хватит, чтобы подполье любого города возжелало тебя, и поверь, они принесут в жертву любого, лишь бы достать тебя. Девушка резко отвела от неё свой взгляд, и в её глазах читалось некое недоумение. Она нахмурилась, её сухие губы сжались в тонкую нить. Она прослушала последнюю часть слов, взамен сосредоточив внимание на том отрывке, в котором говорилось об убийце. — А кто тогда?.. Женщина помедлила с ответом, явно стараясь подобрать нужные слова. — Только не лги мне сейчас, ведь я хочу что-то спросить у тебя прежде чем отвечу тебе. Скажи, ты пришла сюда, чтобы умереть? А вот этот вопрос, казалось, немного застал эспера врасплох. Даяна слабо кивнула, всё с большим подозрением смотря на неё. — Да, — наконец ответила она, чуть вздернув подбородок, словно они говорят о победе, а не поджидающем в тени смерти поражении. — Я хочу передать вожжи своей власти в руки Джакомо и уйти, завершив на этом свой нечестивый путь. И да, сюда по большей мере меня привело желание совершить суицид, потому что именно здесь, как мне кажется, всё и должно закончится. Я просто хотела повидать тебя, как человека, который однажды спас мне жизнь, и я хотела хоть немного провести времени с ним, с Джакомо, хотя бы немного спокойного времени, наполненного лишь звуками волн и ночной тишины. Это можешь быть и ты, я не возражаю, но если ты говоришь об убийце, значит ли это, что меня достанут даже здесь, вовлекая в борьбу о которой мне еще неизвестно? Айно, я выжила в той мерзкой бойне Лондонского подполья не для того, чтобы, придя сюда узнать, что даже тут, чёрт возьми, мне не дадут спокойно испустить дух. «Лгунья, — мысленно натравливая на неё свою способность, взгляд Айно потемнел, такая же кривая улыбка едва заметно коснулась её губ. — Ты не можешь позволить себе умереть, пока не убедишься, что твоему спутнику ничего не угрожает. И хочешь узнать, что ждет его в будущем…» На деле же, разумеется, женщина выдавила из себя довольно мягкий взгляд, сквозь подрагивающие от подступающей волны злости губы улыбнувшись, при этом закрыв глаза. Даяна с неким интересом смотрела на её веки, где проглядывался макияж, и её постепенно завлекали цвета сакуры и древесного корня, которые проглядывались на веках Айно. — Зачем тебе умирать? Можешь обосноваться на какое-то время, в такой глуши тебя не найдут. — О, да что ты, серьезно? Как это я раньше не догадалась, что можно, оказывается, просто сбежать, порвать связи с семьей, ведь побег в какой-то мере отстрочит неизбежное, — Даяна наклонилась к ней, обнажая зубы в уже более естественной и веселой улыбке. — Я чувствую, что мой жизненный путь вот-вот должен закончится. Думаешь лишь после разговора с тобой я это поняла? Нет, я осознала это после бойни в Лондоне, отнявшей у меня столько сил. Ты, должно быть, не знаешь ради чего я с этим парнем делаю наши тёмные дела? Я не позволю твоей способности это увидеть, мы с тобой вовсе не друзья. Просто, когда я увидела твое лицо тогда, когда ты вытащила меня из воды, что-то знакомое угадывалось в нём, понимаешь? Осознавая, что после этой короткой встречи я тебя потеряю, мне радостно было обнаружить, что ты дала мне в руки маленький клочок бумаги с местоположением, и много лет спустя я вспомнила об этом, поэтому я здесь. Я прекрасно осознаю к чему всё идет, да и ты не так проста. Говоря о том, что вместо того, чтобы наложить на себя руки мне просто нужно идти вперед, ведь мой убийца ждет меня, не так ли? Любопытно… Лишь ради этой встречи можно рискнуть многим, ведь кто-то вроде меня может посчитать подобное слегка романтичным. Некоторые люди и правда грезят о том, что их убьют… Женщина пристально глядела на неё, сквозь услышанные слова пытаясь найти хотя бы каплю возможной лжи. Очередной, но всё же в словах Даяны истина так сильно переплеталась с ложью, что складывалось впечатление, будто она лжет даже не другим, а прежде всего самой себе, но зачем ей это нужно было женщина еще не до конца понимала. — Значит звенья судьбы сойдутся именно здесь, — Айно взяла её руки в свои, чуть сильнее, чем требовалось бы, сжав пальцы. — Ночью, когда наши с тобой способности столкнулись, вместо тебя я увидела юношу, израненного и очень отощавшего юношу, но мне кажется, что это было не тело, а душа предстала передо мной в таком виде. Этот слабый человек, этот избитый и истерзанный кусок духовной плоти призван судьбой, чтобы быть единственным, кто сможет… победить тебя, причем не волей случая, а конкретным противостоянием. Он убьет тебя, Даяна, потом что ты ему это позволишь, как позволяла тем, кто предал тебя. — Что за чушь?! — вырвав свои руки, девушка попятилась назад. — Позволю убить себя? Серьезно? Какому-то слабому куску омертвевшей плоти? — Ты всегда слишком жалела отверженных, приписывая себя в их число, — приближаясь ближе, взгляд Айно стал очень, очень пугающим. Её черные зрачки расплылись на радужке словно черным жемчугом, поблескивая при свете солнца словно лучи сквозь морскую гладь. — И ты очень пожалеешь обо всем, когда вы встретитесь. Я не знаю, кто он, не знаю его имени, но что меня удивило больше всего… Он тоже эспер, довольно сильный, но не раскрывший свой потенциал так, как это сделала ты. Если ты — сфера, то он — мерцающие в пустоте осколки. И их до сих пор их никто не собрал, никто этого ребенка так и не научил. Он явился мне полумертвым, потому что его душа гниет во тьме, покрывая его сознание сладостью покрывшихся плесенью плодов, что лишь отравляют, но не насыщают. И именно он, почему-то, призван кем-то убить тебя. Однако при этом умрет сам. Я немного не понимаю, но от тебя и Джакомо действительно странно пахнет смертью, я совсем не чувствую запах разложения плоти, как это обычно бывает с обреченными на погибель, которых попросту закапывают в землю, нет. Ваша смерть пахнет как-то… перетекающе, словно одна нота запаха сменяет другую, будто вы умрете не по-настоящему, а понарошку, но ведь это невозможно. Зачем… зачем вы пришли сюда, Даяна, что вы ищете в этой стране?.. Напряжение давало о себе знать, и против своей воли, но эспер чуть оскалилась, почти сразу же осознав это и вернув себе прежнее «лицо». На вопрос «что вы ищите в этой стране» она действительно не могла ответить, потому что да, они с Джакомо в данном отрезке времени играли роль отступников. И сама Айно понимала, что, раз при них ничего нет, ни оружия, ни чего-то другого они либо ждут, либо действительно ищут пути к отступлению. Айно так же хорошо понимала и то, что девушка все еще ранена и восстанавливается. То, что её выбор пал на Фукуоку, было лишь случайностью знакомства с японским эспером много лет назад, но Айно ясно чувствовала, что в самой Японии они не просто так. Даяна имела союзников по всему миру, и если бы встал вопрос об обычном побеге, вряд ли бы она так рисковала, чтобы понадеяться на человека, которого и не знала толком, и который обладал способностями более сильными, чем у неё самой. Плюс, уже как бы повторяясь, у них не было никакого оружия, значит они действительно в спешке покидали континент. Даяна, кажется, хорошо осознавала, какие мысли могут кружится в голове уж слишком любознательной женщины, которая постепенно всё более отчетливо давала понять, что выискивает в поступках девушки истину, однако, как бы отвечая на её действия тоже пыталась «прочесть» её, но натыкалась на такую же глухую стену, как и ту, которую ставила в собственной защите. Понимая, что молчание заходит в опасный тупик, эспер «разгладила» на своем лице самое доброжелательное выражение, и склонила голову ниже к плечу.

«…как детская рука, что тянется ко мне своей ладонью, бессчётное количество оплакиваемых раз… Внутри, где тень цветов разносит запах шелка, срывающийся с губ твоих отчаянный возглас…»

— Почему-то вспомнилось, — озвучив свои мысли, Даяна задумалась. — А как иначе, если криков было столько. И детский смех, звучавший до смешного недолго, и такими кратковременными мгновениями, мне кажется, тот пыльный ветер, наполненный счастьем солнечных дней… Айно, в этом мире не может быть человека среди молодых эсперов сильнее меня, это невозможно. Хотя, если только… Неожиданно её взгляд расфокусировался, стал размытым и медлительным. Легкое помутнение коснулось застывших в потоке воспоминаний мыслей… Словно струны, что вздрагивают лишь от малейшего касания, так и где-то внутри сердца Даяна почувствовала тот трепет, который иногда называют сладким, а иногда — безумным. Волна боли, что возносила мысли в какую-то неестественную эйфорию коснулась её разума, глаза машинально закрылись, умертвляя свет из-за воспаленных и уставших глаз. Мальчик и девочка, бегущие вдоль высокой травы вблизи приюта, который они звали домом. Мальчик, который вместо неба выбрал землю, и тянулся руками не к Богу, а к девочке, за которой послушно следовал. Девочка же, улыбаясь, проводила дни и ночи справедливо разделяя время для смеха и слез, потому что только это и было. А ночами, когда солнце пряталось за горизонт, когда последний луч исчезал с небосвода они, бывало, зарывались в скошенную траву, слыша шум полевок, пение кузнечиков и иногда пугающие взмахи крыльев ночных птиц. Дети читали друг другу стихи, которые сами же и придумывали. Так как Диму она встретила раньше, то первые свои стихи посвящала ему, была у неё весьма странная привычка говорить рифмой, будто лишь облачив слова в своеобразную музыку придавать своей речи некий вкус, оттенок, даже запах. Её слова, бывало, расплывались в сознании дождем, а бывало, что и вовсе топили в отчаянии. Тогда дети тесно прижимались друг к другу, причем оба мальчика всегда поступали по-своему: Дима прижимался к её спине, а второй, который первый и последний раз в своей жизни был возлюбленным всегда жался к сердцу. Вот так и жили, в бесконечном страхе и коротких мгновениях весны… — Когда-то, — вновь возвращаясь в реальность, озвучила Даяна, — мой возлюбленный сказал мне, что на всем белом свете нет человека, которого он любил бы так же сильно, как меня. Нам обоим тогда было тринадцать, понимаешь? А месяцами спустя умерли и мы, и наша невинность. Сейчас, когда мне уже даже смешно бояться смерти, когда у меня отняли любимых и родных, ты говоришь мне, что наконец-то мои страдания закончатся, и я не могу не испытывать печаль от этих слов, потому что… твое предсказание лжет, никто из слабых не способен убить меня, никому не позволю даже обманом подобраться хоть к одной моей слабой точке. Я не умру такой бесстыдной смертью, это даже для меня слишком уж отчаянно. — Твой возлюбленный, да? — Айно нахмурилась, поджав губы. — А вот сейчас уже лжешь ты. Ты путаешь жалость и милосердие со своими истинными намерениями. То, о чем ты говоришь, подобно безусловной любви, но, скажи мне, почему из всех ангелов только один был падшим? Потому что, слишком сильно любя даешь неограниченную власть существу, которое желаешь видеть равным себе. Это существо… было по правую руку того, кто его больше всего любил, и предал, потому что не желал, чтобы он любил кого-то так же сильно, как его. Он от отчаяния стал падшим, понимаешь? Упал каплей страданий на землю, обратился в человека и бродит, веками бродит по выжженном море пустыни, в надежде, что найдет… О любимых так просто не забывают, их всегда прощают, за них умирают, потому что есть тот, кто ждет, а есть тот, кто ищет. Ты никогда не останавливаешься, ты всегда гонишься вперед. Ты ищешь. Если так, значит кто-то ждет, кто-то зовет, потому-то тебе и больно. От сердца вырвали осколки, выбросив их за пределы звезд… Скажи, осколок зеркала может быть зеркалом? А треснутое зеркало разве полноценно? Есть кто-то, кто страдает, а есть кто-то, кто страдает вдвойне. Любящие слишком сильно всегда проигрывают, потому что им есть что терять, а пропажа, кстати, на тот свет никогда не торопится, потому что… ждет. — Как же красиво ты описала падение Люцифера, — чуть вжав голову в плечи, злым шёпотом ответила девушка. — И бог повсюду ищет свое создание, потому что любит его, да? Ты меня к этому лику приписала, что ли? Мне нечего искать, мне не на что надеяться, и мне плевать, сколько кусков от меня оторвали, потому что совсем неважно, что было до всех этих событий. Я горела в агонии того, что видели мои глаза, и частицы моей души уже умерли, ведь свою любовь я заключила в них двоих… единственных, кто значили для меня больше, чем кто-либо. Даже если Люцифер раскаиваться, то пусть знает, что богу к этому нет дела. Пока искал, успел достаточно потерять и помимо его заблудшей души. Говорят, у каждого человека в мире есть предназначенная ему душа, и между ними есть некая связь. Если это так, то предназначенная мне сущность уже давно должна была погубить себя, потому что если к нему дошло хотя бы эхо моей собственной боли, он должен был убивать себя всякий раз, когда ломалась и умирала я сама. Получается, из-за меня он никогда не сможет стать счастливым… поэтому я и хочу шёпотом сказать ему «прощай» и уйти из жизни, пожелав ему быть счастливей за нас двоих. — И ты сбросишь себя со счетов только потому, что мёртвый груз твоих сожалений обоих потащит на дно? Айно говорила очень медленно, смотря девушке в её темно-зеленые глаза, которые не мигали, а зрачки были похожи на черную, расплывшуюся среди трав луну. — Нет… человека… — срывая голос, шептала девушка. — Я знаю, что до конца дней своих буду либо предана, либо одинока, потому что… нет человека, не верю в существование кого-то подобного мне, а внутри меня лишь пропасть, которой нет конца. Слёзы невольно выступили на глазах, крупными каплями срываясь с уголков ресниц. Айно мягко провела по её лицу ладонью, чувствуя дрожь и трепет, и осталась удивлена, когда её руку не отняли от подрагивающего лица. Даяна со свойственной ей холодностью приняла на себя подскочивший градус до конца непобежденного чувства, что не давало ей забыть о том, что можно плакать. Она не хотела, но слезы сами сорвались, хотя сама она была неподвижна, так и оставшись смотреть неподвижным взглядом на прибивающие к берегу слабые морские волны. — Здесь, где время безжалостно убивает каждый миг, и дни сменяют друг друга так быстро, оставляя лишь груз воспоминаний, не может быть ничего вечного, как и не может быть правды. Человек меняется под тяжестью соблазнов и противоречий, ничего постоянного нет. Вот поэтому люди бросаются со скал в море, дабы хоть последний свой миг обратить в эту вечность и умереть. Тебе все еще страшно стоять на краю обрыва, потому что руки, утащившие тебя туда, никак не могут остыть?.. — Я лишь предвкушаю, Айно, — эспер отняла её ладони от своего лица, серьезно посмотрев на женщину. — Что нас уже предали и приговорили к смерти. Я-то могу умереть, это не так страшно, а вот Джакомо… Случись что со мной, и он лишится защиты, ведь несмотря на всю его силу, его чудовищную, как и у меня силу властвовать над человеческим сознанием, что он освоил тем же способом, что и я, он все еще слаб, такой же, как и детстве. Ничего не изменилось, вот почему… чтобы он жил, умереть должно всё древо семьи, а это невозможно ни в каком варианте. Ты та, кто видит и прошлое, и будущее, и если ты уже предсказала нашу смерть, значит есть те, кто, возможно, уже знает об опасности в лице двух отступников, что бродят по миру собирая мертвые души. Если я решусь войти в пределы Токио, нас сразу же убьют? Нас уже предали, верно?.. Слегка расслабившись в лице, девушка легкомысленно прошлась пальцами по своим волосам, ощупывая их мягкость, и, накрутив одну прядь на указательный палец недовольно выдохнула. Айно нахмурилась, было пытаясь что-то сказать, но как-только её рот открылся, а глаза поднялись на уровень других глаз, взгляд Даяны резко повернулся на неё. — Когда ужин? Этот вопрос настолько был отличим от всей темы беседы, что для Айно, которая внимательно переваривала каждое слово, это было словно накатившая на неё холодная отрезвляющая волна, что вынудила её шире распахнуть глаза и, откинувшись назад, засмеяться во весь голос. — Я тут значит думаю, куда бы мне за такую информацию в случае чего бежать придется, а она о еде толкует! Только не говори, что все эти детали вышли на обозрение лишь потому, что ты так сильно хотела вернутся домой и поесть? — Мне приходится тратить много сил из-за своей способности, а выход накопившейся темной энергии можно найти либо через черную дыру в моем желудке, либо через иглу, либо через секс. За последнее не ручаюсь, а вот еда помогает. — А по тебе не скажешь, что ты такая прожорливая, — видя, что Даяна поднимается с песка, Айно тоже поспешила встать. — Ну, Джакомо часто говорит, что я обжора и абсолютно безразлична в выборе еды, но это не совсем правда. Я люблю полусырое мясо, люблю помидоры, ем их как ягоды, и очень сильно зависима от сладкого. В мире есть человек, который ненавидит сладкое? Он, наверное, больной на всю голову, потому что как можно не любить это чудо Господнее под слоем шоколада, карамели и ванили, или пироги из тертого теста с вишневой начинкой, или просто пьяную вишню в коньяке или ликере… Я с детства мечтала жить в кондитерском доме, или просто в пряничной усадьбе. И пусть бы я пошла на обед той самой ведьме из сказки братьев Грим, но по крайней мере я бы умерла с улыбкой на лице и пирожным в руке. Кстати, у тебя в доме есть сахар? А молоко? Если есть, мы можем сделать классную карамель, что по вкусу будет как сгущенное молоко. Если добудем муки, можно будет пожарить пончики. У тебя есть глубокий чан? Подсолнечное масло тоже нужно… Трудно было поверить, но пока она говорила, подушечки пальцев плотно прилегали к губам, а взгляд до того мечтательно обратился к небу, что слегка вздернутая вверх голова чуть не потащила всё тело назад на песок, отчего эспер дернулась, как только почувствовала, что потерянное равновесие начинает утаскивать её назад. — Ладно, забудь, переборщила немного, со мной такое бывает. Я пойду вперед, а ты постарайся забыть об этом моей позоре, — явно смущаясь своего поведения, напоследок крикнула девушка, уже издали махая Айно рукой. Женщина несколько секунд не могла взять в толк, как это существо, обладающее едва ли не самой сильной эсперской сущностью (об одаренности Даяны она хорошо знала) может быть настолько… ветреным, игривым, и… да, действительно, как можно быть настолько жадным и одновременно неискушенным в плане выбора еды? Однако, как ловко она жонглировала трагедией, одновременно превращая это в комедию, словно показывая свою боль, но тут же обращая её во смех. Айно вспомнила разговор ночью, когда на вопрос, что случилось на корабле, Даяна ответила: «Мне действительно было стыдно. Думаешь, мы с Джакомо говорили правду о наших душах? Может быть, может быть, но вот чего мы сильнее всего боялись, так это того, чтобы кто-то из нас не… рассмеялся, не издал смеха во весь голос. Я не стану ручаться за правдивость наших криков, это по большей части было представление. Просто, когда многогодовая боль, накатывающая на тебя волнами, со временем немного отступает, то даже когда ты хочешь об этом поделится становится смешно от пережитых кошмаров, потому что в нашем случае всегда может быть хуже, и невозможность воспрепятствовать этому сводит нас с ума. Поэтому мы и улыбаемся с ним, поэтому и дурачимся. У нас изначально ничего не было и никогда не будет, так зачем придавать смысл тому, что вызывает у людей лишь жалость и слёзы? Разве мы так никчемны?..» Такой ответ натолкнул Айно на мысль, что, что Даяна, что Джакомо не один раз пытались покончить с собой, и что разыгрывая перед людьми сценки «откровений», они… никогда не лгали им, но и не предавали серьезности тому, что когда-то повергло их в безумие, и не могут сдержать болезненного смеха, такого, который обычно можно встретить на лицах людей, что не один раз видели смерть, обходящую их стороной, но оставляющую на дне сердца вечный кошмар бесконечных повторений. Не столько сами пытки ужасны чем угрозы самой смертью, ведь помаши коброй перед носом, но не брось на тело, или без устали не давай спать и человек сойдет с ума, им можно будет манипулировать, зная все его бреши и слабости. Но Айно видела, что единственное, чего боится эспер, были тянущиеся к ней руки, завлекающие её к падению в темноте. Их всех возможных страхов этот для неё был ужасней всего, и женщина, видя будущее, понимала, к чему все идет. «Это не случайность, что она здесь, — следя глазами за удаляющейся тенью девушки, думала Айно. — И уж точно совпадением быть не может, что убийца с таким слабым телом и душой… так же, как и она жил и ждал, пока появится хоть кто-то, кто изощренными пытками доведет его до смерти. Ан нет, неверно, он ненавидит боль и хочет быстро умереть, однако эта пытка… Боже, и как я сразу не поняла, ведь самой болезненной пыткой при жизни может быть только… любовь, или скорее ожидание любви. Убийца убийц и палач-исполнитель, настоящую жизнь которого жестоко отняли. Посмотрим к чему приведет их противостояние…» Лишь на краткий миг женщина позволила себе бросить в спину эспера тот взгляд, который не иначе как убийственным не назовешь. У неё были свои цели, и единственная причина, по которой два эспера не столкнулись в схватке, было тем, что обе присматривались друг к другу, почти в одночасье почувствовав исходящую от другой угрозу, и если шутка Даяны была убийственным притворством бета-кролика, за которым стоял прожорливый хищник, то Айно с осторожным безразличием не выдавала свои истинные мысли, которые эспер могла уловить своей способностью. Эта действительно была великолепная игра двух владеющих психоделическими способностями эсперов, которые всё еще «играли» как в друзей, так и в понимание. Даяна прибыла на Фукуоку не случайно, но её цели в неком роде были неправильно считаны самой Айно. Девушка подозревала о своей возможной смерти, это так, но к Айно её привел лишь страх. Не за себя, за Джакомо. Она так сильно хотела узнать, что случится с парнем в случае собственного проигрыша, что сознательно приняла игру женщины, которая была в состоянии их уничтожить, и, принимая это как возможный исход, постоянно была настороже. И Айно видела это, понимая, что Даяна будет говорить правду до тех пор, пока это выгодно ей самой. То есть, давая японскому эсперу своеобразный аванс, в обмен на информацию, которую она желала получить. И пока что ни одна не удовлетворила желание другой, а значит… кому-то придется заявить о своих настоящих намерениях более серьезно, что на языке двух убийц могло значить только одно — открытое нападение.

***

— Спаси и Сохрани! Айно поперхнулась рисом, услышав для себя хоть и понятную, но все же странную вариацию слов «приятного аппетита», еще и сказанную так звонко и громко. — Это что? — Тэмпура. Мяса и яиц нет, но зато есть рыба, кальмары и мидии. — А что это за зеленые черви плавают? — Это спаржа, дебил. Ешь. — Черт, я не перевариваю дары моря. Завтрак сейчас наружу выйдет… — Суй его обратно и жри то, что дают сейчас. — Я не буду есть рыбу палками, в который раз уже говорю. Я рос в бедности, а не в неведении, мне нужна вилка! — Оставить тебе три пальца, чтобы ты мог использовать их как свой любимый столовый прибор? Если не хочешь себе трезубец «власти» на кисти руки, бери палочки и ешь. Свиней нет, доедать некому, а если попробуешь выбросить, я тебя на бинты порежу. Ешь! — Я тебя раньше на шнурки порву, нищенка. Сказал же, я не буду есть! — Нет ты будешь, — вновь сцепившись, Даяна схватила Джакомо за ворот одежды, зло посмотрев на него. — Будешь, будешь! До Токио попутками добираться три дня, а ты мне нужен относительно здоровым. Если не станешь есть, я запихаю тебе это всё в глотку, и не дай бог ты на зло мне подавишься и задохнешься. — Да кто такое станет делать на зло, дура?! Теребя одной рукой темные прядки мо:ра, умостившегося у её ног, Айно с неким удивлением наблюдала весьма странное зрелище: двое вполне себе взрослых людей вцепились друг в друга, зло зыркая, и ни один не спешил уступать другому. — Достала, — откинувшись назад, недовольно захрипел парень. — Ладно, пусть только остынет. — А что мы такие нежные? Котенок вновь боится обжечь себе язык? — мягким голосом протянула Даяна, театрально надув губы. — Закрой варежку. Пусть хотя бы пар сойдет, я не любитель жечь себя кипятком. Ванной это кстати касается тоже. — Точно, — поднося палочки ко рту, аккуратно кладя кусочек кальмара в рот, воскликнула девушка. — Айно, у тебя есть только летний душ, а нам нужна горячая вода. У тебя есть какая-нибудь бочка, или может старая ванна? Мы могли бы разжечь костер, тем самым нагрев воду в ней… — Я так и знал, что отправившись с тобой меня будут поджидать эти зловонные ощущения… да отцепись ты от меня! Дернув ногами, в которые вцепился мо:ра, Джакомо недовольно фыркнул. — Этот урод преследовал меня до самого леса, и даже там не давал покоя. Да я даже отлить не могу, когда на меня смотрят, а этот… этот, — поняв, что в своих высказываниях немного перегнул палку, парень ненадолго притих. — Короче, где тут санузел? Я не хочу бегать в лесок справлять нужду. — Ты извини, но есть только туалет с ямой, больше ничего в этой глуши нет. Тебе что деревьев мало? Туалет ему подавай… — Да не в дереве дело… — А, тебе нужно сделать «большие вложения»? Тогда только яма, уж не обессудь. — Да как я могу уединится, когда этот ребенок бегает за мной повсюду! — Слушай, а ведь это совсем похоже на тот наш неудачный период, когда кризис падения доллара застал нас совсем не в той стране, — через набитый рот, глухо сказала Даяна. — Помнишь, ты еще тогда во всю глотку вопил, что это многоходовочка Путина, и нам на три дня пришлось испытать все радости проживания в коммунальной квартире. — Потому что благодаря одному лоху из правительства наши счета заморозили, и остатки наличности хватило лишь на ту сырую дыру в Подмосковье. — Но меня же это не смутило. — Зато меня задело! — гневно выкрикнул Джакомо, отрывая от себя ребенка. — Убери от моего лица свои грязные руки, иначе поотрываю! — Братец, но ты так вкусно пахнешь! — наконец подав голос, громко сказал мо:ра. — Если сравнить с чем-то человеческим, то ты словно рождественский пудинг. — Да откуда в этой дыре Рождество?! Хочу домой, в родные пенаты… да отцепись от меня, кому сказал! Взяв смеющегося мо:ра за шкирку, Джакомо потащил того на улицу, немного замешкав при отворении сёдзи, к механизму которых никак не мог привыкнуть. Он все время хватался за кольцевые углубления как за обычную дверную ручку и некоторое время не понимал, почему его ладонь остается пустой. Из-за этого он злился еще больше, один раз чуть не выбив их рукой. — Не сердись на него, — как бы оправдываясь за другого, повела эспер. — Он жутко нервничает, и очень устал. — Останьтесь тогда еще на один день, куда же вы спешите? Отдохнули бы, а твоему приятелю я бы показала озеро в глубине леса с маленьким водопадом. Ему бы понравилось, вода хорошо прогревается на таком жарком солнце. — О нет, исключено. Этот парень не любит глубины, и согласится мыться только там, где вода будет максимум по щиколотку. Позднее я отведу его туда где мылась сама, там, конечно, только холодная вода, но так даже лучше. — А почему он боится глубины? — Не столько глубины, сколько самой воды, боится утопится даже в стакане. Понимаешь, у него этот страх с детства, причем очень раннего. Он родился очень слабым, мало надежды было на то, что он выживет, но видимо его разум очень хотел жить, и почему-то посчитал главной опасностью именно воду. Возможно это связано с тем, что при родах время его появления на свет заняло целых четыре дня, и пуповина плотно сжала его горло. В его случае обычно не выживают, но этот страх удушья повлек за собой вот такие странные последствия. Поэтому, если ты мне дашь возможность раздобыть горячую воду, я буду очень признательна… За разговорами прошла еще одна половина дня. Даяна всячески помогала Айно с её заботами по дому, хоть и отмахивалась от любой попытки нового разговора, они даже вместе укрепили крышу в той части дома, где обитали мо:ра, которые жутко не любили холод. К вечеру их набежало еще двое, и для Джакомо настали темные времена: эти «дети», явно найдя в нём свою любовь преследовали эспера повсюду, призывая играть и липли к нему как банный лист. Вид с крыши просто умилял, потому что убегающий от детей эспер кричал громче обычного, проклиная их за милую душу, а дети, казалось, только этому были рады. — Им внимания не хватает, — сказала Айно, явно забавляюсь представленным видом. — Знаю, что они только выглядят как дети, но поверь они так же наивны, и так же несчастны. Просто природа их тел очень скупа на многое из человеческих достоинств, но, как и каждое живое существо, они тянутся к свету, теплу, ведь солнце для них, так сильно боящихся холод, и есть любовь. Но люди их боятся, иногда преследуют и даже убивают, поэтому мо:ра могут затаить обиду, снова таки как и обычные дети, и начнут приносить вред своим обидчикам. Странно только, что Джакомо они вроде как не хотят съесть, хотя для них он очень вкусно пахнет. Мне кажется, что их привлекает его тепло, хотя раньше я никогда не видела, чтобы они за кем-то так гонялись. Мо:ра очень чувствительны к ауре человека, хоть и по большей части привыкли иметь дело только с хладными трупами, а в твоем спутнике они наверняка нашли… солнце. Улыбнувшись, Айно мимолетом посмотрела на выкрашенное алым цветом закатное небо и внезапно помрачнела. Она начала пристально всматриваться на линию горизонта, а затем же резко перевела взгляд вниз. Даяна тоже посмотрела вниз и увидела, что мо:ра начали странно себя вести. Они перестали царапаться в закрытые двери дома, где от них наконец-то нашел покой Джакомо, и, трясясь всем телом побежали в другую сторону берега, не ту, что вела к старому пирсу, а противоположную от неё, что вела к заболоченному углублению в земле, куда подводное течение обычно выносило мусор и другие отходи проплывающих мимо кораблей. — У тебя есть оружие? — серьезным голосом спросила женщина, на что эспер лишь отрицательно покачала головой. — Ладно, тебе все равно суждено умереть не сегодня… Думаю, ничего нового ты не увидишь, поскольку, кому как не нам с тобой, убийцам, знать истинную цену насильно отнятых жизней… Даяна неосознанно дернула веками, сузив взгляд, но при этом не смотря на женщину. Со стороны могло показаться, что это был укол совести, но, верно же, лишь могло показаться. То, что было у неё на уме, на самом деле было очень далеко от раскаяния. — «Сражайся или умри», Айно, — спрыгнув с крыши вслед за ней, едва слышно сказала девушка, цитируя давно заученную мантру, что призывала стать оправданием, а не угрозой, и несла в себе своеобразный ответ на слова об «убийце». Девушка как бы намекала, что людям, находящимся вне иллюзорной составляющей социальной среды обычных граждан с естественными и привычными для них мирскими заботами, никогда не удастся жить иначе, кроме как через принцип «убей или будь убитым», потому что есть зрители, а есть участники трагедий. К сожалению, в последнюю категорию и попадали две женщины, чей взгляд на мир разнился не столько из-за возраста, сколько из личного непринятия многих вещей, что самым губительным образом влияли на жизнь и её вместимое. Айно, на бегу обернувшись, от чего её длинные волосы взмахнулись в воздухе словно вороньим крылом, довольно печально ответила: — Слышу слова человека, которого принудили к греху кровопролития уже очень давно, — как бы намекая на то, что невинность осталась в прошлом, а кошмары навсегда впечатались в нынешнее, ответила Айно. — Поэтому та тень и следует за тобой. Ты не отпустила… нет, не захотела её отпустить еще очень давно. Дмитрий, верно?.. Этим чувством вины ты принуждаешь свою душу к насилию, подчиняясь тому, кто тобой руководит? Ты уже давно получаешь своеобразное наслаждение от такого образа жизни, потому что он позволяет тебе закапывать свою душу в такое отчаяние, из которого выход лишь смерть. Чужая смерть. Ты никогда не покончишь с собой покуда есть жертвы, а хищнику вроде тебя только это и нужно. Ты оплакиваешь поверженных от собственных действий только для того, чтобы снова и снова вернутся в тот день, когда впервые совершила убийство, отнявшее и твою веру, и твою любовь. Ты повторяешь один и тот же момент, потому что ничего другого, более сильного, в твоей жизни нет, и я говорю не о насилии. Я говорю о любви. Нет в твоей жизни любви сильнее, чем та, которую сжег в своем предательстве старший брат рода Карамазовых… Женщина больше не бежала, смотря в упор на уже достаточно нагнетенного словами эспера, которому судя по всему эти слова не понравились. Глаза Даяны загорелись опасным огнем, ярко вспыхнувшим где-то глубоко в сознании. Она «загорелась», сказанные слова зацепили её очень глубоко, довольно сильно задев «Ящик Пандоры», таящий в себе скрытые секреты и неискупленные грехи прошлого и нынешнего. Айно, хорошо понимая, что попытка спровоцировать её успешно начала свой отсчет, лишь улыбнулась на этот озлобленный чужой взгляд. — В душу не лезь, — словно предостережение, услышала в свою сторону женщина, на что лишь улыбнулась шире, в несколько издевательской манере копируя саму девушку. — Ты видишь даже больше, чем это позволено мне, потому что мои способности уступают твоим. Но у меня уже руки чешутся посмотреть на то уродство, что видит твоя способность читая призраков моей жизни. — А с чего ты взяла, что твой внутренний лик так же уродлив, коим ты себе его представляешь? На это заявление девушка лишь удовлетворенно закрыла глаза. — Потому что нет в мире еще одного такого монстра подобного мне, и совсем не о жестокости речь, а скорее в нежелании сопротивляться душевной боли, из-за чего, как ты и сказала, по чужой указке и погибает столько людей, их просто убивают такие же отверженные, просто потому, они сильнее, — будто по заготовке, констатировала она. — Ведь это же так удобно: принижая себя так сильно, чтобы даже не услышать подлинный голос разума, ты позволяешь себе зайти дальше, настолько дальше, что победа остается лишь вопросом времени. Ты думаешь мне так легко достаются эти… выигрыши, из-за которых моя жизнь обратилась в одну сплошную борьбу даже не за выживание, а просто за право утвердить себя в цепи происходящих событий. Я видела людей, прячущихся за монстрами, и видела монстров, которые прятали за собой этих невинных детей. Лишь сильная личность способна полюбить то слабое ничтожество, за которое себя выдает потерянный человек, ведь если разглядеть в этом недоразумении подлинную суть, то придешь к выводу, что любовь всей твоей жизни всегда была рядом с тобой, даже если потребовались годы, чтобы это осознать… Главное ведь остаться в живых и ждать? Прекрасно, вот только мне это не нужно уже очень давно. — Слушай, — чуть склонив голову, Айно, будто подражая Даяне, подняла ладонь, щёлкнув суставом указательного пальца. В возникнувшей на мгновение тишине звук смещенного сустава довольно болезненно отбился в другом сознании, посылая нервную дрожь вплоть до солнечного сплетения. — Как ты думаешь, почему я предостерегаю тебя не ввязываться в дела с Японией? — Потому что здесь меня ждет мой убийца?.. — меланхолично подняв брови, вяло ответила девушка, на что Айно, не сдержавшись, расхохоталась чуть громче. Напускное безразличие эспера так веселило её, потому что если этот человек и раздражался, то понять это можно было либо по слишком очевидному притворству, либо намеренно не скрытому безразличию. — Как ты верно подметила, «мой». Да, он твой, Даяна. Этот человек что ни на есть именно твой, и пусть боги простят мне мою болтливость, но он банальный вор, и докажет тебе это. Маленький безвольный человечек, которого многие ненавидят, а еще больше — любят. И он твой, абсолютно. Как найдешь его, делай с ним что хочешь, потому что он позволит тебе это. Но если все же послушаешь меня и завтра же покинешь страну, я могу тебе гарантировать, что даже в таком случае проживешь ты намного дольше. — Зачем тогда уговариваешь меня уехать, если это даст мне шанс продлить свою жизнь без гарантии, что я не сойду с ума раньше? Айно убрала с лица улыбку, в сложном противоречии своих мыслей сжав губы, в какой-то момент закусив нижнюю, сминая её между зубами. Она не должна была говорить ничего, но к большому сожалению даже молчанием не могла предотвратить то, что ожидало их всех в будущем. Но все же, сдавшись под немигающим взглядом темно-зеленых глаз, что в какой-то момент смотрели на неё больше умоляюще, нежели с угрозой, Айно медленно ответила: — Ты и он, тот убийца, лицо которого я всё же разглядела так сильно столкнувшись с твоей способностью, что почему-то послужила мне соединяющим эти события мостом… две очень сильных противоположности, эта очень непростая связь, воплощающая единство и борьбу, и покой опять же только снится. Союз антиподов, между которыми существует невидимая взору связь и взаимные обязательства. Знаешь, местами это даже похоже на отрывок из проповеди «браки, заключенные на небесах»… Ваши жизни должны были идти вместе, несмотря на то, что их разделяет и делает антиподами. Каждая сторона содержит черты, нужные другой, для того чтобы выжить и расти, продвигаться по пути этой чертовой эволюции… Айно замолчала, слабым движением отнимая пряди от лица, заправив несколько из них за ухо и окончательно притихла. — Вы родились у разных отцов, — как приговор снова начала говорить женщина, — и тем самым ваши пути разделились. И ты и он росли в ужасных духовных и моральных лишениях, однако ты больше на себя взяла боли. Ты не спрашивала себя, почему же так происходит? Не чувствуешь ли ты того болезненного укола в сердце в каком-то спокойном моменте твоей жизни, будто кто-то по ту сторону зеркала дергает за ниточки твоих нервов, призывая о помощи… И тот, кто стоит за этим зеркалом страдает, кричит и плачет. Так много лет прошло и так много было упущено… Вы не должны сойтись, понимаешь, потому что каждый из вас позабыл о том… что есть это зеркало, зеркало души, и по ту сторону всегда стоит другой. Это стало больше похоже на мутную ледяную стену, за которой ты увидишь лишь тень блуждающего за ней, но никогда не услышишь его голоса, никогда не увидишь его лица. Даяна, то, что происходит сейчас, запланировано не вами, и то, что произойдет потом, окажется замыслом не ваших умов, а другого, более сильного и жестокого разума, который одинаково хорошо знает вас обоих. Убийца станет жертвой, а жертва — убийцей. Очередность этих событий неважна, потому что лично ты делаешь всё, чтобы произошла эта встреча, пусть даже неосознанно, что более реально. Если разминётесь в толпе — хорошо, даже если встретите друг друга — неважно! Но если вы вступите в бой, если его осколки и твоя сфера хотя бы немного приоткроются друг другу… даже мне сложно сказать, какой ужасающей силы «полноценная» способность вырвется наружу. — Ты о чем бредишь? — постепенно сужая веко на правом глазу, напряжённо нахмурившись прошептала эспер. — Какая еще «полноценность», что ты несешь?! Не хочешь ли ты сказать, что убийца, о котором ты говоришь, дополняет мою собственную способность? Что за ересь, прекрати это говорить! Одарённые едины со своей силой с самого рождения, она может уступать лишь в силе пробуждения, но никак не быть частью чего-то еще, невозможно! Чтобы такое сработало, нужно быть другому человеку братом или сестрой, иметь кровную связь, только так это работает! — Тогда что насчёт связи ментальных тел? Даяна опешила, отступая назад. Её начала бить дрожь, в груди прошёлся непривычный ей холодок, и чувство, что во всем этому бреду нет ничего другого, кроме как жалящей сознание правды, не покидало её. — Ты говоришь о… о ядре эсперской сущности? — срывающимся голосом, спросила девушка. — Но это невозможно… Этого не может быть, сама природа человека отрицает эту связь, поскольку мы способны чувствовать мир пятью физическими чувствами, а не осознавать его исключительно путем мыслительных процессов, затрагивающих психоделику человека. Это высшая форма созерцания, доступная лишь чистокровным эсперам, чья сила передавалась из поколения в поколение, и которые развили в себе эти самые способности, как ключ получив своеобразную инструкцию от крови предков, которая сперва раскрывается в инстинктах, что подсказывают, как правильней будет её развивать. Но даже если и так… мы должны быть родственниками, должны быть, а иначе никак… — Родственниками? — ухмыльнулась Айно, и только сейчас Даяна заметила, что та подошла слишком близко. Медленно, на привычный поведению закоренелого хищника манере, постепенно подступая к раненной или загнанной в угол жертве. Эспер снова сделала шаг назад, сожалея, что из орудия у неё есть только физическая борьба, а Айно, будто провоцируя её на резкие движения, подступала всё ближе, что нервировало эспера еще сильнее. — Родственники, да? Хорошо. Допустим, есть некое ядро, что находится за пределами физического мира, и когда человек, которому предрешено существовать в этом мире эспером, еще только плавает где-то в эфирном пространстве сгустком души или энергии, и поглощает в себя это ядро, не слишком ли оптимистично будет предположить, что это самое ядро что-нибудь не подтолкнет расколоться на две, а то и три части, и каждая из них потащит сгустки энергии души в разные направления. Так и рожаются на свет способности в абсолютно разных людях, но похожие по своей природе. Однако твой случай немного другой. В тебе и так достаточно силы, что уже разрывает твое сознание, порой призывая разум к открытому безумию. Скажи мне, как ты борешься с этими припадками? У тебя ведь нет некого обнуления этому состоянию, которое не всегда и уколы то подавить могут, ведь наркотическое вещество всасывается телом, а не способностью… Ты неполноценна, и от твоей способности лишь половина, отрицательный плюс, а не положительный минус, уравновешивающий твои способности. Вот почему ты впадешь в безумие. — Но я научилась отрывать от себя эту агонию! — сжав пальцы на вороте своей одежды, закричала Даяна. Её трясло, тело постепенно начинало дергаться, отвечая на слишком сильное давление и нервозность. Она и сама не понимала, почему ей так плохо удается контролировать себя, и на каждое новое слово она лишь ожесточалась, будто слой за слоем срывалось что-то, от чего она отчаянно убегала, а теперь, из-за Айно, оно вновь настигало её, и бежать было некуда. — Я сделала этот недостаток своим преимуществом в сражении с более умелыми эсперами, которые не знают о своем лимите. Я вынуждаю их способности выходить за максимум, тем самым увеличивая в их теле силу, которая в итоге их разрушает. Их тела буквально разрывает изнутри, сердце не выдерживает такой сильной энергии, и они умирают! — Но сама ты при этом терпишь убытки, поскольку… чтобы победить ставших слишком сильными врагов тебе приходится задействовать те печати на своих руках, которые издали можно принять за татуировки. Давай, покажи мне те кольца из букв, которые покрывают твою кожу всякий раз, когда тебе тоже приходится выходить за свой лимит. Эти печати своей природой твоему телу не принадлежат, как ты их получила? Это очень большая сила, сила владения зеркальными техниками, которые могут служить коридорами в пространстве текущего времени. Даяна в последний раз попятилась назад, буквально задыхаясь под пристальным взглядом Айно, что касался её так глубоко, что почти вводил в болезненный транс. Эспер чувствовала какой силой её читают, и как тяжело стало этому сопротивляться. Она было попыталась отбить это ментальное нападение на себя, но неожиданно для себя самой столкнулась с таким сильным барьером, что лишь коснувшись его своей способностью испытала такую сильную боль, что слёзы невольно сами выступили на глазах, и она упала, сильно сжав зубы, чтобы не закричать. — В отличие от тебя, я полноценно владею собой, — нависая над ней, угрожающе повела японский эспер. Её шёпот был даже страшнее, чем если бы она просто молчала, без единого звука пытая её. — Твои штучки на мне не сработают, ты еще слишком молода, чтобы обойти мои собственные ловушки. Я «читаю» каждую каплю твоей крови, и, как ты уже поняла, подобно листу с буквами, который можно сжечь, я так же могу спалить в тебе всё то, из чего читаю информацию, даже если это внутренние органы или даже глаза. Вырвать твои очаровательные глаза, Даяна? Их цвет словно ведьмина печаль в лунную ночь. И они так красивы, эти глаза, таящие в себе столько безумной силы… Айно больше не играла в дружелюбие, она открыто угрожала в отместку за то, что в какой-то момент Даяна забыла, с кем имеет дело. Да, даже отступница умела боятся чужих способностей, особенно если это был человек с еще более изощренным прошлым, чем у неё самой. — Я не сделала ничего такого, чтобы твой гнев беспричинно обрушился на мою голову! — закричала девушка, зло сверкнув на неё глазами. Она плакала, снова и снова чувствуя, как её постепенно затягивает в что-то такое, из чего нет и никогда не будет выхода. Это была тьма схожая с той, на которую смотришь стоя на самом краю обрыва… — Я не считаю тебя своим другом, у меня нет права на это, просто ты одна из немногих, которым выгодней было бы меня убить, но ты этого не сделала. И каждый раз сталкиваясь с подобным, я испытывала чувство безусловной благодарности, словно за этим ужасающим существом вы увидели меня, ту меня, которая просит о помощи… Айно… пожалуйста, что во мне было не так?.. Я с самого начала почувствовала, что ты преследуешь какую-то цель, желая как можно больше считать из меня. Что ты ищешь в моем прошлом, что так сильно не дает тебе покоя? Ты ведь… тоже мафия, вернее ею была… Ставь свои ловушки сколько хочешь, но не считай меня дурой, неспособной использовать все свои возможности, чтобы как следует ответить на брошенный вызов… Эспер затихла, прижав ладонь к лицу и захрипела. Её начал мучить кашель, хрипы разрывали горло, словно и правда внутри понемногу разгорался болезненный огонь, ядом поразивший легкие. Женщина, не сводя с неё своего задумчивого, местами превосходящего взгляда постепенно погружалась в воспоминания, вернувшие её туда, куда больше не было пути, потому что… от той жизни осталось лишь одиночество ушедших дней. Всё же Даяне удалось хоть немного, но пробить этот барьер, и словно признавая чужой талант, женщина милостиво позволила себе снять эти «цепи», едва ли не полностью открывшись другому сознанию. Но девушку это лишь нагнетало еще больше, ведь по хорошо знакомым ей законам, такое позволяют лишь тогда, когда в жертве более не видят смысла ни для пыток, ни для… сохранения жизни. Айно, женщина, когда-то принадлежащая самому сильному синдикату Японской Мафии, и первая женщина, удостоившаяся поста кумитё в возрасте двадцати пяти лет, мастерски управляющая санро-кай, группой старших советников, что покорно, будучи под её началом, были ответственными за великий пожар в Кобе, унесший жизни более чем трехсот человек, и все были из вражеской организации. Под руководством Айно, видящей все будущие события, не была провалена ни одна операция, а бюджет преступной стороны за время её «опеки» над городом был увеличен вдвое. Контрабанда, наркотики, живой товар, расширение тёмного бизнеса в другие страны для большей манёвренности на международном черном рынке — все это в идеале контролировала и ввела в систему преступного мира именно она, первая женщина, достигшая титула верховного босса, и именно её заслугой стало создания совета пяти кумитё, отвечающие за разные города в стране, что тем самым помогло ей предотвратить войны между низшими кланами, которые она просто уничтожила, позже осознав свою ошибку, ведь если собрать всю власть лишь в одном синдикате, то начнется внутренняя война за власть, и хотя Айно могла это предвидеть и пересечь на корне, она больше предпочитала дабы войны шли внешне, не затрагивая и не ломая внутреннею политику её собственного клана. Однако, в связи с некоторыми событиями она добровольно уступила свой пост другому представителю побочной ветви её собственной семьи, чтобы сохранить передачу власти именно по крови, а не выбором приемника откуда-то извне. — Я в прошлом теряла не меньше, чем обретала, но кое-что мне вернуть так и не удалось, — Айно присела рядом с приподнявшейся на колени Даяной, что всячески прижимала ладони к глазам, потому что те горели, невыносимо выжигая на радужке чувство, будто их плавят изнутри. — У меня было четверо сыновей, четверо. Двоих забрала болезнь, один покончил с собой… Младший же, мой самый любимый и желанный ребенок открыто признавал свое уважение ко мне и был готов принять вожжи власти в свои руки лишь тогда, когда я бы по доброй воле позволила этому случится. Он не ждал моей смерти, и он не желал отнимать власть силой. Он был сильным мужчиной, он был воином, мастерски владеющим и талантом способности, и клинком, его трудно было хотя бы задеть, уже не говоря о том, чтобы ранить. И когда у него появился свой ребенок, когда, казалось бы, наш клан вышел на пик своего величия, он признался мне, что совершил самую большую ошибку в своей жизни. Айно присела рядом с постанывающей низким голосом Даяной, из глаз которой лились кровавые слезы. Женщина абсолютно хладнокровно проигнорировала этой страшный вид, что открылся перед ней, а девушка же, задыхаясь от давления чужой способности даже не пыталась бежать, думая лишь о том, как бы хоть на мгновение ускользнуть от этого влияния и полностью закрыть себя, ведь пока Айно была так близко, трудно было даже пошевелится, к тому же способность, что применяла к ней женщина, почти что обнуляла её собственные силы, не давая не то что проявить их, но даже просто пошевелится было похоже на агонию мышц, костей и нервных окончаний. — Мой сын, — продолжала она, смотря в чужие глаза, — заключил сделку с дьяволом, неосознанно соблазнившись тем, что он обещал ему и его будущим детям. Но мой сын не хотел признавать, что вопреки нарушенному договору дьявол придет за ним, и за… его ребенком, чтобы забрать его, он был ему нужен. В одну из таких же ночей, как эта, он явился, сжигая ядом своей мести всё вокруг. Столб дыма и пламени словно выпущенной стрелой коснулся чернеющего в ночи неба, и смех монстра разрывал всё пространство вокруг. Он убил всех, в том числе и ребенка. Но при этом потерял кое-что. Это «кое-что» нашла я, подобрав, как мне казалось, бездыханный труп у морского берега. Два «трупа», которые оказались живы. А потом, уже гораздо позже я встретила тебя, и только коснувшись тайн твоей способности поняла, что между тобой и тем событием есть связь, но я до сих пор не могу понять, кто ты на самом деле. Я не могу «считать» твое настоящее имя, и нынешний вид твоей способности не соответствует ни одной моей догадке… Зеленые глаза Даяны в буквальном смысле горели, будто их жгли огнем, это сильно усложняло возможность дышать и хотя бы не так смутно осознавать действительность. Айно её пытала, но переборщив еще не поняла, что Даяна слышит и понимает не всё сказанное ею, и её разум цепляется только за те отрывки, которые были знакомы ей самой. Всё постепенно ставало на свои места, и первым, кто нанес удар, была именно Айно. — Эти печати мне не принадлежат, ты права, — почти ослепнув, прошептала Даяна. Из-за сильной боли она едва ли понимала, о чем говорила женщина, и скорее лишь чтобы отвлечь её от воспроизведения этой пытки, начала говорить правду, наперед зная, что за ложь придется заплатить больше. — Чтобы получить их, мне пришлось убить… своего лучшего друга, который этой силой, силой зеркал, владел. Но я не знала, что его убийство было спланированно лишь для того, чтобы мне эту силу передать, потому что только я могла вытерпеть боль слияния настолько, чтобы остаться в живых! Я не знала об этом, и он тоже не знал, как и не знал о том, что увеличивая свою силу он заранее обрек себя быть жертвой того безумства, в которое вовлекли меня и Джакомо! Айно с силой вынудила её поднять свое лицо и пристально посмотрела в заплаканные кровавыми слезами глаза. Они не лгали, они подтверждали правдивость слов. — Значит те, кто стоят тобой, преследуют такую страшную цель? — скорее про себя, но все же озвучив вслух, подумала Айно. — Это ужасное грехопадение нашего тайного мира, если эсперы снова начали убивать друг друга в поиске еще большей силы. И ты, похоже, жертва этих замыслов… Или это только предлог, скрывающий за собой истину еще более зверских мотивов? Хотя, постой, что же насчет тебя? За чем ты так упорно гонишься, едва ли не добровольно подчиняясь живому воплощению самой Смерти, с которым имеешь столь сильную кровную связь… По ту сторону нашего мира сокрыто даже большее зло, чем на родине моих праотцов, и я иногда жалею, что Япония так сильно открыта глазам внешнего мира, который нас всегда страшил. Ты несешь за собой смерть, Даяна, несешь её будучи представителем внешнего мира. Чтобы тебе получить то самое обнуление, которое, возможно, спасет тебя от саморазрушения плоти, так или иначе придется связать себя с Японской Мафией, это неизбежно, потому что человек, которого тебе нужно будет победить, и человек, который в итоге убьет тебя… одно и то же лицо, по призванию скорее равен мне, нежели тебе, поскольку он представитель такого же преступного дна. Так скажи: зная, какую войну ты можешь разжечь, имело бы смысл убить тебя прямо здесь, когда ты, имеющая такую губительную силу не можешь противится тому, к чему принуждаешь своих жертв. Как тебе в агонии собственных воспоминаний, Ди? Девушка застонала, разрывая свои легкие сбившимся рваным дыханием. Айно была непреклонна: сильной хваткой полностью повалив её на спину, она несколько раз ударила её ладонью по лицу, вынуждая прийти в себя. В какой-то момент руки девушки потянулись к горлу женщины, но та, без лишних усилий просто заломила ей пальцы, в ответ услышав еще один сдавленный крик. — Я не понимаю, о чем ты говоришь… — шептала она, но этот шепот не был воспринят серьезно. Теперь Айно ей уже не верила. — Так чего ты на самом деле хочешь, девочка? Скажи мне, и, кстати, прости за эту боль. До сегодняшнего дня думая о тебе я не предполагала, что в своем стремлении жить ты зайдешь настолько далеко. Ты ведь хочешь жить, но боишься этого одиночества, что за собой уже повлекло жалкое существование убийцы, который дорогого себе человека спасти не смог… Тихий хрип сменился тяжелым рваным дыханием, и вопреки болезненному ощущению внутри своего тела, девушка едва слышно произнесла: — Сжечь… — Что ты говоришь? Даяна открыла глаза, во взгляде которых читалась непроглядная ночь. — Я хочу увидеть, как сгорит этот чертов мир! — закричала она, чувствуя, как изнутри в горло впиваются тысячи игл, и каждая раскалена до предела. «Ну наконец-то эта лживая маска спала с твоего лица, — подумала Айно, смотря в темно-зеленые, заплаканные, и очень отчаянно-злые глаза. — Действительно, будто смотрю на затравленное животное…» Даяна закрылась кистью руки от побоев и взглядов Айно, чувствуя, что что-то внутри неё вот-вот сломается. — Я с малых лет утратила веру в сказки, что зло бывает побежденным, я утратила веру в бога и его чудеса, я отчаялась в попытках вырвать для себя хотя бы часть заложенного в жизни человека счастья, которого вырвало бы меня из этих порочных цепей! Я устала погибать в этом мраке, я устала противится Смерти, которую судьба сделал моим отцом! Я хочу видеть, как заживо будет гореть этот мир, как те люди, которые так и не пришли нас спасти, ведь никто не пришёл, никто же… как они будут гореть в этом огне, как они будут плавится в этом кошмаре! Я и родилась лишь для того, чтобы увидеть этот ад и быть одним из ангелов смерти — вот чему меня учили, и вот чему я устала противится. Мое собственное сердце мой враг, и нет в мире человека способного уничтожить этот ад одиночества и страданий! Никто не пришел нас спасти, никто… и я тоже спасти не сумела. Так зачем мне еще жить, кроме как в ожидании чего-то, что окончательно сможет меня погубить… Мне надоело играть в это показное дружелюбие. Мой удел война! Её тело начало сильнее дергаться, ноги сгибались в коленях. Айно больших трудов стало сдерживать её, но своего она добилась: эспер медленно сходила с ума, уже забыв о том, что вначале так отчаянно противилась этому, а женщина в свою очередь наслаждалась представленным ей видом, ведь теперь «добычу» погубить стало еще проще… …Те крики, что были подобны отчаянному зову о спасении, смешивались со звуком покачивающейся на уже более ощутимом ветру ветви, и с каждым новым словом, выброшенным из глубин разбитого болью сердца, листья отрывались безжалостным порывом хоть и теплого, но такого жестоко ветра. Эти падающее в потоках воздуха листья, и ветер, гоняющий их между листвой, навевал воспоминания о жарком лете, что уступало место холодной дождливой осени, что уже касалась своими безжалостными языками кончиков травы, вынуждая ту прогибаться и желтеть. Поток ветра, в котором больше не растворялись крики и лежащее в низкой траве тело, прижатое другим, но уже не так сильно. Шум волн доносился откуда-то издали, будто и вовсе не существовал. Ночь все сильнее накрывала небо своей скорбной черной шалью, которой предшествовали чернильного оттенка продолговатые облака.

Ты слышишь, как мои слова колыхаются на ветру?.. У их звучания вкус ночи… бордовой вишни, на дереве в твоем саду, и ни одной руке не дотянутся, чтобы осквернить ту чистоту…

— Ты меня раскусила, — едва ли не плача, засмеялась Даяна, — о, как жестоко ты сорвала с меня эту маску, а ведь она травила меня. Это можно считать исповедью? Человеку, который ничего не может противопоставить своей слабости нечего протягивать руки к защите других. Я устала, ты слышишь меня? И да, я боюсь… — Ах, об этом, — женщина, не отворачиваясь, казалось еще больше посягнула на святое, безжалостно раскрывая всё, что раньше было подвержено молчанию. — Твой страх высоты — ложь. Ты боишься не его, а своего желания прыгнуть, вот твой подлинный страх. Ни одно живое существо в здравом уме не шагнет в объятия смерти, но если эта смерть что-то значит для тебя, что-то образное, скрытое между строк, тогда меня не удивляет, почему ты способствуешь самоубийцам в их первом и последнем полете. Я же права, верно? Сколько отчаявшихся душ ты подобрала и помогла им умереть, прыгая вместе с ними с мостов и утесов, принося им шприцы с отравой, наблюдая, как они медленно остывают… Для тебя это ведь больше, чем просто развлечение? Что ты ищешь в них, что даже не пытаясь их спасти просто смотришь, как они умирают, словно пытаешься высмотреть в этой сцене что-то такое, что притягивает весь твой интерес, и приносит неимоверную боль, ведь ты никогда, никогда не сможешь разделить их участь… Что за человека ты ищешь в этих отверженных душах, Даяна? Глаза эспера застыли на одной точке. Веки сжались, сдавливая позыв уже более чистых слез, но тонкую дорожку влаги все же сдержать не смогли. Она словно обесцветили море крови, в которых утопали глаза и веки… — А ты откуда знаешь? — отчаянно прошептала она, привставая на локти. — Откуда?! — Что ты прыгала с самоубийцами с мостов под всевидящим оком полной луны, бросающей вдоль темных вод полоску света, похожего на серебристую тропу? Я об этом и не знала, тебя выдал плохо скрытый вопрос в твоей голове. — Вопрос? — Да, довольно тихий, как для людей, но очень громкий, как для меня вопрос.

«Почему кому-то позволено умереть… всем, но не мне…»

— Ты в темноте ночей искала бездну ада, а нашла её в самом центре пропасти в собственной груди. У тебя там так влажно, словно на её поверхности расплылось ущелье слёз. Тебе и правда так хочется быть мотыльком, сгоревшим в отчаянии яркого света подобно всем остальным… самоубийцам? Ты хоть понимаешь, что это не твои мысли, Даяна… Это шёпот другого существа, зовущего тебя из этой пропасти, с которым твои жизненные нити порвались, а ментальные остались. Они больно сдавливают горло ментальному телу, не правда ли? До него ведь невозможно дотянутся ни кинжалом, ни отравой… Эта невозможность быть собой, полноценной собой, потому что есть что-то еще, и его не так просто оторвать от себя же. Оно живет в твоей памяти, что всячески воскрешает эти странные образы, которые ты иногда видишь во сне или чувствуешь в глубокой темноте… Поверь, для людей это проклятие, поэтому мы им так завидуем, им, счастливым дуракам, что сами создали себе ценности, привязанности, желания, которые с истиной не имеют ничего общего… а мы не можем обманывать себя иллюзиями, даже если вырвем себе глаза. Мы те, кто любит один раз и навсегда, и, теряя, жить дальше не сможем. Ты сказала, что твой возлюбленный умер… Который из них двоих, кто с таким ужасным отчаянием потянул твою руку на себя?..

Спаси мой мир — он погибает в мертвом огне, из груза мертвых душ, из одиночества на самом дне…

— Даяна?

Спаси мой мир… ведь он умирает вдоль раны на твоей груди…

— Даяна!

«Две пары рук, сомкнувшись переплетом пальцев; слова, шуршащие подобно палым листьям… сердечные объятия двух полыхающих в огне — немого и слепого, и море поглотило падающих вниз…»

***

Возможно, открой Джакомо двери раньше, то пересек хотя бы половину сказанных чужими губами слов. Но когда в окружающих сумерках тишину вокруг него буквально разорвало диким ужасающим криком, он немедленно вскочил, почти ломая на ходу те самые хлипкие двери. От одного лишь звука становилось нехорошо: словно что-то, так сильно сжавшееся до невидимой точки взорвалось, наводя именно тот страх, которому подвержены все люди. — Даяна! Он видел, как изогнулась её спина, как она откинула голову назад, буквально задыхаясь в этом кошмарном крике, на что её пальцы безвольно, словно ища хоть какой-то опоры сжимали землю, глубоко входя в неё. — Стой! — на одном рывке перехватив за талию почти добежавшего до неё парня, Айно, свирепо посмотрела ему в глаза. — Оставь её. — Ты о чем меня просишь? — вскипел тот. — В чем оставить? В этом аду? Почему она так кричит?! — Потому что я так хочу. — Что? — на тон тише спросил Джакомо, отчего испытал наводящий тревогу холодок, пробежавшийся по его спине. — Зачем тебе это? Переведя взгляд на эспера, Джакомо задрожал всем телом. До сего плотно сжатые веки Даяны расслабились, едва ли приоткрывая вид на покрасневшие глаза, и вдоль беспрестанно вздрагивающего кадыка медленно, словно кто-то выводил её кистью, потянулась рваная полоса, похожая на ту, которая на коже оставляет колючая проволока. Айно, с некой настороженностью тоже смотря на происходящее взглядом давала понять, что она, кажется, понимает, что происходит, и посмотри Джакомо в её глаза в этот момент, то понял бы это. Но парень, внутренне вздрагивая от накатившегося на него плохого предчувствия смотрел не на неё. — Горло… будто горло перерезали… Что это такое?! — уже достаточно грубее, но более срывающимся голосом озадаченно произносил Джакомо не отрывая глаз от ужасного зрелища. Крови не было, проявлялся только шрам. Женщина не ответила, чуть склонив голову, на что парень, прижав дрожащие ладони к горлу Даяны убедился, что шрам не иллюзорный: его пальцы отчетливо чувствовали повреждение на коже. — Всё просто, — Айно подняла на него свой спокойный взгляд и ответила: — Я хочу убить её, чтобы не допустить те события, которые очень скоро произойдут, а если это случится, то умрешь и ты, и она, и все те, кто не просто будет рядом, а будет стоять за спиной двух противостоящих друг другу сил, которые, если столкнутся еще раз, против своей воли посодействуют тому, чтобы сгинуло всё, что они любят. Не сомневайся в том, что вы здесь действительно не случайно, это её решение, а не моё. — Решение? — переспросил Джакомо, бросая взгляд то на лицо Даяны, то на рану на её шее. — Ты же знаешь правду не хуже меня, верно? — Айно нахмурилась, сузив глаза. — Чего мне стоит убить её сейчас, когда её так просто сломить, когда она так слаба… — Но почему? — отчаянно взвыв, низким грудным рыком простонал парень. — Ты не можешь знать, куда и как нужно надавить, чтобы пробить в этом разуме хоть одну брешь, это невозможно! За всю её жизнь на это был способен только… Джакомо дернулся, когда его глаза увидели, как в воздухе сверкнуло лезвие, как и отчетливо услышал медленный, но очень болезненный удар своего сердца, что в одну секунду сжалось так сильно, что он перестал дышать. Его руки обхватили лезвие прежде, чем оно добралось до чужой грудной клетки, и дико выпучив глаза парень сильно сжал губы, не мигая и даже не двигаясь, так и оставшись держать над чужой грудной клеткой вакидзаси с белой рукоятью. Это был короткий японский меч. — Не… нужно… — видя, как капли его собственной крови капают на другую одежду, Джакомо так ни разу и не мигнул, будучи где-то в глубине своих мыслей. — Не делай ей больно, не заставляй её… страдать. Глаза Джакомо округлились, он тяжело сглотнул, несколько раз дернув уголком губ. Айно, даже не ослабив хватку на рукояти приблизила свое лицо к нему, едва ли не у самого уха медленно прошептав: — Здесь вас ждет только смерть, — её губы двигались плавно, и они не были сухими, что добавляло каждому новому движению своеобразное потрескивание, как это бывает, когда нижняя и верхняя губы касаются друг друга. Джакомо чувствовал слабый запах её волос, отдающих морем и сахаром, и этот контраст почти очаровал его настолько же, насколько он был напряжен. — И это случится из-за неё, вернее из-за встречи тех, которые, если не убьют друг друга, то так или иначе их столкновение приведет к ужасной войне между эсперами, в которой погибнут… все. Ты думаешь я позволю человеку из внешнего мира допустить всё это там, где ей никогда нет и не будет места… Однако, как же жадно этот эспер стремится познать тень своих кошмаров, которые уже давно существуют «человеком», и этим двоим лучше никогда не пересекаться… еще раз. Когда это случилось в прошлый раз умерли все с моей стороны, а уж теперь, когда прошло десять с лишним лет… Рана на шее девушки исчезла, взамен оставив после себя тонущий во мраке ночи взгляд, прожигающий болезненным отчаянием покрывшееся пыльцой звезд неба. Рука Джакомо слабо коснулась места с исчезнувшей раной, и его лицо в довольно медленном, но очень опасном движении вновь обернулось на женщину. Та в свою очередь сильнее надавила рукой, отчего парень взвыл, когда лезвие вошло в его рану глубже. Его до этого напряженный взгляд внезапно понемногу начал спадать, уступая злобе полноту отчаяния. Он отпустил меч, немного отползая назад и, склонившись низко к земле так, что почти прижал к ней свой лоб, прижал пальцы обоих ладоней над головой так, чтобы средние касались друг друга. — Пожалуйста, — начал он, не поднимая глаза, — даже если ты видишь эту трагедию… даже если она унесет и мою жизнь тоже, я прошу тебя… не забирай у меня этого человека, нам действительно некуда возвращаться, кроме как места, где мы каждый раз умираем, снова и снова, давно уже пережив первые потери, но так с ними и не смирившись. Он был в отчаянии и даже не скрывал этого, однако его лицо, его почти обмякшее от страха потери лицо было таким бледным, и таким теплым, что именно последнее давало ему еще хоть какую-то надежду, ведь пока он жив что-то еще может изменится. Он понимал, что да, они здесь не просто так, и судя по всему сама Даяна поставила на кон свою жизнь ради него. Снова. Снова и снова, так думал парень, в ужасной душевной скорби кусая вспухшие от еще сдерживаемых слез губы. Еще на корабле он понял, что только попав в эту страну эспер уже что-то для себя решила, и когда Джакомо спросил её о дальнейших действиях, то в ответ услышал лишь слабое: «Как же сильно я устала. До ужаса хочется спать…» Последнее она произнесла удостоив его взгляда своей мягкой, хоть и очень слабой улыбки, повернув свои темно-зеленые глаза в его сторону. В этот момент они были так печальны, и одновременно смеялись. Да, она всегда больше смеялась глазами, нежели губами, и это настолько озадачило Джакомо, ведь именно такая её «улыбка» и была самой искренней, что он не произнес ни слова. Просто смотрел, чувствуя нечто непоправимое, что словно буря чего-то темного и пока еще неощутимого надвигалась на них. Они путешествовали вместе много лет, много раз были на краю гибели, много раз убивали и были убитыми. И каждый такой раз Даяна переживала со свойственной ей холодностью безумия, что перетекало из одной формы в другую, самой страшной из которой была агония, плавившая ей голову. От этого не было лекарства, и в итоге в огне этой обиды сгорали все, иногда даже сам парень. Он любил её и не видел своей нынешней жизни без неё, уже давно смирившись со своей печальной участью, но пока жива была она, он мог позволить себе дышать свободней и не гореть в этом огне так сильно. С момента, когда он получил свое оружие прошло пять лет, пять наполненных кровью и сражениями лет, и все эти годы Даяна была вместе с ним, они оба стали чумой для многих из преступного или даже обычного мира. Они убивали, чтобы не быть убитым самим. Кто мог осудить двух детей за желание утвердить себя в этом нещадном мире?.. Понимая эту болезненную правду и сейчас, мысленно обращая свой взгляд на моменты их с Даяной падений, Джакомо внутренне запротестовал, и почему-то более не желал заключать себя в этой скорби, а тело — в унижающим достоинство поклонении. — Ты сказала странные вещи, — прошептал Джакомо, наконец-то поднимая глаза. Легкая влажность угадывалась на поверхности его глаз, и взгляд был немного расплывчатым, но очень глубоким. Он смотрел на женщину и не видел в ней человека. Он видел пока еще не осуществлённую месть, но не понимал какое они имеют к этому отношение. — Что значит «встретятся еще раз»? Она пришла к тебе, зная, что в отношении её ты преследуешь какую-то цель, это правда, но и твое поведение уж слишком неестественное. Ты не просто ждала её, тебе нужно было… Женщина улыбнулась, выражение её лица стало очень веселым. Джакомо с подозрением покосился на эту маску наигранного веселья и его глаза распахнулись шире. — Что ты можешь знать, ребенок? — очень низким голосом выдала она. — Кто она тебе известно? И кто я во всей этой истории? Много лет назад, равно как и сейчас, к моей земле прибыло судно, несущие внутри себя одну лишь смерть. И эта смерть погубила всё, что было мне дорого. Дьявол вырезал под корень одну семью с очень древними корнями, даже ребенка не пощадил. Этот ребенок был… дорог мне. Он убил его. В ту ночь рядом с дьяволом был еще один человек, девочка, появление которой вызвало один очень неожиданный эффект: мальчик, способность которого никогда не проявлялась хоть относительно ярко, обрел её полную силу, запечатлел в себе эсперскую сущность и обрел способность своей одаренности. Это было похоже на состыковку двух орбит, на поглощение звезд друг другом, и ни одна не желала отпускать другую. И хотя поимка Дьявола была важнее и весомей я все же кинулась искать то существо, которое в ту ночь содействовало тому, чтобы отнять у меня всё… и нашла её, — указывая пальцем на лежащую Даяну, Айно опасно склонила голову, слегка сузив глаза. — Её, озверевшего и озлобленного подростка… Она была ужасно истерзана в тот день, и хотела покончить с собой. Тебе же известен тот случай, верно? Она хотела утопится в Рейне, использовав водопад Шаффхаузена. Высокий Рейн являлся естественной границей между Швейцарией на юге и Германией на севере, а так как тайная полиция Европы не позволяла эсперам так легко пересечь границы, я до сих пор не приложу ума как ей удалось попасть туда незамеченной и без слежки, однако благодаря этому никто не мог пойти за ней, препятствуя этому побегу. Очевидно она хорошо это осознавала… Когда я вытащила её из воды я отчетливо почувствовала внутри её тела ту самую энергию, тот же источник, который соприкоснулся с другим, вызвав взрыв и слияние одновременно… Я не ожидала, что мои поиски вообще увенчаются успехом, на Рейн меня привело одно из видений… но её сила была такой странной, что невозможно было мне, эсперу способности видений будущего, не почувствовать это сияние глубоко внутри её тела. Но не сходилось несколько вещей, и мне пришлось оставить её живой… Она не закончила свою речь, неожиданно быстро схватившись за собственную шею. Почувствовав, как внутри горла затерялся всякий звук, Айно непонимающе подняла глаза на тяжело дышащего парня, взгляд которого потемнел, а веки распахнулись шире. — Ты её не тронь, слышишь? — зло зашипел он, и его глаза сверкнули в темноте. Он почему-то больше не боялся, и на удивление Айно даже не пытался напасть на неё. Пока что. — Наверное тебе не до конца понятно, но если таких как мы лишить силы и загнать в угол, мы примем свою судьбу, мы примем это насилие. Но не умрем. Ты можешь свести её с ума исходя из каких-то своих целей, но это вернется тебе вдвойне, уж мне можешь поверить. А знаешь, почему? Потому что только через страдания обретается самая чудовищная сила, это и есть причина, почему, что её, что мое тело всё вдоль и в поперек было сломлено и словно конструктор из человеческих костей сложено обратно. Ты, наверное, никогда не ощущала боли от сшитых без наркоза нервных окончаний… Да, для цивилизованного мира это будет звучать дико и невозможно, но надо же — мы и это осилили, и не только. Взгляд Джакомо резко помрачнел, он низко склонил голову, почти сразу же спрятав глаза за прядями белеющих в темноте волос. Его рука было потянулась к лицу Даяны, но пересилив себя он лишь взял её ладонь в свою, потирая пальцами чужую кожу, будто пытаясь согреть её. — Ты тогда нашла её не человеком, — вяло пробормотал он, хватаясь за сердце, — ты нашла лишь её сломленное тело! Это же было в апреле, верно? Я ведь прав?! Второй раз в своей жизни она хотела покончить с собой после событий, в которых её вынудили убить лучшего друга, а после… Айно озадаченно сверлила его глазами, не понимая, почему не может шевельнуть даже пальцем. Что-то держало её изнутри, и в отличие от Даяны, ключ к безумию которой она сумела найти, парень её воздействию не поддавался, потому что… — …моя слабая душа и есть мой самый сильный союзник, — через легкий, но очень низкий смешок захихикал парень, как бы говоря о том, что побежденный когда-то страх потери и есть самый сильный его щит. — Моя способность: «Мертвые петли». Я… кукловод потерянных душ. Я способен подчинить своей воле любой разум, способен вынудить другого делать то, что хочется исключительно мне, и если я захочу посмотреть на твою смерть, ты «по доброй воле» проткнёшь себя так, как я того захочу… Он резко развел руки в стороны, сильно растопырив пальцы, и Айно словно по указке сделала то же самое, но при этом из её горла вырвался очень сдавленный крик. Джакомо улыбнулся и сжал пальцы. Внутри её тела сердце пропустило удар, затем еще один. Глаза парня, скрытые за занавесом платиновых прядей буквально сверкали в окружавшей их темноте и, поднявшись со своего места, он согнул руки в локтях, поднимая ладони вверх. Его пальцы начали извиваться, словно он и правда держал нити, и чем больше они двигались, тем сильнее разгоралась боль в теле Айно. Она сжала рукой лезвие, подняла его и, замахнувшись, резко опустила кончик к своей шее, который остановился буквально в сантиметре от кожи. — Ты такая красивая, — будто издали слыша его голос, женщина лишь сильнее распахнула глаза. — Твоя прекрасная белая кожа, как девственно чистый лист бумаги, что так и просится быть изрезанным канцелярски ножом. Краше всего капли крови смотрятся именно на чем-то белом, и если уж снега нет, мне придется удовлетворять себя подручными средствами. Сделав несколько шагов вблизи тела Даяны, Джакомо с безумной улыбкой почти что упал на чужое тело, прижимая его к земле. Айно, что даже не шевелилась, могла лишь видеть его перекошенное от безумного гнева лицо, и широкая улыбка парня была пострашнее чем у его спутницы. — Теперь уже я спрошу тебя, красавица, — начал он, низко склонив к ней свое лицо, — что ты знаешь о нас? Ты сказала, что ищешь какого-то ребенка, участвующего в бойне твоей семьи… А если я скажу тебе, что вплоть доя пятнадцати лет ни она, ни я, не покидали пределы Германии, и никогда, ты слышишь, никогда даже не помышляли, что сможем увидеть внешний мир… Даяну много лет истязали, а знаешь ради чего это было? Сперва позволь вбросить в твой помутнённый разум информацию о том, что именно я должен был быть тем, кто принял бы на себя эту боль, потому что я мальчик, а мужчины в нашей семье должны становиться сильнее первыми. Прости, несколько неверно выразился: более живучие выродки должны, а не слабое существо вроде меня, и Даяна, зная, что я не выдержу, не позволила этому произойти, и из-за этого её, а не меня, долго и мучительно пытали, ломая изнутри. Ради чего спросишь ты? Ради чего же… Его пальцы «плавали» в воздухе, а в теле Айно разгоралась настоящая катастрофа: Джакомо одними лишь манипуляциями вынуждал её кровь то сворачиваться, то вовсе застывать. Парень контролировал все её тело и, смеясь, царапал ногтями её кожу, залазил руками под одежду, смеясь при этом как сумасшедший. Айно чувствовала, что это было не столько безумие его способности, сколько он, как режиссёр этого спектакля ждал, когда актер в его же исполнении наконец-то озвучит самое главное. И это самое главное едва ли не свело с ума женщину больше, чем она могла предположить, впервые загнав себя в такой тупик, в который она вовсе не ожидала попасть. — Моя девочка, — медленно повернув голову в строну Даяны, глаза Джакомо впервые наполнились слезами, но он всё еще на давал им освободится, — была предана, раздавлена и, наконец, убита окончательно. Даяна… Ди, как любил называть её преклонявшийся перед ней Карамазов, что отдал за неё не только свою любовь, но и свою жизнь, как потом оказалось. Почему они были вместе именно как друзья, партнеры и союзники, спросишь ты, хотя и имели связь более глубокую и очень сильную. Всё скрытое имеет достаточно простую природу: они любили. Не друг друга, а выбранного их душой человека. Что Даяна, что сам Дима познали эту безусловную любовь, и именно чувствуя схожесть своих состояний, поступков и истинных желаний так сильно сблизились. Они понимали друг друга, они понимали боль потери и писали письма, в которых раскрывали друг другу душу, сердце и подлинную суть. Они не посвящали их друг другу, они просто рассказывали, потому что было кому… до поры до времени. Это Дима научил её писать стихи, потому что сам увлекался подобным и желал увидеть, как этот талант освоит сама Даяна. Он действительно многому её научил, будто пытался сохранить в её сердце подлинного себя, будто знал, что однажды может случится непоправимое. И оно случилось… Поглаживая пальцами бледное лицо женщины, Джакомо смотрел на неё расплывчатыми глазами, взглядом касаясь её тела даже сильнее, чем это делали нити его способности, вплетенные в чужую плоть. Он гладил её, прикасался пока еще слишком мягко, словно внутреннее застыв в каких-то своих мыслях или воспоминаниях. — Этот эспер, эта внешне девушка, а внутри же лишь зияющая пустота… стала первым человеком, которому удачно, без страха отторжения пересадили эсперскую сущность в её 100%-нтном составе, и это при том, что Дима был в абсолюте мертв, а из мертвого тела очень трудно изъять ядро эсперской сущности, — Джакомо вздёрнул голову, ловя взглядом мерцающие звезды темного неба. — «Донором» для такой операции стал… жертвенный агнец клана Карамазовых, её главный наследник и старший сын семьи, которого выбрали для этой роли, потому что он единственный среди всех унаследовал не способность оборотня, а модификацию тела в паре с невозможными на первый взгляд техниками зеркал, которые за свою недолгую жизнь он развил до такого уровня, что, если бы до сих пор был жив, то считался бы на одном уровне с Даяной, если даже не выше её. Теперь ты понимаешь, что за силу чувствовала в ней? Даяна носитель нескольких способностей, одна из которых проявляется в виде покрывающих её тело кольцевых узоров, что издали можно принять за татуировки в форме букв. Это, знаешь ли, не просто буквы. Это стихи, как бы иронично это не звучало, потому что Карамазов стал первым, ради которого она использовала рифму в слове, и когда ей пересадили его ядро, сущность проявилась на её теле именно этими узорами. Можно сказать, что это не столько сама сила, сколько воля и высшее «Я» самого Димы. Способность впитывает в себя личность носителя, поэтому и подсаженная ей сила и есть воля Карамазова, которой уже свободной не быть… — Что? — в голове Айно спутались все мысли, неестественный жар кинулся от затылка к позвоночнику, тыкая в него словно иглами. — Несколько способностей?.. В этот момент в голове женщины вспыхнули обрывки диалогов, в которых Даяна говорила о том, что сама Айно вытащила её из моря, в то время как на самом деле это был пресноводный Рейн на севере Германии. Еще тогда она говорила об этом расплывчато, словно собирая отрывки воспоминаний воедино, словно они принадлежали не ей, и говорила она неясно, словно просто чтобы ответить. «Словно это были не её воспоминания, — молча сводя в себе нити умозаключений, Айно всё сильнее терялась в них. — А те, что принадлежали ей, она намеренно скрыла, изначально выдавая себя за другого человека? Но зачем? Или она изначально знала о моих намерениях и… просто подыграла мне? Но почему тогда на её сознании сработали ключи воспоминаний той трагедии, или же… на эти воспоминания среагировала не память, а способность… которую ей могли передать?..» — Ничего не понимаю! — отчаянно закричала женщина, успев удивится тому, как же давно с подобными противоречивыми чувствами она не сталкивалась. — Я не могу ошибаться, я же не могла так сильно заблуждаться на её счет! Это девушка и тот ребенок… это должен быть один и тот же человек! — А не думалось ли тебе, японская женщина, что жертвой тут изначально являлась только ты? — высокомерно озвучил парень, злорадно улыбаясь в ответ. — Может ради «твоей» смерти она здесь, может быть это тебя нужно убрать, как человека, знающего слишком много… И если вдруг Даяна изначально поняла, что ты наметила её как свою цель, то логично было бы предположить, что месть используют против тебя. Её способность славится на весь преступный мир, и обмануть старую, погрязшую в собственном бессилии женщину не составило бы труда, тем более для неё. Она же обманщица, довольно впечатлительный шут, грязно играющий чувствами чужих страстей. Какую бы цель ты не преследовала, она могла обратить это в свою пользу, потому что мы… — склонившись, прошептал Джакомо, — избавляемся от тех, кто знает хотя бы пятую часть нашей настоящей жизни. Так велел нам глава семьи, и мы развлекаемся, когда находим эти мертвые души чтобы окончательно добить… — Что?.. — Долой уже эти скорбные мысли, — словно из небытия, очень низким голосом прохрипел Джакомо. — Что в моей, что в твоей голове лишь песок, пересыпающийся по велению сердца, что хочет жить, потому что… Вздернув вверх брови, выражением своего лица показывая, что ждет ответ, парень даже взмахнул ладонью вверх, пальцами указывая на женщину. — Потому что… — начала она, явно запутавшись в своих мыслях. «Если эта девушка носитель чужой способности, может ли быть… что человека, которого я ищу уже нет в живых, а внутри неё… ядро, принадлежавшее когда-то тому ребенку…» Это создавало новые проблемы. Айно руководилась лишь сохранённым внутри её памяти эпизодом, а так как не всякое прошлое она могла видеть столь же отчетливо, как и будущее, то стена в виде незнания, внезапно выросшая между ней и эспером стала почти непреодолимой. Теперь женщина действительно не знала, как ей теперь поступить. — Наша жизнь, спетая день за днем чьими-то словами… — с легкой, однако очень грустной полуулыбкой, Джакомо повернул свой взгляд в сторону горизонта. — И я даже не знаю, кого благодарить за такую безнравственную судьбу. Что она, что я… обоим одинаково больно, и я дал себе слово, что, что бы не случилось, я буду единственным, кто никогда и ни по каким причинам не предаст её, даже если ради этого вырежут всех дорогих мне людей. И неважно, призраки ли это из прошлого, или же те, кого я выберу в настоящем. Я всегда буду на её стороне, что бы не случилось, я всегда… так сильно и так преданно буду идти лишь за ней, потому что так как преданно любит Даяна, никто не способен любить. Её чувства похожи на ту безусловную любовь, которая ребенку может дать только мать, и зная, что даже враг будет оплакан ею… как думаешь, зная это перед тем, как испустить дух, зная, что за него будет лить слезы такое вот существо… не повод ли это для счастья? Кто еще в жизни так его любил, кто смог бы полюбить? А она оплакивает убитых ею, оплакивает, потому что убивает не из собственной прихоти, а исходя от приказов, и когда их мысли сжигают ей разум и сердце, когда она видит, чем они жили, то не может сдержать слёз. Позволь сказать, что даже если я убью тебя сейчас, она быть может, все же пустит за тебя слезу. За тебя… которая хотела убить её! Рука парня вздернулась вверх, он сильно ударил женщину по лицу и затем же его ладони очень быстро, почти что рваными движениями стали задирать края её одежды, на что Айно неожиданно для себя закричала, чувствуя, как иглы пронзают сердце. «И тогда это было странно, когда я вытащила тело из Рейна — думала она, пока жар чужой способности плавил ей голову, — я искала ребёнка с белыми волосами и зашитым ртом, а эта была… хоть и много времени прошло, но человек, которого я приняла за ту девочку, просто не мог им быть. Её волосы были темного оттенка, на лице и губах не было ни шрамов, ни отметин от иглы. И в то же время это могла быть только она, потому что я чувствовала, как в её теле едва ли не извивается та же энергия что я почувствовала в тот день. Я могу не доверять своим глазам, но чутье обмануть очень трудно. Это как навсегда запечатлеть в маленьком флаконе соединенные между собой ноты духов, и спустя какое-то время почувствовать тот же запах на другом человеке. От неё пахло так же, «запах» был даже сильнее…» — Она была искалечена и хотела утопится, — сквозь тяжелое дыхание, прошептала Айно, — все её тело была в ссадинах и синяках, а кожа на руках порвана, из ран сочилась кровь… Джакомо застыл, соединяя с ней взгляд и, сузив глаза, очень медленно взял её запястье в свою ладонь, подняв руку на уровень своих губ. — Я знаю, что это был за день, — так же тихо ответил эспер и неожиданно сильно сомкнул зубы на её запястье. Айно зашипела, однако скорее от неожиданности такого поступка, нежели от боли. — Это было спустя несколько дней после убийства Карамазова, а именно — двадцать пятое апреля, четыре дня по её дню рождению. Ох, нет, скорее уж смерти, её и его… Карамазов всегда считал себя пешкой в темных делах нашей семьи, но даже он не мог знать, что был пешкой не совсем обычной, пешкой двойной. Что такое двойная пешка? Это агнец, осознающий, что скоро его убьют, но не знающий, что другая сторона в курсе таких его мыслей, и вместо того, чтобы сильнее пленить дает агнцу полную свободу действий, чем Дима и поспособствовал всем их замыслам, думая, что своей смертью освободит Даяну от поступка, который бы расценивался как предательство собственной семьи, ведь дай Дима знать ей, что у него есть братья, которых хотят убить, она бы встала на его защиту, и в итоге умерли бы все. И уже неважно было, понимал ли он это, просто он совершил ошибку. Он всегда знал, что его используют, но не догадывался, что это знание направят против него. Думая, что поступает вопреки воли правящей семьи, он идеально подыграл всем её замыслам. Диму изначально не собирались лишать жизни, ему была уготована другая участь. Ты думаешь, почему над Даяной ставили опыты, оставившие на её теле такие ужасные следы?.. Её тело готовили к слиянию одного ядра с другим, и та боль, через которую она проходила с детства, была направлена на то, чтобы она не умерла в процессе слияния, потому что это очень, очень больно, это билет в один конец. А Дима… хэх, Дима же и правда не знал, на что обрекает свою подругу тем поступком, и что убить его было нужно, ведь прежде чем вытащить ядро его нужно как следует разогреть, почти до предела, и Дима, впустив в себя способность Даяны, пересек черту собственных возможностей. Достигнув пика своей силы, и именно в этот момент позволив, ты слышишь, именно позволив Даяне убить себя, а та в свою очередь сразу была подведена к безумию, ведь в тот душераздирающий момент на поле битвы прибежали два беспомощных отпрыска семьи Карамазовых, и, о боже, но ведь не случайно они туда прибежали, по чьей же наводке это произошло? Правильно, всё верно ты думаешь. Игра почти закончилась, актёров добили прямиком на сцене. И я видел, маленькая японка, видел, как умирающая способность Димы пыталась его спасти, вынудив тело исчезнуть. Но вместе с ним прихватила и другой кусок истерзанной плоти, вот почему мы искали их целых три дня, а на четвертый Даяна сбежала… Знаешь, от мёртвого тела было мало пользы, но слияние прошло успешно. «Замолчи…» — не мигая, думала Айно. Парень смотрел на неё своими отчаянными безумными глазами и улыбался, но это была улыбка сквозь слезы, которые он жестоко держал в себе, не позволяя кому-то видеть свою слабость… — Три трагедии было в жизни Даяны, — прижав ладони к грудной клетке женщины, Джакомо вклинился ей между широко разведенных ног и толкнулся вперед. Айно чувствовала, что он нисколько не возбужден, и не понимала, зачем он так делает. — Первая, когда убили её возлюбленного. Вторая, когда заставили убить собственного друга, которого она звала своей душой. А третья… когда убили мою любимую и моего ребенка, за что она принесла в жертву самое дорогое, что может быть в жизни любой женщины, после чего мы сдались и отреклись от своей человечности, оставив в своем сердце лишь воспоминания о любви, предаваясь её очарованию лишь в собственных сновидениях, — Джакомо склонил голову, его взгляд стал мягче, а глаза засияли в темноте. Они были на мокром месте, но ни одна слеза не сорвалась с уголков ресниц. — Долгие пять лет мы путешествовали в различные страны выполняя то, для чего были рождены, но почему-то именно сейчас Даяна почувствовала, что… устала. Если она действительно решила умереть, так очевидно проиграв тебе, я со спокойной душой последую за ней, и если убийцей она выбрала тебя, то тогда я не стану тебя калечить. Выпрямившись и поднявшись с колен, Джакомо отошел от неё, его пальцы расслабились, и Айно почувствовала, как нити, держащие каждый её нерв вместо натянутых стали слабее, почти исчезли. — Вот только мне не понятно, — неожиданно низким голосом заговорил Джакомо, стоя на месте, — когда я пленил тебя, ты попыталась проникнуть в мое сердце задействовав те же ключи, которыми пробила брешь в защите Даяны. Я не думаю, что она позволила тебе это сделать, ваше противостояние было агрессивным, она не была податлива. Эти ключи не подействовали на мне, потому что не имели связей с моей душой. Чем таким ты пронзила её сознание, что почти ввела агонию? Сколько ты знаешь о ней, вас же связывает лишь встреча, случившаяся пять лет назад… Ты видишь будущее, но прошлое способна узреть лишь через память своей жертвы, задействовав чувство вины как ключи, пробивающие барьеры сознания, поступая почти так же, как это делает она… Вот только ты пробила тело способности, а не сознание как таковое. Что ты применила к ней? — Так она действительно хотела умереть?.. — Айно, тоже встав на прямые ноги все время прислушивалась к ощущениям в собственном теле. Следов чужого влияния больше не было, Джакомо не предпринимал попыток снова завладеть её волей. — И поэтому прибыла сюда… — Я не знаю, почему её влекло именно к тебе… нет, скорее уж в саму страну, — мягко сказал парень, грустным взглядом касаясь лежащего рядом с ним тела Даяны. Он тихо выдохнул, присев рядом с ней на одно колено и начал всматриваться в её лицо. — Её не любить невозможно… Можно ненавидеть, делать больно, причинять вред — и все равно не сбежать от этих чувств. Я понимаю, почему Дима не добил её и почему «предал». Он ведь по-своему считал её угрозой, и так было всегда. Он был… влюблен в эту дружбу между ними, считая себя грешником находясь рядом с ней. Он ведь убивал едва ли достигнув семи лет, но относился к этому безразлично. А когда стал убивать за неё… впервые почувствовал необходимость в отмщении. За неё. Это придало смысл его недолгой жизни, а после его смерти этот смысл переняла на себя и Даяна. Если бы ты только знала, японка, какими письмами они обменивались, какие стихи писали друг другу. И все равно… все равно это не была та самая любовь. Они… как два одиночества, и каждый лишь с половиной сердца. Другая половина была утеряна навечно. Они так тянулись друг к другу, потому что понимали ту боль, что испытывал каждый из них, и Дима знал, как страдала Даяна потеряв своего возлюбленного. Тому мальчику и ей тогда было лишь тринадцать, всего лишь тринадцать лет… Что такое любовь, Айно? Лишь добрые чувства, направленные на ближнего, или же что-то более темное, скверное, ревнивое и… одинокое, вздрагивающее от этого вечного страха не найти родственную душу… Монстры себе не принадлежат. Они тени преданных когда-то ангелов, чью любовь уничтожили, погубили, и выхода не было кроме как сбежать от этой боли в мир грез, а здесь же оставить… двуногих чудищ, играющих свои роли. Люди и есть порожденные разбитым сердцем монстры, которыми отыгрываются преданные души. Откуда я знаю? Иногда я вижу сны, где не одинок, и понимаю, что реальней снов нет ничего. Там я не одинок, там я всегда такой, каков я есть на самом деле. И когда в своих снах я вижу Даяну, она неизменно предстает тенью в лесах наполненных лишь ночами, потому что… — Она ищет свое утерянное «одиночество», — перебив его, ответила Айно и Джакомо вздрогнул, потому что увидел, как из глаз женщины льются слезы. — Что первое приходит в голову, когда внутри чувствуешь эту пустоту?.. Только то, что чего-то не хватит, чего-то недостает. Мы люди, которые не могут быть одинокими, и не доставать нам может лишь… человека, с такой же скорбящей душой… Она не понимала, что происходит. Возникнувшая тишина между ними наполнялась лишь звуками недремлющего сердца, больно бившегося в груди. Море, прибивающие холодные волны к берегу поглощало в себя отблески звезд, поглощало в себя шум ветра и шелест листвы. Покачивающаяся на этом ветру трава вздрагивала самими кончиками, что словно Вавилонская башня тянулись к далекому небу, так высоко раскинувшимся над всем миром, дарящее тепло и холод солнечными днями и темными ночами. Ночь поглощала в себя все звуки, каждый шорох, каждое движение, и словно ветром проносясь над морем позволяла ему отразить прекрасные отблески луны и звезд. На поверхности воды уже было видно, как расплывалась на ней луна, как её свет преодолевал толщу воды освещая неподвижное морское дно… — Её «одиночество» должно быть живым, воплощенным в эту самую трагедию человеком, — тихо ответила Айно, уже не чувствуя, как слезы льются с её глаз. — Я видела его облик, этот истерзанный и разбитый облик надломленной души, появившейся на пересечении двух разных мостов. Но почему… почему я не могу понять кто она такая, почему я чувствую в ней ту же самую силу, что и десять лет назад, когда семью моего сына вырезали под корень, когда я оплакивала их от невозможности ничего изменить, ведь именно последствия той ночи я так и не смогла предвидеть, не смогла увидеть… Я хотела убить того ребенка за смерть своей семьи, но теперь понимаю… что его и вовсе никогда не существовало. Зато существует она, и я не знаю, кто она на самом деле… Айно перевела взгляд на неподвижную Даяну, чье тело уже не испытывало болезненных ощущений и пребывало в глубоком сне. Женщина утопала в тяжелых раздумьях. Сказанное Джакомо было правдой, эспер действительно пришла к ней, чтобы покончить с собой от невозможности дальше нести свое тяжелое бремя, но это была лишь часть правды. «Что-то другое привело её сюда, — впервые осознав, что плачет, Айно резко закрыла лицо руками, скрестив на нем свои разжатые пальцы. — Я вижу две энергии, что тянутся друг к другу уже много лет, но безуспешно. Ведь так далеко дуг от друга… Я больше не понимаю, кто она такая. Но сморю на неё и вижу что-то настолько знакомое, словно смотрю в глаза собственному ребенку. Всем своим существом она напоминает мне кого-то, кого-то такого же сломленного и потерянного… но не такого сильного…» — Мальчик, — обращаясь к Джакомо, что сразу же перевел на неё взгляд, Айно медленными движениями сократила между ними разделяющее их расстояние и мягко, почти с материнской нежностью погладила его по волосам. Тот сначала опешил, но чужую руку убирать не спешил. — Я думала, что эта девушка та, которая когда-то поспособствовала тому, чтобы моя семья погибла. Мой сын, его жена, его ребенок… его единственная возлюбленная, что была убита в том огне, и чье кимоно я ношу уже много лет, потому что… лишь после их смерти признала их любовь друг к другу. У меня их несколько. Чёрное, которое было на нём в ту ночь, красное, что на мне сейчас и… белое, детского размера, что частично обгорело, обуглившись с одной стороны, в итоге в нем смешались два цвета. Ты знал, что белое кимоно по традиции надевает лишь невеста… Я любила их всех, очень любила и скорбела, что в момент, когда могла хоть на что-то повлиять в итоге лишь пожинала плоды той ночи. Они убили их всех, а я осталась в этом одиночестве, более не возвращаясь в ту жизнь которой жила. Сейчас же я понимаю, что грядет еще одна буря, и после твоих слов подозреваю, что дьявол, несущий в себе лишь смерть, вернется, а она, — указав другой рукой на девушку, — его Ангел Смерти, предвещающий погибель. И я должна понять, что мне делать, чтобы защитить последнее, ради чего стоит жить, ради чего я и живу до сих пор… Джакомо не сразу осознал, что с неожиданно большой силой его схватили за горло даже крепче, чем это ранее сделал он, и просто отбросили в сторону. Опьяненный пронизывающим темноту голосом Айно, парень так и не понял, что уже какое-то время находился в забвении и не мог этому сопротивляться. С подачи эсперской сущности Айно он потерял не только бдительность, но и способность к сопротивлению. И она воспользовалась этим на свой уклад: взяв парня за руку, она молча начала тащить его за собой, их темные облики двигались в темноте освещенной звездным светом, что отражаясь на поверхности соленой воды, создавая серебряное сияние, идущее снизу, ведь место, где они находились, возвышалось над уровнем моря. Айно тащила его в то самое место, куда часами ранее кинулись мо: ра. Со стороны Айно это был не слишком высокий, но все же устрашающий обрыв, а внизу плескались лишь волны. Там и собрались мо:ра, пожиная неожиданно удавшийся пир. — Смотри, — грубо оттолкнув его к самому краю обрыва, Айно сузила глаза, — это то, что скинули корабли, прибывшие с Токио и Йокогамы. Часть этих тел была вырезана мафией, а другая… предатели, с которыми разобрались раз и навсегда. Там есть и другие, и у их тел кое-чего не хватает. Органов, например, а теперь и жизней. Что же мне делать, иностранец, ведь это всё лишь малая часть того, что может сделать человек из моего видения в будущем, а вот то, что может сделать она… и близко не сравнится с представленным числом. Токио воспылает, трупы эсперов будут громоздится в её ногах. Вот будущее, которое еще можно изменить, и я должна понять, знала ли она об этом, что такое произойдет, что возможно это будет итогом приказа, что она выполнит… и отчаяние привело её ко мне, чтобы этого не произошло, или же… я должна позволить ей жить, потому что только она сможет спасти того, кого уже предали, и путь смерти которого лежит через её руки, потому что снова… снова чей-то жестокий замысел вынуждает её пройти через смерть, осуществленную её руками, и снова эта смерть коснется дорогого ей существа… Поэтому сперва я разберусь с тобой… Джакомо широко распахнутыми глазами смотрел на то, как медленно двигаются вдоль течения тела зашитые в мешки, и как мо:ра, потеряв всякий человеческий облик, разрывают грубую ткань, как отрывают острыми зубами мертвую плоть и едят её, заглатывая почти целиком. Он почувствовал страх неизбежного падения только тогда, когда его снова грубо схватили, снова с той же нечеловеческой силой подняли за горло, отчего его ноги уже не касались земли. — Прости меня, — только и сказала Айно, поймав глазами отрешенный взгляд парня. Её взгляд сузился, уголок сомкнутых губ медленным движением отошел в сторону. — «Но ты должен умереть…» «Почему?» — было хотел спросить Джакомо, когда рука, удерживающая его толкнулась вперед, размыкая пальцы. Чувствуя под собой невесомость, эспер так и не сумел отнять взгляда от тёмного облика, что постепенно становился всё меньше, а шум в ушах громче. Он падал, но не чувствовал ничего. Лишь болезненный удар сердца, отбившись эхом в грудной клетке последовал за тем, когда вода сомкнула на нём свои объятия…

…кто сильнее любит, тот словно в доспехи облачен лишь в боль; жизнь, которая всё порождает, и время, дарящее каждый миг. Что всё в этом мире у нас отнимают, взамен оставляя лишь слёзы, горечь и пыль…