Сияние диких роз

…если я скажу, что мы любили тебя, каким будет взгляд, что отразится в твоих глазах? Ты подаришь нам хотя бы тень улыбки, или отвернешься, дабы не видеть этого опавшего цветка…

***

Ускользающие тени прошлого сильнее манят в свои объятия тогда, когда не в чем топить собственное отчаяние, а ему — не в чем топить тебя. Волны затягивают, давят на глаза и грудь, давят даже на сердце. В чернеющих глубинах можно увидеть солнце, что уже темнеет в глазах… «У нас не было ничего, что можно было бы сберечь…» — Помогите… — сквозь рваное дыхание шептал мальчик, чувствуя, как его светлые волосы прилипли к векам и вискам, капли воды тяжело скатывались по лицу. — Хватит… «У нас не было ничего, даже любовь подавалась лишь презрению…» Его не слышали и грубым движением продолжали заталкивать голову под воду. Это был лесной пруд, где берег даже не начинался — вся глубина была сразу сконцентрирована у самых краев. — Помогите! — уже сильнее закричал он, когда голова вновь показалась наружу. И где только силы взял для этого отчаянного призыва?.. Однако он знал, кто обязательно должен был откликнутся на его призыв, но все равно терял надежду. — Отпустите меня… «У нас не было ничего… кроме нас самих…» Тень омерзительно печальной улыбки касалась таких же печальных губ. К сожалению, или к счастью, плакали все трое. Двое детей и «сломленный», сшитый из лоскутков сброшенной когда-то кожи, сдавленных внутренностей, вырванной не единожды души. Он прижигал раны слезами, потом стал прижигать кровью. Не своей, чужой, а когда сердце обвенчалось с кровавыми венком перестал обращать внимание на собственные увечья. Появились те, кому он передал их «по наследству». — Отпусти его… — едва различимо срывающимся голосом шептал за их спинами такого же возраста ребенок, с окровавленными, почти синими ступнями. Кожа на лодыжках была практически порвана, потому что связки… связки были подрезаны, частично лишив возможности ходить. — Он же боится… боится воды, и ты знаешь об этом! Отпусти его!!! — Он боится! — передразнивая другой голос, мужчина скривил лицо. — А твой дерзкий тон злит меня еще больше. Ты не забыла часом, почему оказалась в своем положении, Даяна? Ему, как и тебе уже одиннадцать, а он до сих пор… до сих пор ни на что не способен, он слишком слаб! Я тебе даже связки на ногах подрезал, однако, о боже, ты и здесь нашла в себе нечеловеческую силу приползти сюда, чтобы умолять меня отпустить его. Верно, Джакомо? Мальчик лишь глухо постанывал, удерживаемый крепкой хваткой, и всё старался как можно меньше фокусироваться на таком знакомом ему лице, что выражало в своих эмоциях лишь агонию и ненависть. — Почему? — все же отбросив ребёнка от себя, мужчина дерганным движением повернулся назад и, глухо упав на колени рядом с подрагивающей от страха Даяной взял её лицо в свои ладони, широко распахнутыми глазами смотря в её собственные. — Почему из вас двоих только в тебе это «пробудилось», почему твоя сила превосходит его, почему ты обнаружила её раньше, чем это сделал он! Ты же… всего лишь ребенок, к тому же девочка. — Он тоже ребенок, — решившись, глухо ответила она. — Хоть и мальчик. — Хоть и мальчик… — эхом повторил мужчина и задрожал всем телом, отсаживаясь назад. — Хоть и мальчик, хоть и мальчик… Из вас двоих только ты на что-то способна, и ты сильнее, а он… Как мне смирится с этим, как мне смирится с этим страхом, что блуждает в его глазах, в то время как ты, искалеченная мною же, так смело просишь меня о милосердии! — Господин! — цепляясь ему в ноги, Даяна как могла сильно ухватилась за них руками. — Господин… нет… батюшка, батюшка… Мужчина и не понял сразу, насколько знакомое слово слышит, а для неё это был вообще первый раз и первое слово на чужом для неё языке. Это слово было из книги, по которой она училась читать, благодаря которой учила язык… — Я прошу тебя, я умоляю… Если тебе снова нужно пушечное мясо для своих дел, используй меня! Я выдержу эту боль за двоих, только прошу… не трогай его, он слаб, это правда, но ему нужно время, чтобы высвободить свою сущность. — Даяна… — тяжело выдохнув её имя мужчина поджал губы, щелкая суставами пальцев. В окружающей их тишине этот звук довольно болезненно сдавливал виски двух дрожащих от страха детей. Пройдет немало времени, и она, переняв часть его привычек станет делать так же в моменты, когда без жалости вынуждена будет убивать. — Это, как я чувствую, займет много лет. Девочка подняла на него свои покрасневшие глаза, сверля размытым взглядом лишь свисающую вниз руку с бледными тонкими пальцами, очень красивыми пальцами. Такие руки могли принадлежать лишь художнику или музыканту, настолько красивыми они были. И Даяна видела эту красоту, когда-то даже восхищалась ей. Её собственная рука слабо потянулась к этим красивыми пальцам, она как могла втиснула свою маленькую ладонь в другую, что была очень холодной, даже должно быть холоднее чем озеро в лесу. Мужчина не ответил ей ни сопротивлением, ни принятием, однако он почувствовал то жаркое тепло, что обожгло ему ладонь. Он стоял к ней спиной, которую покрывала какая-то черная накидка, под которой не было ни рубашки, ни другой верхней одежды. Холод ночи совсем не жег ему кожу, он почти не чувствовал его. Воспоминания об ушедшем коснулись и его, напоминая о ранах, что словно отдельное существо терзали его тело, его разум, его душу. Он вспоминал, какой прекрасной когда-то была ранняя осень, и как он, ведомый счастьем держал за руки прекраснейшую из всех, пока они сидели друг напротив друга в лодке, а между ними, уснув на мягком покрывале свернувшись клубочком спал ребенок с прекрасными, (явно переняв на себя наследственность родителей), белыми, словно лунный свет, волосами, и улыбался. Они проплывали как раз под мостом Ракотцбрюке, который еще называли зеркальным или Чёртовым мостом. Старая легенда гласила, что сам Дьявол помогал архитектору в постройке этого моста, взамен потребовав душу первого, кто проплывет под ним. Много лет прошло со времени его строения, но сказочный мост, «зеркало» которого, как говорят, ведет в самый ад, по-прежнему прекрасен… — Батюшка… — будто прожигая его сознание слабый голос вновь вплелся в мысли, вырывая из одной трагедии и возвращая к другой. Мужчина оскалился. — За что ты так начал мстить… нам же больно, мы страдаем… Появившийся словно из ниоткуда ветер задел его волосы, его длинные, белые как снег волосы. Они покачивались на ветру словно плотные паучьи нити, и кончики слабо щекотали кожу, дотрагиваясь к ней. — Если не желаешь себе такой судьбы, — только и сказал он, даже не оборачиваясь, — никогда не люби, Даяна, никогда. Любовь — это удел проклятых, я говорю о настоящей любви. Никогда никого не люби, не отрывай себя от сердца, не отдавай в руки другому существу. Тебя «съедят», и будут требовать еще. Я… когда-то был любим, и любил сам. Посмотри, что со мной стало… Никогда не люби, и его научи этой истине. Да, Джакомо? Ты же всё понял… даже твоя мать покинула тебя, потому что и её глаза, как и мои сейчас видят тебя лишь слабым, ни на что не пригодным мальчишкой! Он снова озверел, снова потянул руки к мальчику. Даяна, лишь зачувствовав перемену в его голосе было пыталась ухватить его за руку крепче, однако не смогла. Тот «вырвался» из её хватки, снова подошел к мальчику, взял его за горло, поднимая вверх, и подойдя к озеру… его рука зависла над его поверхностью, вместе с его телом. В его глазах плескались слёзы, что-то остервенело рвалось изнутри. Казалось, что на его голой груди вот-вот покажутся зубы и вцепятся в несчастного мальчишку, который был виновен лишь в том, кто он есть. — Скажи, тебе не стыдно? — зло шипел мужчина, смотря Джакомо в его будто ставшими стеклянными глаза. — Твоя мать бросила тебя, потому что ты ни на что не способен, последние события доказали это. Ты не нужен ей, как не нужен человеку бессмысленный груз. Твоя мать никогда не любила тебя, уж я-то знаю. Она сама мне это сказала, и Даяна это подтвердит. Верно? Полуобернувшись он впился в неподвижную, замершую от охватившего её ужаса Даяну, что не могла произнести ни звука. Джакомо, задыхаясь в стальной хватке «красивых» пальцев тоже стрельнул на неё взглядом, одновременно умоляя глазами не подтверждать этих слов. — Ты не был нужен никому, — снова повторил мужчина, смотря только на Даяну. — У тебя больше никого нет кроме меня и Даяны, что так ревностно оберегает тебя. Теперь ты понимаешь, почему должен стать сильнее? Мне нужно, чтобы ты был сильным, а иначе потребность в тебе исчезнет. — Я правда ей… — беззвучно проговорил Джакомо, так и не отрывая взгляда от почти потерявшей себя Даяны, лицо которой в этот момент было ничем иным кроме как ожившей маской боли. — Правда не был ей нужен?.. Эспер молчала, сжимая ногти на собственных плечах. Её язык был так сильно сжат зубами, что еще чуть-чуть и пошла бы кровь, если бы другой голос снова не вторгся в сжавший её страх. Кадык дергался от нервных сглатываний, что-то внутри горла сжимало так сильно, что болело всё, разогретыми иглами стремясь проткнуть само сердце. Выхода не было… — Говори! — уже более грубо прикрикнул мужчина, предусмотрительно встряхнув рукой, как бы намекая, что вот-вот скинет его вниз. — Он не нужен был собственной матери, потому что та считала его слабым и непригодным, она даже ненавидела его, ведь правда же, правда?! Даяна дрожала, смотря то на едва дышащего, неподвижного Джакомо, то на человека, что держал его за горло. Она понимала, она всё понимала… На кону стояла и душа, и жизнь Джакомо, поэтому, когда удерживающая его рука чуть разомкнула пальцы, её глаза расширились так сильно, что заболели белки. Но эту боль перечеркнула другая, ведь отчаянный, едва ли не сумасшедший крик последовал следом. Она выбрала его жизнь. Она выбрала смерть его души. — Да!!! — изо всех сил закричала эспер, хватаясь руками за голову. Крупные капли слёз срывались с уголков ресниц, обжигая и без того раскрасневшуюся кожу, ведь это была самая жестокая ложь за всю их сознательную жизнь. — Не любила, ненавидела, не признавала. Ты говоришь правду! Для Джакомо в одно мгновение весь мир померк. Он только и успел увидеть, как Даяна согнулась так сильно, что лоб прижался к согнутым коленям, как громко и больно она плакала, и как сильно сжимала его рука, держа над самой поверхность озера. Джакомо чуть распахнул губы, ни одна слеза не сорвалась с его глаз. Он замер, как обычно замирают умирающие, выдохнув свой последний воздух. — Ненавидела меня… Другой голос мгновенно ответил ему: — Стань сильнее. Но мальчик его уже не слышал. Огонь внутри его сердца превратился в тлеющий уголек, покрыв холодом еще невинную детскую душу. Этому цветку уже не расцвести, не тогда, когда он скован безжизненным льдом. Его сердце, его еще невинное детское сердце разбили, чтобы в будущем сделать неуязвимым к такого рода боли… — Для чего я тогда родился? Для этого? Зачем вы вообще меня родили… люди… Еще неокрепшее сердце как ни старалось, а не могло в одночасье пропустить через себя столько яда, и еще неокрепший разум не мог сдержать тот черный поток отчаянных и обозленных чувств, что прожигали каждую клетку внутри несозревшего тела. Поэтому они начали отслаиваться, эти чувства, и другая сила, что уже плавила каждую кость в его теле, постепенно рвалась наружу, затмевая глаза. Он больше не чувствовал боли, но единственным, что еще хоть немного касалось его внутри, был отчаянный плач Даяны, так и не сумевшей поднять голову. «Я стану сильным… мама… — сквозь потемневшие от горя и боли глаза, мальчик прижигал свой взгляд к темнеющим над его головой словно темный нимб небесам, что не ответили бы, даже если бы он закричал. — Моя плоть, кожа, сердце всегда будут принадлежать лишь тебе…» Но почти сразу же, как только он вспомнил это вырвавшееся из глубин отчаяния «да», что сорвавшимся голосом слетело с губ другого эспера, безумие Джакомо потеряло свою слепую надежду. Мост между ним и столь жестоким миром был в одночасье потерян, как и в одно мгновение в его сердце потерялась любовь той единственной, что была для него всем. — Не любила… — вспоминая зеленые, словно морские волны глаза матери, прошептал Джакомо, и обессилевшей рукой выдернув из кармана скальпель, которым часами ранее была покалечена Даяна, впил его в руку мужчине, отчего тот и разжал пальцы. Закрыв глаза мальчик смело выдохнул из себя весь воздух, дабы «полноценным» камнем пойти на дно, чувствуя, как холодные кольца воды сжимают его в своих немилосердных объятиях. Очутившись под водой он распахнул губы и закричал. Отслоившиеся из его пальцев бесцветные нити кинулись к поверхности воды, где сразу же пронзили такие же маленькие руки, что в безумном движении перебирали воду, ища идущее ко дну еще живое тело…

***

События восьмой арки, Лондон, третий месяц лета Джакомо был очень красивым. Его черты лица были мягкими, нежными, но только не тогда, когда тьма покрывала рассудок, или же сжигающее человечность превосходство над побеждёнными сияло в его глазах, однако в минуты спокойствия, в часы сна его лицо обретало ту непорочную невинность, с которой рождаются все дети, особенно мальчики. Однако, в отличие от Даяны, он убивал более хладнокровно, сохраняя разум и чувства, не позволяя себе кинутся в пучины отчаянной злобы. Правда, было несколько мгновений, когда и он не мог сдержатся… Нельзя было сказать, что он был слишком худым, он был просто в себе, в своем весе, положенным для его возраста, в своей фигуре, которую выточили бесконечные бои и противостояния с эсперами. Но на его теле не было шрамов и его кожа, не отличающаяся особой бледностью, имела привлекательный персиковый оттенок, как у девушки. Единственным, что сильно бросалось в глаза были волосы платинового цвета, что в паре с его светло-зелеными глазами создавали какой-то мистический контраст, особенно когда эти самые глаза сияли от не скрытого страха или сильного возбуждения. Он не обладал мягким взглядом, но его волосы компенсировали этот недостаток. На ощупь они были такими, каким бывает только шелк, но сейчас, небрежно рассыпанные на поверхности ткани пряди кончиками запутались в низкой траве, пока тело, лежа на боку, не двигалось, а его хозяин видел приближающиеся к своему завершению сны. Хотя небо уже посветлело все равно было холодно, но это его кажется не волновало. Будучи в одних бриджах, что слишком сильно обтягивали его, он даже не дрожал. Они, к слову, выглядели так словно прибыли из позапрошлого века, талия была очень высокой, с характерными пуговицами по бокам. Это был велюр, что лучше всего сохранял тепло… Слух уловил звуки тихого постукивания, в нос ударил запах масла и тимьяна. А затем, он точно это понял, раскрылась скорлупа яйца и громкое шкварчание заставило его медленно открыть глаза. — Доброе утро, — мягкий голос, что не слишком громко, точно из уважения к тому, что он еще не до конца проснулся, поприветствовал его, и Джакомо вяло потянулся, лежа на спине и громко, насколько смог, щелкая суставами. — Ты хорошо спал? — Твоими стараниями, — ответил парень, лениво зевнув. — Ну и запах! Неужели это рагу из вороны, что ты подстрелила вчера? Его губы медленно растянулись в злорадной улыбке, в то время как глаза Даяны, тоже посмеиваясь, сверкнули в окружающей их туманной полутьме. Скоро должен был наступить рассвет. — Да нет, — не замедлила с ответом эспер, — просто кинула на шипящую поверхность пару болтливых языков, наслаждайся. Взяв за края сильно обгоревший из хорошего дорогого металла поднос, она подняла его над огнем и быстро ткнув её под нос Джакомо злорадно засмеялась. Этот поднос, что выполнял функцию другой кухонной утвари был нагло украден из кухни дорогого ресторана посудомойщиком, который задолжал ей денег, и в итоге, на свое счастье, развеселив эту «легендарную», как её называли в подпольных казино, неудачницу попал в её милость и оплатил свой долг инструктированным резьбой подносом, к которому ничего не пригорало. — Боже, если уж тебе не по вкусу вороны, то хоть скрывай это, — под гневный, но все же спокойный взгляд парня, причитала Даяна. — Твой желудок вон как бесится, я даже отсюда слышу это утробное урчание. — Что, уже и пошутить нельзя? — отворачиваясь в сторону близлежащего леса, пробурчал Джакомо. — Яйца и бекон… типичный английский завтрак. — Где еще так будешь следовать традициям как не на их родине, не правда ли? Хлеба и чая нет, но вместо них я дам тебе лепешку из молотого риса и овсяное печенье. Прости уж, но из напитков будет только кофе, я не взяла с собой чай. — А чего так? — Забыла. — У нас в роду склеротиков не было, — меланхолично заметил Джакомо, подсев ближе. Не в силах терпеть ярко выраженного запаха мяса и приправ, коих Даяна не пожалела в их завтрак, Джакомо быстро подняла и огляделся. Довольно плотный туман окружал их, но из-за приближающегося рассвета всё вокруг казалось настолько серым, насколько он ожидал. Когда он наблюдал за опоясывающей деревья плотной стеной тумана, ему казалось, что что-то живое пробуждается и в нем самом. Хотелось немедля сорваться с места, бежать в эту удивительную пропасть, касаясь босыми ногами скользкой от росы травы. Глаза юноши засияли от непреодолимого желания жизни, что вместе с кровью разливалась по всему его телу. Ему вдруг безумно захотелось жить… — Джакомо, завтрак, — словно эхо, звучавшее из далекого-далекого прошлого вернул его в реальность голос, и парень обернулся. Две тарелки, что девушка поставила на какой-то кусок ткани мигом заполнились большими порциями английского завтрака. Разумеется, на количестве продуктов экономии не было, поэтому плотно прижавшись друг к другу лежали по две глазуньи, шесть ломтиков бекона, парочка черри и большая горка мелконарезанных грибов. — От фасоли, как я помню, тебя тошнит, — медленно повела эспер, кладя на разогретую поверхность несколько кусков белого хлеба, что должны были хотя бы отдалённо напоминать тосты, — поэтому вместо неё будет сладкий красный перец, от которого ты без ума. Тихо напевая себе под нос, эспер неспешно заканчивала приготовления, и по выражению её лица было видно, что процессом она увлечена не на шутку. — В честь чего этот пикник? — Просто захотелось провести время вместе, в спокойствии. Я что, зря вытащила тебя на лоно природы? Ты всю неделю ныл, что в городе не видно звезд, и небо какое-то серое, даже ночью, так что я решила, что «сон в летнюю ночь» пойдет тебе на пользу. — Тебе так нравится для меня готовить? — Не то чтобы именно для тебя, однако помимо меня в этой дурной семейке больше некому делать это, — улыбнулась она, отчего-то закрыв глаза. — Пока братья не ушли от нас кухней занималась я, и если бы не моё благородство, вы трое пухли бы от голода даже при набитом доверху холодильнике, потому что никому из вас не придет в голову соорудить хоть что-то съестное из яиц, колбасы и хлеба. — Как ты могла заметить, тогда твое отсутствие было сильным поводом для голодной смерти, — усаживаясь рядом, пробурчал парень. — После твоих ужинов я даже ремень застегнуть не могу. — Тебе всего лишь нужно перестать быть таким жадным, и съедать меньше, чем этого просить твой желудок. — Сама же знаешь, — ставя тарелку на скрещенные ноги, недовольно отозвался Джакомо, — что я не успокоюсь, пока всё не съем. Приятного аппетита. — Приятного аппетита.

***

Теплое, едва ли не пагубное удовольствие растекалось от самого горла и ниже, туда где в черную пустую и голодную бездну падали куски быстро поглощенной вкусной еды, и желудок Джакомо мирным урчанием говорил свое «спасибо» за прекращение голодных ночных мук. Даяна же, не спеша, тоже поглощала свою еду, внимательным взглядом наблюдая за поднявшимся над холмами солнцем, чей свет развеял холодный влажный туман. Трапеза эсперов подходила к концу. — Мы выждали достаточно долго, — глухо отозвался парень, откинувшись на мягкое одеяло. Он так и не оделся, но больше не мерз. Облизывая немного скользкие от еды губы он продолжал свыкаться с мыслью, что вкуснее того, что готовила ему эспер, он больше не ел ничего другого. Но этому были две причины: он был скрягой, который не хотел платить за себя в местах общепита, и страх, что тарелка, всученная ему с других рук может оказаться последней. Как и всякий убийца он тоже боялся быть исподтишка задушенным или отравленным. — Действительно, — слабо отозвалась Даяна, поглаживая себя по животу, — но не об этом речь. Ты снова сделал это. — Сделал что? — Съел ту сладкую пасту, что я для себя оставила! — Она просто случайно перекочевала из твоего кармана в мой. Ты же нарочно завернула её в сверток, чтобы я не догадался, что там что-то съестное. — Но догадался же! — Так скажи спасибо! Твоя задница уже почти не вмещается на двух сидениях, а сладкое откладывается именно в заднице. Благодари меня за сохранность твоей фигуры, и без того твое тело разнесло так, что страшно смотреть! — Паскуда… Ты же не любишь сладкое… — Да, и удивляюсь твоей наркоманской зависимости от пастилы и шоколада. Покажи мне идиота, что так бы любил сладости! — Тогда посмотри в зеркало и увидишь брюзгу, который, если бы не мои старания, так и остался бы до конца жизни питаться овсянкой на воде и сухофруктами, потому что это самое больше на что способна его фантазия. Парень натужно скривил лицо, словно от негодования, но на деле же пытался скрыть улыбку. Ему, как и всякому вечно озлобленному существу доставляло радость, когда его провокацию поддерживали, позволяя вволю играться с чужим гневом или же слабыми злобными порывами, но не отвечали резко, грубо, принимая его шутки за чистую монету. И Даяна хорошо знала об этом, часто позволяя парню выводить себя, просто чтобы позволить ему расслабится. Обычно так поступали только те, кто видел ценность в добром здравии не только своей души, раз уж позволяли себе опустить головы перед чьим-то желанием. Хотя, если уж будь честным, то оба были весьма мрачными, и никто особо не беспокоился о себе. Эти двое часто думали о других, как бы через их состояния обретая свое маленькое счастье. Словно две мертвые души они стремились немного облегчить свою боль через яркий свет тех, кто больше всего был живым. И эту роль, как правило, прекрасно исполняли… беспечные дураки и идиоты, коих бесчисленное множество в больших городах. Но больше всего этой участи подходили дети, но если Даяну влекло к ним слишком сильно, то для Джакомо это был закрытый мир, границу которого он не пересек бы даже под страхом смерти. Он имел свои причины, как и Даяна имела свои. Эспер иногда подозревала, что большую нелюбовь к братьям Карамазовым Джакомо имел не столько потому, из какого клана они были, а потому, что на момент их встречи те были детьми, а детей Джакомо боялся как огня и никогда не имел с ними дела, а если знал, что придется, даже под страхом смерти не ввязывался в подобные сплетения. За слишком упорное неповиновение его упекали на долгие дни в самые дальние подземные камеры, где он проводил во тьме долгие часы в полном одиночестве. Он смотрел на мир словно затравленное животное, искалеченное и избитое, так и не унявшее свой страх, что побуждал его на постоянные вспышки агрессии. Но его одиночество заканчивалось ровно тогда, когда в тишине окруженных тьмой и пылью коридоров слышался быстрый звук шагов, и стальная решетка его камеры сгибалась под тяжестью силы другого эспера, что, несмотря ни на чьи приказы приходила, чтобы освободить «пленника». «В такой тьме нет необходимости, — бывало, повторяла она, когда её саму пытались усмирить, — это мне подобная чернота к лицу, это я могу сидеть в самом дне этого чёртового улья и не чувствовать страха, но он… Какой покорности вы добиваетесь от того, кому нужен свет, кому нужно солнце! Ему нужна комната на верхних этажах, светлая, и чтобы до него доносился шум улицы, чтобы он чувствовал, как вокруг кипит жизнь…» Её слова не были пустым звуком. Она силой гнала измученного и обозленного Джакомо от сырой темной камеры и бывало сама закрывалась в ней, пока, узнав об этом к ней уже приходил другой член семьи, один лишь взгляд которого метал тьму еще более черную, чем в этих камерах. Но и тогда Даяна не подчинялась. За свою покорность она требовала больше свободы, больше влияния. Ей его давали, не было выбора, и вскоре её власть стала таковой, что она стала вторым человеком после главы семьи, стала его «волей», что словно чума обрушивалась на головы тех, чьи судьбы были предрешены. За такую силу, за такую власть все дети могучего древа семьи платили одним и тем же — душой, и более не принадлежали себе. Даяна была из прямой ветви, и считалась основным претендентом на право полного наследования, но были и отходящие ветви с более слабыми, чем она, эсперами, но их было больше, над чем девушка лишь потешалась. Есть ли разница, сколько голов придется срубить на пути к абсолютной власти?.. Будь это её истинным желанием, от паразитов не осталась бы и следа, но если речь идет о человеке, что лишил себя возможности давать потомство во имя того, чтобы чёртово древо сгнило до самых корней, разница будет очевидна. Эспера стали боятся не только в мире их семьи, но и в теневом мире как таковом. Тьма, что нес в себе человек лишенный души походила на коллапсар, против которого не выстоит никто. Стоило лишь повернуть последний рычаг давления, и катастрофы не избежать. Это и была основная причина того, почему Джакомо оставался жив, и почему его невозможно было списать, даже несмотря на все его выходки. Он был третьим и последним человеком, чья потеря положила бы конец всему, что долго и упорно выстраивали из эспера. Этот ангел смерти был ценен тем, что ради любви к ближнему мог и был вполне готов уничтожить всё, что бы ему приказали. Если бы тот же Джакомо заикнулся о разрушении Древа, эспер бы приняла его сторону, и никакие доводы не убедили её в обратном. Но это не значит, что Джакомо слепо пользовался этой своей властью, его цели были более приземленными. Он тоже хотел их смерти, но не ценой её жизни. Он молчал, потому что тоже любил и не хотел терять последнее в чем находил великую безусловную любовь… — Может, покончим с собой? Он резко распахнул глаза, даже его желудок и тот замер. Повернувшись в сторону эспера, Джакомо увидел, что она медленно и лениво курит, перекатывая пальцами зажигалку цвета темного серебра с эмблемой черной розы. — Это ты к чему? Она не ответила, убрав сигарету от губ и потушила её об землю. Глаза были устремлены в небо. — Я хочу умереть… Джакомо тактично смолчал. — Почему… — после недолгой паузы было начал он, но по причине некоторого смятения быстро прикусил язык. — Почему?.. — медленно повторив за ним, Даяна, кажется, так и не поняла, что его фраза оборвалась на этом первом слове, а не являлась вопросом. — Потому что… у меня есть ощущение, что моей душе не будет покоя из-за постоянно чувства потери чего-то, что можно было бы назвать сердцем самой жизни. — Ты говоришь о грехе? — Да, — повернувшись к нему, ответила эспер. — Несмотря на те потери, что мне пришлось пережить, за каждую их них моей вины не было, в том смысле, чтобы именно я помогла этому случится намеренно, поэтому те чувства, что я испытываю уже столько лет… я не понимаю их природу, не могу понять откуда столько скорби. Ощущение такое, словно я кого-то предала, помогла что-то отнять и что-то намеренно уничтожила, или же просто безучастно смотрела как оно уничтожается. И эти крики… ужасные крики и плач иногда преследующий меня во сне. Я чему-то помогла умереть, но я не помню за собой таких случаев. Какой-то огонь размножился до целого пламени, потому что я стала ветром, что помог ему разрастись. Я чувствую, что стала причиной чьей-то очень большой потери… — Хочешь сказать, — немного озлобленно скривился Джакомо, не совсем угадывая к чему она клонит, — что мы с тобой что-то большое истребили, а ты чувствуешь за это вину по причине того, что кто-то один остался жив и посылает тебе флюиды своего горя? Он расхохотался, даже немного выгнувшись в спине. Не веря ни в черта, ни в бога Джакомо всегда надеялся только на себя, и в складные повороты судьбы верил меньше, чем в иллюзию снов. Его единственным законом было то, что есть две весомые мерки. Ими были не совершенное преступление и идущее за ним неизбежное наказание, а причина и следствие, которое могло обрести свою жизнь, если причина преступления не выжжена дотла. Это больше значило то, что, если ты пошел на месть и вырезал, скажем, целую семью, но хоть кто-то один уцелел, то в будущем это может привести к отмщению со стороны жертвы, и последствия не заставят себя ждать. — Ты лишь в пятнадцать лет стал по правую руку от меня во всех общих делах, — сухо заметила Даяна, — до того момента в бойне участвовала только я, тот мальчик и Карамазов, чье место… -…Я в итоге и занял, спасибо, — отмахнувшись рукой, Джакомо сразу же отвернулся. — Не напоминай, кого я должен благодарить за прогретое местечко, в конце концов не только же из-за этого я стал твоей правой рукой. Если уж жизни без меня не видишь, зачем же тебе склонятся перед этим бессмысленным побуждением умереть, к тому же, как я понял, в одиночестве ты этого делать не желаешь. Возможно, возлечь на горы трупов и перерезать себе горло удовлетворит тебя сильнее? Под тобой будет испускать дух не одно тело, тебя такой расклад устроит? Даяна помолчала с минуту, после чего презрительно выплюнула твердое «нет» и было хотела подняться со своего места, когда неожиданно до сего малоподвижный Джакомо резко перевернулся и воссел на ней, несколько грубовато держа в своих ладонях чужие запястья. — Ты до смерти надоела мне с этими «грехами прошлого», — дерзковато заявил он, смотря ей прямо в глаза. — Мне порой трудно поверить, что ты действительно готова вот так бросить всё и умереть, и что тебя каждый час, каждую минуту одолевают эти отвратительные мысли… Да, я вполне отдаю отчет тому, сколько бед нам пришлось пережить, но почему среди всех убийц именно тебя одолевает такое желание, скажи мне? Если мы просто продолжим исполнять свой долг… если мы смиренно дождемся падения «дьявола», и если ты займешь его место… — То что тогда? — слабо спросила эспер, лениво опустив веки. — Мне все равно не для кого будет строить свой собственный мир, и навряд ли в моей жизни появится очередной «любимый», мне вполне достаточно заботы о тебе. — Ну, а если появится ребенок в теле взрослого, в котором ты сможешь разглядеть «его» тень? — Джакомо! — резко выпалив его имя, эспер нахмурилась. — Даже не смей, ты слышишь? Я ни в одном человеке не увижу не то что «его» тень, но даже намека на подобную чистоту, которой он обладал. Он останется в моем сердце единственным, и так будет всегда. — На земле многовато людей для твердости такой клятвы, Даяна, — ухмыльнулся парень, склоняясь ниже, — люди притягиваются и отталкиваются собственными чувствами, и не нам решать, кому в итоге отдаст предпочтение наше сердце. Понимаю, воспоминания священны, но это клетка, Даяна, в которой ты томишься уже столько лет. Когда-нибудь, когда очередной день будет клонится к своему завершению, и ты просто будешь идти вдоль дороги, как обычно не обращая внимание ни на что кроме своих измученных чувств, может случится так, что кто-то перехватит твою руку, или же ты обратишь на кого-то свой взгляд. Что будешь делать, если однажды проявишь к кому-то «особый» интерес? Парень убрал одну руку от запястья девушки, и медленным движением вытащил из-под одеяла спрятанный меч. Даяна никогда не ослабляла бдительность, и этот меч был при ней почти всегда. Джакомо убрал и вторую руку, уже обеими удерживая оружие и слабо прижал его к горлу эспера, понемногу обнажая лезвие, медленно вытягивая его из ножен. — Что ж, — сверкнув глазами, девушка слегка напряглась всем телом. — Возможно, если такой интерес и пробудится, тогда моим первым побуждением будет… убить это несчастное существо, коему не посчастливилось встать со мной на одну дорогу. А уж где эти дороги пересекутся мне плевать. Хоть на моей, а хоть и на абсолютно чужой территории. — А если он выживет? Эспер впервые широко улыбнулась. — Тогда, — привставая на локти и чувствуя, как лезвие уже начинает делать ей больно, она все равно прижалась левой стороной лица к лицу Джакомо и прошептала: — Я сделаю его своим. Ему не удастся убежать от этой… тьмы. Её руки слабым движением прошлись по талии парня, она даже немного обняла его, чувствуя мягкость чужой кожи. Однако для самого эспера это движение было далеко не безопасным. Он знал, что чем больше женщина проявляет покорности, тем сильнее её гнев. Равно как и представители семейства кошачьих, что перед прыжком плотнее прижимаются к земле и могут не двигаться долгие минуты, терпеливо выжидая, когда противник ослабит бдительность, а попасть под когти эсперской силы парню очень сильно не хотелось, но уже было поздно. Он снова почувствовал это, снова захотел жить. Жить — значит сражаться, и каждым движением доказывать эту жажду утвердить себя в бесконечной цепи сплетённых судеб. Он понял её намерения слишком поздно. Не успев отстранится, Джакомо уже почувствовал с какой силой его буквально отшвырнули от себя, хотя Даяна совсем не двигалась. Она свободно позволила себе применить иную силу, что чистым потоком энергии вынудила физическое тело отлететь на пару метров. Лишь коснувшись земли, Джакомо затормозил ногами и принял стойку. Он полностью обнажил меч. — Это не игрушка для детей, — вставая со своего места мягко произнесла Даяна. — Кукольник, тебе не следовало так очевидно пытаться оплести свои нити вокруг меня, это не сработает. — Сработает, — оскалился он, держа катану обеими руками, — думаешь, это детская сабля не придется мне по вкусу? Да я сплю и вижу, когда смогу отнять её у тебя. На это заявление эспер лишь лихо сверкнула глазами, хотя по сути оставалась совершенно беззащитной. Она любила эту катану, удобней оружия было не найти особенно для рук, которые любили вырезать препятствия одним ударом. — Ты ведь совсем недавно поел, — пряча взгляд за слегка покачивающимися из-за легкого ветра волосами, она слабо прижала большой палец к губам. — Будет тебе напрашиваться на драку, ты и без того прекрасный злодей, хотя и жрешь как лошадь с таким худосочным телом… Давай мы не будет пускать мои труды в никуда, потому что если я слишком увлекусь, ты снова почувствуешь голод. Понимаешь, о чем я толкую? Не дожидаясь его ответа, эспер спрятала правую руку назад через мгновения доставая что-то что было припрятано за поясом. Это что-то было похоже на короткую металлическую трубу с выведенными узорами по оба края. Вытащив её и держа горизонтально в протянутой вперед руке, Даяна вопросительно посмотрела на Джакомо. Тот лишь нахмурился. — Сперла все-таки… — пробурчал он, оскалившись. — Надо было на ночь от тебя в трусы его засунуть. — Тогда утром мне пришлось бы задавать тебе вопросы, ведь ночевали мы только вдвоем, — расслабившись в лице ответила она, но тут же помрачнела. — Орудие смерти, режим двух копий. Метал, сжатый её пальцами, начал сильно нагреваться и, уплотняя свою массу, мгновенно принял форму двух коротких копий, каждое из которых по длине было такое же, как рука. Метал не просто изменил свою форму, он стал намного больше весить и изменил цвет и длину узоров, не говоря уже о том, что на обоих концах сверкало острое лезвие из плотной структуры серебра. — Что это такое? — брезгливо покосившись на копья, она повертела их в руках. — Я буду сражаться палками против катаны? Твоё оружие настолько беспомощно, что из опасного тут лишь острие, выточенное из светлого серебра? Как скучно… Она провоцировала его, прекрасно осознавая, что, кем бы ни был противник, а насмешку над собственным оружием мало кто стерпит, даже ей трудно было бы удержатся на месте после подобных слов. Но Джакомо принял её игру буквально, потому что заскрипев зубами от злости он в одно мгновение оказался рядом с ней. — Убью! — почти перед самым её лицом прошипел он и лезвие катаны, что чуть было не срубило ей полголовы, наткнулось на препятствие в виде выставленного горизонтально копья. Поскольку оно было из метала, при движении лезвия скрип был до боли неприятный, но искры не пустил. Да и не смог бы. — Даже если у тебя и получится, знай же: моей единственной мечтой было и остается желание отправится к Богу и умершему другу… Острие второго копья тут же метнулось в сторону эспера, намереваясь пробить печень. Глаза девушки загорелись, когда она почувствовала, что в её сторону сделали еще один выпад, и тяжелый удар ногой едва был остановлен согнутой рукой. Копья упали на землю, поскольку руки, что держали их, вцепились в чужую голову и не менее тяжелый удар в место, где мог бы располагаться третий глаз на мгновение вывел Джакомо из равновесия, что нельзя было сказать о Даяне, хотя и её взгляд секундой позднее помутился от стекающей со лба крови. Плотность кожи не была рассчитана на такой сильный удар, разрыв образовался мгновенно. Парень чувствовал, что еще немного и упадет спиной на землю, но так и не выпустив меча лишь сильнее дёрнулся назад, покатившись по земле и снова занял боевую позицию. — Тебе же трудно, — поднимая копья, улыбнулась Даяна, — ты не привык к «простоте» меча, ты даже стойку держать не умеешь. Забирай свои палки и возвращай мне моего «японского убийцу». Ты же знаешь, я буду любить тебя любого, не прыгай выше головы. — А мне вот что-что слишком хочется жить, — весело ответил Джакомо. — А жизнь… -…это смерть, — закончив за него, теперь уже сама девушка бросилась на него, на бегу скользнув по земле так, чтобы согнув ноги в коленях попытаться рубануть копьем уже по ногам Джакомо. Но он, видя это, на бегу подпрыгнул вверх и, отведя руку снова попытался задеть её голову. Из-за слишком неудобного положения эспер была вынуждена всем телом покатится по земле едва успев копьем отбить атаку. Поняв, что хоть одна из рук должна быть свободной (копья хоть и были короткими, но их вес слишком замедлял движения) она быстро произнесла: — Орудие смерти, режим Жнеца. Быстро смокнув два копья они буквально воспламенились в её руках огнем цвета белого золота и, удлиняясь, быстро сформировали совсем другую форму. Джакомо молча наблюдал как удлинялось копье, и на конце, что был у её ног, образовалось первое лезвие. Это была Коса Смерти, самый сильный режим орудия Жнеца. Они почти одновременно кинулись друг на друга. Парень снова прыгнул в её сторону и в полете крутанулся так, чтобы следующий удар из-за вращения заимел наибольшую силу. Лезвие косы пересекло это движения, снова столкнувшись с катаной. Даяна отвела её назад и замахнулась. Джакомо думал, что она тут же ударит его, но это движение было обманом. «Это не истинная его форма», — успел подумать парень, понимая, что по сути это остается то же копье лишь с прикрепленным к нему загнутым лезвием. Поскольку само копье было из серебра, всякое дополнение к нему тоже образовалось из этого метала. Даяна не спешила ударить с первой попытки, она держала трансформировавшееся копье и вертела его двумя руками. Эта вертушка увеличила силу удара в два раза, и Джакомо ощутил всю мощь техники такого нападения. Больше Даяна не отступала. Их оружия сталкивались с чудовищной скоростью. В какой-то момент лезвие косы так близко просвистело перед его лицом, что Джакомо успел увидеть свой расширенный взгляд и плотно сжатые зубы в отражении лезвия (его сплав был тоньше и аккуратней грубой рукояти). Он не собирался проигрывать. — Упрямец, — прошептал Даяна, чьи глаза потемнели от хищного азарта. — Коса Смерти, дополнительное лезвие. Рукоять снова уплотнилась в её руках, пока на неё ней показалось втрое, более короткое лезвие. Эспер, видя это, лишь крепче сжал руками катану. — Ты же понимаешь, что будет, если меня слишком пробьет на эмоции? — быстро вскинув голову, но тут же склонив её к плечу, с широкой улыбкой произнесла Даяна. — Тебе будет больно, не так ли? Её взгляд на мгновение сузился, Джакомо узнал этот пылкий азарт, что уже почти пересек границу благоразумия. Точно таким же взглядом обладал глава семьи, и сильнее всего Даяна была на него похожа лишь тогда, когда «охотилась» или охотились за ней. Быстрые движения сменялись сильными ударами, катане едва удавалось сдерживать напор косы, второе лезвие делало её удары более ощутимыми. Но в какой-то момент, слишком увлекшись, эспер не заметила, что слабый выпад в её сторону, равно как и у неё ранее, был приманкой и, выпустив катану из рук, Джакомо вцепился в девушку руками, намереваясь ударить. Чтобы защитить себя и сделать это настолько быстро, насколько был возможным, Даяна была вынуждена выпустить косу из рук, чтобы не отрубить парню руки. Они мгновенно сцепились, покатившись по земле. Джакомо все же получил ощутимый удар по печени, но ответил он тем, что с силой сжал свои зубы на плече эспера. Почему-то ему показалось, что это разозлит её больше всего, ведь он едва не откусил плоть, и кровь уже ударила ему в виски. Он всё больше слепнул под тяжестью нахлынувшего на него азарта охоты. Эспер было хотел ударить кулаком по лицу, но его руку перехватили и, сжав посильнее, вынудили перекатится на спину. Другой кулак на этот раз удачно впечатался в его лицо. Он засмеялся, облизнув мокрые от крови губы и дернулся головой вперед, сильно клацнув челюстью, но к его несчастью так и не достигнув цели, а так бы и нос мог откусить, за что ему, собственно, было бы стыдно, когда он прозрел бы. За это он получил увесистую звонкую пощечину, что вынудило его нахмурится и инстинктивно отвернуть лицо. Даяна использовала эту возможность, чтобы слезть с него и поднять с земли уже свою катану, оставив косу лежать возле Джакомо. Тот сразу же ухватился за неё, как только почувствовал, что с него слезли. — Орудие смерти, режим копья. Лезвия исчезли, взамен оставив после себя лишь длинное копье с внушительным острием на конце. Отведя его назад он, тяжело дыша, смотрел вперед, задерживая свой взгляд на опущенных в землю глазах Даяны. Та медленно подняла голову, сверкнув на него своими сияющими, словно у кошки, глазами, зрачки которых сузились до ушка иголки. Джакомо поджал губы, решив, что их игра немного вышла из-под контроля. Оба ничего не говорили друг другу. Теперь это была настоящая охота. — Способность: Мертвые петли! — громко крикнул парень, и, подняв правую руку, распрямил пальцы. Из подушечек вырвались бледно-голубые нити, почти что дымчатые, что молнией метнулись в сторону притихшего эспера. — Способность… — едва слышно прошептала Даяна, и дальнейшее можно было бы разобрать если читать по слабо движущимся губам. Нити, выброшенные в пространство, почти достали её, когда на их пути возникло препятствие, что не дало им пробиться внутрь. Это был зеркальный барьер, что сразу же поглотил их, растворив их в себе словно в кислоте. Её глаза теперь излучали лишь неподдельный гнев. — Решил меня своей паутинкой окутать, да? Попробуй достать. Выйдя за пределы барьера она, широко разведя ноги, выпрямилась в спине, и это так ярко говорило о том, что она готова принять на себя прямой удар, что Джакомо больше не стал рисковать и, сглотнув, на не слишком твёрдых ногах побежал вперед. Он нарушил одно из табу на применение в непрямом бою между ними способности и понимал, что теперь его противник больше играть не будет. Зеркальные стены Даяны служили и щитом, и мечом, но еще никогда Джакомо не видел, что бы «меч» был направлен на него. Пока что ему позволяли увидеть лишь щит. — Защищайся! — на бегу крикнул он, когда уже достаточно приблизившись не нашел сопротивления и было подумал, что действительно может пронзить её. Но она лишь улыбнулась, ловко увернувшись тем, что просто повернулась, и, по сути, получилось так, что он пробежал мимо неё, не ожидая, что она до последнего не сдвинется с места. Подставив ему подножку, она рукоятью ударила его по спине и немедленно прижала к земле. Зеркальный барьер тут же закрыл их в купол. — Я выиграла, — слабо улыбнувшись, весело произнесла Даяна, — негодничек, вынудил меня играть по серьезному. А ведь временами я чуть не убила тебя, и хуже всего, что ты бы не сумел уклонится. Почему ты так жесток со мной? Её лицо, казалось, совсем бесстрастное, хранило в себе столько сожаления, что никто никогда бы и не подумал сколько страха на самом деле таилось в словно приглушенном взгляде уже изрядно потускневших глаз, чей цвет от яркого постепенно сглаживался, становился мягче и даже покорней. «Я же едва не убила тебя…» Однако эспер, явно не заметив этого только хмыкнул, по глупости своей или же из ребяческой наивности, что еще осталась в нем продолжив принимать всё это за игру. А вот Даяна так не считала. Она была близка к тому, чтобы снести ему голову, и хуже всего, что он почти подставился под удар в самой середине боя даже не заметив этого. Её неутешительный вывод с каждым разом подтверждался всё отчетливей: эспер не в состоянии хотя бы разумно вести бой с ней, и поэтому, если когда-то придет время для сопротивления, парень неизбежно умрет. Он был искусен в стихии своей сущности, однако же сама Даяна, выступая почти антиподом для эсперской силы благодаря своему мастерству, одновременно увеличивала их зависимость от жажды высвободить как можно больше энергии, что губило каждого, кто не сумел сдержать в себе разогретую ею е ярость. Даяна не в первый раз мучительно ломала голову над тем, где добыть источник для сопротивления, отторжения эсперской силы, чего-то такого, что на корню могло бы развеять любую атаку, остановить нападающего эспера. В своих долгих скитаниях по миру ей так и не удалось найти эспера носящего в себе подобный ген в чистом виде. Её собственное зеркало, увы, не могло отражать атаки, оно могло просто перенести их, как в зеркальном коридоре, или вынудить вовсе исчезнуть с её глаз, но неизменно сама атака никуда не исчезала, она просто проявлялась в другом месте. Для этого нужно было два зеркала, одно из которых поглотило бы атаку противника, пока другое тут же высвободило бы её, но уже в другом месте, поэтому чаще всего она ставила отражения так, чтобы одно смотрело на противника, а другое было за её спиной, но возможна была и другая трансформация чего-нибудь на более дальние расстояния. Это было сложнее, ведь речь шла бы о зеркальных коридорах, на создания которых требовались колоссальные запасы энергии. Благодаря таким коридорам можно было легко оказаться на другой стороне мира, но, чем дальше приходилось ставить отражение, тем сильнее истощалась эспер. Техника была её слабым местом, поскольку в отличии от её естественной способности буквально пожирала её изнутри, вырывая из тела не только силу, но и большую часть естественной жизненной энергии. — Кто еще с кем жесток, — вяло ответил Джакомо, мгновенно хмурясь, — убери от меня эти зеркала, тошнит уже. Каждое утро, если сплю ночью в одной комнате с тобой, я вынужден лицезреть себя, обнаженного, в зеркальном потолке, потому что во сне ты себя плохо контролируешь! — Не ври, — помассировав подушечкой пальца кончик его носа, ответила эспер. — И кстати, по поводу совместного сожительства. Прекрати расхаживать при мне после ванны, это отвратительно. Убрав от него орудие, Даяна сложила его в ножны и зеркальный купол сразу же рассыпался, и крошечная пыльца накрыла немного зависшего в себе парня. — Что?! — громко выкрикнул он, приподнимаясь на локти. — Я же одетый хожу! — Ты носишь свободные боксеры, — скривившись в лице, Даяна в слабом жесте подняла руки, — а они, к сожалению, позволяют увидеть то, чего бы мне не хотелось видеть. Твоё межбулочье так и мелькает, когда ты носишься с одного конца комнаты в другой, потому что у нас не было фена, чтобы посушить тебе волосы, извращенец. — Чего раньше-то не сказала?! — инстинктивно прикрыв руками область бедер, взвизгнул эспер. — Кошмар какой! Девушка так нагло улыбнулась, что Джакомо стало не по себе, и он неожиданно для себя покраснел и смутился. — Чего ты прешь на меня со своими издевательствами как ночной экспресс?! — в невообразимом возмущении заорал он, под колкий смех последней, скидывая её из себя. — Да ты… Да я… Да я тебя.! — Assez, blanc-bec*, или тебе мало нашей недавней битвы? Успокойся уже… Эспер мгновенно закрыл рот. Этот неожиданный переход на французский слегка охладил его, поскольку, чтобы сразу же понять смысл сказанных слов ему пришлось на пару секунд выйти из состояния гнева, чтобы перевести услышанное. Этот нехитрый мыслительный процесс его и правда успокоил, к тому же это был давно знакомый ему способ воспитания самой Даяны, через который она буквально вынуждала его заучивать некоторые языки, чтобы научить настолько дикому для него смирению. Несмотря на всю свою ранимость, Джакомо был очень жесток, у его цветов были припрятаны свои шипы, которые в своей время могли с завидной силой опоясывать чужое горло, ища немедленного возмездия. Несмотря на свои прежние утраты он всё еще слишком сильно ненавидел… детей, почему и презирал братьев Карамазовых, намеренно делая им очень больно. Даяна же, несмотря на горькое прошлое, души в них не чаяла, для неё все дети были своими, даже те, кого отвергали сильнее всех, таких как воров или убийц. Не всегда они откликались на её доброту, порой намеренно предавая её добродетель, но ей, казалось, было все равно. Ей было важно, чтобы дети увидели то, что хоть один человек не презирает их, безвозмездно делает добро, порой справедливо наказывает, но всё ради их блага. — Ты — худший человек из всех, которых только можно встретить на жизненном пути, — часто говорил ей дядя, пристально смотря своим бесстрастным взглядом в чужие поникшие глаза. Это были те самые короткие минуты покоя, когда она, одетая в белую рубашку с немигающим взглядом смотрела в пустоту. Дядя приседал рядом с ней, сидевшей на медицинском столе на колени и светил фонариков в глаза. — Никто не любит, когда им указывают на их ошибки, даже если ты желаешь добра, даже если хочешь, чтобы они увидели и исправили себя, нет! Они не оценят, они будут ненавидеть тебя за то, что ты разбиваешь их иллюзии в прах. В порыве гнева они будут желать убить тебя, хотя да, они все же будут понимать, что правда на твоей стороне, и что ты права. За это свое осознание они будут ненавидеть тебя еще больше. Почему? Потому что такова природа человека, этого жалкого затравленного зверька, колонизировавшего планету. Если хочешь жить, никогда никого не защищай, никогда никому не открывайся, и никогда… никого не люби. Только любовь способна обнажить все самые слабые места, и если туда ударить, то сердце может не выдержать. Одно из двух: либо оно замрет и больше не шевельнется, либо… покроется таким холодом, что этот безжизненный лед начнет ранить других, а тебе уже будет все равно. Вот такая смерть для души, не сравнить с повреждениями бренной плоти. Кровь, сворачиваясь, способна запечатать рану, чтобы из неё не хлестал этот бульон жизни, а вот преданную душу не излечит ничто. И хоть душа и сердце тесно связаны, жить чем-то одним все равно не получится. Чтобы защитить одного, непременно нужно подставлять под удар другое…