Сияние диких роз

— И запомни кое-что, девочка… Едва Даяна и Джакомо ступили на пирс, к которому их подвезла небольшая лодка, которая до этого плавала на ближнем к кораблю расстоянии, мужчина окликнул её, но на его голос повернулся и Джакомо. — Что такое? — она дружелюбно улыбнулась, на что мужчина, словно столкнувшись с каким-то препятствием, лишь сильнее нахмурился. Он всё еще помнил разговор на корабле, и его непомерно смущало, что эти дети, недавно едва ли не убившие друг друга, все время на пути к берегу мирно общались, даже смеялись, словно и не было произнесено кусающих душу слов, словно не было сказано столько лишнего. Обычно такая перемена в поведении не была свойственна любовникам или партнерам, за которых он их изначально принял. Такую модель поведения обычно применяли люди с многолетней дружбой, или близкие родственники, сохранившие добрые отношения, но что из этого было правдой для данной парочки мужчина не мог понять. Они одновременно были и очень разные, и слишком похожие. Резкая агрессивность парня, сменяющаяся искренним раскаянием пугала, а мгновенная холодность девчонки, уступающая показному дружелюбию даже вгоняла в дрожь. — Эта страна очень недружелюбна, скорее даже из тех, кто держится особняком, — чуть сбитый с толку собственными мыслями, продолжил мужчина. — Люди этой земли одинаково не любят ни белых, ни черных, даже китайцев переварить не могут. Живут в своих пятнадцати квадратных метрах, словно собаки в будке и каждый день сталкиваются с издевательствами и насилием со стороны окружающих их людей. — Что вы хотите этим сказать? — перебив его, девушка склонила голову. — Мы не на отдых сюда прибыли, у нас тут дела. — Никогда не пытайся завести с ними дружбу, вот о чем я толкую, — уже вконец разозлившись, мужчина навалился грудью вперед, пытаясь встать. — Даже не думай о том, чтобы втереться им в доверие, это невозможно. Если хочешь иметь здесь какую-то власть, тебе придется вклинится в ряды низших преступных группировок, желательно с людьми своей национальности, а дальше уже подниматься выше. Если хочешь действительную защиту — придется связаться с местной мафией, и упаси Господи тебе или этому парню засветить своей одаренностью. В больших городах есть организации, что даже хуже якудза. Те, о ком я говорю, напрямую работают на интересы правительства и тайной полиции, и они отлавливают иностранных эсперов, вот только явно не с тем, чтобы депортировать их домой. Запомни мои слова и никогда не верь ни одному японцу. Эти люди даже хуже, чем мы. Никогда не слышала о местном страховании жизни? Если в связи с несчастным случаем или же самоубийством в семье погибает ребенок, родителям выплачивают некую сумму денег. Думаешь, дети просто так массово накладывают на себя руки, да? Кто путем морального и физического насилия их к этому подталкивает?! Мужчина тяжело задышал, ему явно было тяжело говорить об этом. Он снова откинулся назад и устремил прямой взгляд в глаза девушки. Та в свою очередь несколько секунд не отводила взгляда с едва покачивающейся поверхности воды, ловя в ней свое размытое отражение. — Не волнуйтесь, — наконец ответила она, чуть оскалившись. — Я не собираюсь вести с ними дружбу или что-то еще. А если эти люди такие жалкие, то лишь веселее будет. — Остерегайся одетых в черное мужчин, — снова нахмурившись наставлял мужчина. — Не связывайся с мужчинами в татуировках и особенно не связывайся с теми, кто в толпе бродит в компании двух или троих таких же, а в узких переулках — в одиночестве. Помни, что в больших городах заведует одна большая преступная паутина, и мафия сразу прознает о том, сколько иностранцев вошло на их территорию. Будь осторожна, носи какие-то головные уборы вроде шляп или чего-то такого, не сильно выделяйся броской одеждой и не напивайся в пабах и кабаках. — Так говорите, словно мне нужно призраком стать, — отчего-то смутившись, Даяна прижала пальцы к губам, всё так же мягко смотря мужчине в глаза. — Призраков Токио остерегайся, хорошо? Особенно… Тут он замолчал, явно пытаясь подобрать нужные слова, хотя по нему видно было, что он уже и сам понял, что начинает болтать лишнего, но все же не остановил себя. — Особенно Йокогамы. Пусть Токио и столица, но Йокогама — портовой город, и заведует большим количеством ресурсов, чем Токио. Их местный босс, говорят, не столько силен, сколько хитер, безжалостен и убийственно опасен. А его Вакагасира так вообще славится репутацией самого холодного и расчётливого палача и убийцы из всех. — Его кто? — Джакомо не понял местного термина, а вот Даяна наоборот, казалось, хорошо поняла о каком сословии правящей иерархии идет речь. Она и сама нахмурились почему-то. — Второй человек после главы клана, эдакий «региональный босс». — И как его зовут? — низким голосом поинтересовалась эспер, потирая запястья. — Неужели в преступных группировках этой страны принято, чтобы второй человек был важнее и опасней главного должностного лица? Что за низость, когда второго славят больше, чем первого. — Да не знаю я, но слухи распускаются быстро. Поговаривали, что после резни в Токио этот человек уничтожил один из синдикатов в Кобэ всего за одну ночь, после чего Йокогама взяла первое место среди портовых городов по количеству оборота контрабанды. Именно этот человек стоит за тем, что город так силен. Они не пускают никаких вредителей в свои земли, а сам порт закрыт от слишком любопытных глаз. Там в центе города есть огромная многоэтажка, но мы просто называем её башней местной преступности. — Хех, серьезно? — Даяна чуть прикрыла глаза от слабого ветра, что понемногу начал спутывать её волосы. — Прямо как шестнадцатый аркан Таро, который по обыкновению считается революционной картой, разрушающей, пробуждающей. Сколько отсылок к древней мифологии, да? И Йокогама, видимо, тоже своего рода несет в себе революцию, пока Токио играется тем, что пожирает маленьких пешек. Ну ничего, это не так страшно. Так как ты говоришь звали того Вакагасира? Мужчина потер пальцами лоб, пытаясь вспомнить, и начал кусать губы в нетерпении. — Черт бы побрал того парня, не помню, — наконец ответил он, со вкусом выплюнув из себя несколько ругательств. — Он тоже не особо афишируется в наших кругах, мы только имя главного босса знаем, больше ничего. Что могу сказать, так это то, что ходили слухи, будто это совсем молодой парень, наверное даже твой одногодка. — Вряд ли, — изогнув губы в опасной улыбке, даже больше хитрой, чем угрожающей, Даяна прищурилась, наклонившись ближе к мужчине. — Нет в преступном мире человека, который добился бы хотя бы половины того, чего добилась я в свои годы. А если и есть, то конкуренцию мне не составит. В конце концов, чем может угрожать человек, который вскоре пойдет камнем на дно?.. Мужчина прищурился, сузив глаза. — Ты говоришь об этом в форме утверждения, или просто играешься? Почему-то ему вдруг стало не по себе, словно перед ним стоял не человек, а живой капкан, готовый захлопнутся в любой момент. — Возможно и то и другое. Прикрыв веки, и улыбнувшись шире, Даяна выпрямилась, пока скучающий от их беседы Джакомо щелкнул зажигалкой, закуривая темного цвета сигарету. — Постой, — грубее, чем хотел бы, мужчина остановил её, схватив пальцами за запястье, пока второй рукой протягивал ей кое-что. — Вот, возьми. — Двести эвро? — выглядывая из-за спины эспера, Джакомо сразу же вспыхнул. — Ах ты брюзга! Мог бы и больше дать, мы и так без гроша в кармане. — Тихо, — пихнув его плечом в подбородок, Даяна вновь обернулась на мужчину и слегка удивилась. — О, а это зачем принесли? Она же в моих личных вещах была, зачем вы даете мне её сейчас? Помимо денег мужчина держал уже в обеих руках прямоугольный футляр черного цвета с кожаной ручкой, что ближе к верху был немного заужен, не совсем точно повторяя геометрическую фигуру. Сам футляр тоже был оббит кожей, но настолько тонкой, что казался вообще без какого-либо покрытия. — Liuteria Concerto, бренда GEWA. Всё верно? — на одном дыхании медленно выговорил мужчина. — Откуда вы знаете? — У меня дочка на таком играет, — улыбаясь, черты его лица становились мягче, хоть и морщин становилось больше. — Я не хотел как-то прикасаться к твоим вещам, но на корабле такому предмету совсем не место. Знаю, этот футляр защитит её от повреждений, но сам факт того, что такая драгоценность будет находится на смердящем судне, приводит меня в уныние. — Вот как, — низким, очень расслабленным голосом ответила девушка. — И что, сыграть вам напоследок? Джакомо тихо взвыл, понимая, что от пирса им не отойти еще минут сорок. Его бесил то факт, что в пачке оставалось только три сигареты, этого было слишком мало. Даяна, явно игнорируя его нетерпеливое постукивание обувью по старым прогнившим доскам, присела на одно колено, аккуратно положив футляр на пирс и открыла его, щёлкнув замками. Когда её взгляда коснулась нежная обивка из бархата цвета королевской сирени, она мягко потянулась руками к спрятанном в специально отведённом для листов нот карману, вытащив оттуда несколько сложенных вдвое листочков. Быстро пройдясь по нотам глазами, и положив их на место, она осторожно коснулась пальцами темного дерева с едва заметными, искусственного происхождения аккуратными узорами, тонкими, но залитыми еще более черными чернилами, чтобы выделять рисунок. — Пахнет-то как, я даже отсюда чувствую, словно надышался ладаном, — с широко распахнутыми глазами, сказал капитан. — Из какого она дерева? Даяна, словно не услышав его, продолжала улыбаться. Одна из самых ценных её вещей сейчас приносила девушке такое удовлетворение, что, казалось, на одно колено она встала совсем не случайно, и с такой нежностью смотрела не впервые. — Из разных пород. Для верхней деки, на которой в центральной части располагаются два резонаторных отверстия, напоминающих английскую букву «f», используется ель. Нижняя дека несет ответственность за верхние ноты, и соответствующим для этого материалом общепризнан волнистый клен. А вот гриф… он постоянно контактирует со струнами, и подвергается износу. Его выполняют из палисандрового дерева или эбенового (черного) дерева, которые отличаются особой твердостью и прочностью, — она подняла глаза на мужчину, хотя фокус в них явно был размыт. Она сейчас была больше в себе, нежели рядом с ними. — Поэтому чернее скрипки, чем эта, в мире не найти. Я права, Джакомо? Эспер снова фыркнул, отворачиваясь. Его смутили её слова, потому что с той любовью, с которой Даяна рассуждала о подарке сделанным им много лет назад, всегда поднимало его на дыбы. Он чувствовал, как его тело сразу бросает в дрожь, словно это была не скрипка, а ребенок, обхаживаемый со всех сторон безграничной любовью. — Я сыграю для вас всех, — вытащив её из футляра, Даяна повернула кисть руки так, чтобы она находилась на уровне глаз. — Хотя мне не помешало бы подыграть. Кто лучше всего играет в дуете с Королевой музыки? — Ну… может виолончель? — прижав большой палец к губам, Джакомо задумался. Его взгляд буквально намертво приварился к абсолютно черной скрипке, с которой было связано столько печальных воспоминаний — О, знаю. Рояль! — Всё возможно, — мягко ответила Даяна, закрыв глаза. Она уже прикоснулась кожей лица к нежному дереву, прислоняясь к нему, словно к любимому существу. Выражение её лица в этот момент напоминало страдание и удовлетворение одновременно, сложно было провести единую параллель между этими двумя эмоциями, что смешались в её чертах. Образовав на шейке скрипки некое подобие «кольца» первой фалангой большого и второй фалангой среднего пальцев, едва заметно дав коснутся смычку струн. — Будь тише, океан. Моя очередь смешать с ветром свои песни… Словно тихое журчание ручейка первые звуки высвободились от её движений. Плавно касаясь струн, все так же не открывая глаза Даяна медленно и нежно выводила в пространстве звуки отпечатавшихся в её памяти нот, которые вели рассказы о цветах, с которыми играл весенний ветер, о покачивающейся шелком на земле траве, о мягких лазурных волнах, о теплых лучах солнца, о сладости, расплывшейся на губах. Вибрация струн смешалась с ритмами её собственного тела, и лишь нескольких минут хватило, чтобы музыка через ток крови коснулась самого сердца, чтобы начали дрожать уста, чтобы начали сиять глаза. Слеза, невольно вырвавшись из уголков ресниц, тяжелой каплей сорвалась куда-то вниз, скользя по скулам, почти касаясь соленой влагой шеи.

…встретив тебя я смогла разглядеть слабый след знакомой мне мелодии, играющей на заднем плане как трепетание солнца, несущего в себе забытые откровения…

Увеличивая скорость движений, сильно сжимая веки, чувствуя, как звуки скользят на коже, будто натягивая не струны, а нити собственных нервов, и уже не человек играл на скрипке — скрипка играла на нём, извлекая изнутри порывы хорошо скрываемой… жестокости, обиды, бессилия. Следивший за её движениями Джакомо едва сдерживал собственную дрожь в руках, наглухо сжимая кулаки почти до побеления, настолько болезненной казалась мелодия, сыгранная Даяной. Он узнал её, потому что хоть и реже всего, но именно её она играла лучше всего, что знала, что придумывала и что пыталась забыть. Это были ноты, в свое время принадлежавшие покойному Карамазову, который невесть откуда был хорошим умельцем игры на рояле и пианино, последнее он просто обожал, считая, что рояль — это слишком пафосно, что это для богатеньких детишек, а вот пианино просто создано для того, чтобы на нём изливали горечь и радость уличные умельцы, собирающие для себя монеты в нехитрые рваные шляпы. И в том доме, где они когда-то жили действительно было старое, очень изношенное пианино, которое он как мог настроил, часто играя для детей приюта, и в особенности для Даяны, которую хотел научить игре на клавишных, но просто не успел. В тот день, когда Дима был убит, у Даяны был день рождения, и в качестве подарка Джакомо приготовил ей скрипку, потому что сама девушка не раз говорила, что заместо того, чтобы составлять конкуренцию она предпочла бы больше дружескую партию, и лучшей спутницы, чем скрипка, для пианино было не найти. Месяцы спустя парень всё же отдал ей инструмент, который эспер сперва не воспринимала вообще, а когда они вдвоем отправились в Европу на первые массовые задания, начала осваивать скрипку, испытывая болезненное отвращение к любым клавишным, избегая даже касаться рояля или пианино. Был с ней один инцидент, когда она сильно сдружилась с мужчиной, помогающий ей в одном деле, благодаря чему её не раскрыли, но когда в один из вечеров он, решившись сделать ей «подарок» привел её в комнату с роялем, то едва не поплатился за это собственной жизнью. Лишь одно звука клавиши хватило, чтобы в памяти эспера, которая так сильно отвергала столь болезненные воспоминания они вспыхнули вновь, отчего она сильно сдавила ему горло, едва не убив. Она не хотела совершать это зло, но её воля взяла верх над разумом, инстинктивно защищаясь от того, что побуждало сердце испытать эту боль вновь… Она освоила скрипку всего за несколько недель, а спустя месяцы играла на ней не хуже, чем выпускники элитных академий. И словно из мести Карамазову в идеале воспроизводила именно те ноты композиций, которые чаще всего играл он. Казалось бы, ведь она хотела забыть, но делала всё, чтобы всегда помнить. Однако людей, игравших на рояле, ненавидела всей душой, потому что только эти звуки заставляли её глаза тонуть в слезах, даже если она просто шла мимо и где-то разносились звуки рояля. Джакомо понимал её боль, которая даже годы спустя была так же сильна, как и в ту ночь. Однако, играя на скрипке сейчас, сама Даяна мысленно отдавала дань уважения именно Диме, ради которого освоила скрипку, ради которого играла те самые ноты, каждый раз лучше, и каждый раз по-своему иначе… Ноты «срывали» кожу, слой за слоем, пока наконец, когда уже нечего было срывать, держащая смычок рука не остановилась. Когда мелодия закончилась, она медленно открыла глаза, первым делом видя сереющее небо вместо той безоблачной синевы, что она представила минуту назад. Да, верно. Всё по-прежнему реально, даже музыка не могла уберечь от этой правды. — Я… — тихо сказала она, пристально, хотя все еще немного размыто смотря в пепельного цвета небо. — Я действительно нуждаюсь в том, чтобы хоть кто-нибудь подыграл этим строкам, потому что только дурак, снующий по жизни с извечной тоской способен так играть в одиночестве. — Если на каждого человека есть своя смерть, — стоя у неё за спиной, так же тихо повел Джакомо, — то и на каждое одиночество найдется еще одна такая утрата. Жаль только, что с любовью в этом мире все обстоит иначе. У неё нет отражения, потому что и сами люди, как её носители, представляют не больше, чем копии копий, постоянство и полнейшую чушь. Слова парня чуть надавили на неё, и она отвела взгляд. «Такие, как мы были нежеланными детьми изначально. Не те родители, которые желали бы детей. Мы не были желанными, наше убогое рождение предзнаменовало нам лишь чёрную судьбу. Что случается с детьми, которые не были желанными?..» — Даже зная это, Джакомо, почему тогда, — повернувшись на него, эспер грустно улыбнулась, — почему даже зная правду, мы все равно плачем по ночам? Джакомо помолчал с минуту, а затем, на одном выдохе сказал: — Потому что в большей степени от «счастливых» людей нас отличает то, что правду… правду мы знаем, а они нет, поэтому их счастье довольно легко разрушить. Не всякое знание во благо, Даяна. …Когда лодка, доставившая их к деревянному прибережному пирсу отплыла, оба эспера внимательным взглядом всматривались в её движения, и, оглядываясь вокруг, видели лишь скрытые в легком тумане очертания какой-то рыбацкой деревушки, что находилась где-то на самом краю западной части Фукуоки. — Мы довольно далеко от Токио, — мрачным голосом заметил Джакомо, — и высадились на эту землю далеко не в порту, как ты мне обещала. — Обещала? — низким голосом ответила Даяна, не отводя взгляда от лодки. — Корабль не мог зайти в порт с нами на борту, как и не мог высадить нас в более человеческих условиях конкретно из-за находящегося внутри него груза. Это же контрабандное судно, что на бумаге подчиняется местным властям, а на деле управляемо одними якудза, которые очень тщательно проверяют содержимое всех своих плавающих корыт. Два иностранца вызвали бы ненужные вопросы, и даже высадись мы на берег ночью, что прикажешь делать с нашими капсулами и еще несколькими ящиками, что мы привезли с собой, а? — Тогда почему ты не убила капитана, как оговаривалось ранее? — парень медленным движением достал из пачки сигарету и протянул её девушке. — Корабль кинул якорь в полдень, еще довольно много времени заняли переговоры насчет передачи капсул, и через несколько часов должно стемнеть. Никто ничего бы не узнал, не так ли? — Джакомо, — Даяна закурила сигарету, выпустив довольно густое облако дыма, — я знаю, что должна или не должна делать, не стоит напоминать мне об этом. Старик, хоть мы и знаем друг друга достаточно хорошо, показался мне симпатичным, и вряд ли выдаст нас. Его легкое слабоумие в паре с удивительной для его лет наивностью вызывает лишь насмешку и восхищение. Он такая же пешка, как и остальные, не обольщайся на его счет. — Но это же… — было начал парень, когда его резко схватили павой рукой за воротник повернул очень близко к лицу. — Слушай сюда, — говоря низким тоном, эспер слегка оскалилась. — Мне хватило и того спектакля, что ты устроил на корабле. Должно быть, память в столь молодые годы тебя подводит, но не стоило бы забывать о том, кто мы с тобой такие. Неужели эмоции вновь хлынули через край, а? Ты еще и позволил себе весь этот бред перед посторонним просто потому, что тебе так захотелось, а я была слишком истощена, чтобы в одночасье закрыть тебе рот. Ты понимаешь, о чем я толкую, котёночек? Сделав затяжку, Даяна выпустила в его лицо дым, немного, но извивающаяся полоска сразу же попала парню в глаза, однако он не закрыл их и даже не моргнул ни разу. Он улыбнулся, вовсю обнажая зубы. — Спасибо, что подыграла, — немного в насмешку ответил он. — Когда я только услышал, что ты поддерживаешь мой разговор, то сразу понял, что кто-то может нас подслушивать, и ты хочешь сохранить старику жизнь. Ведь без расчёта на его жалость ты бы не стала так рисковать, верно? Ведь он до последнего не хотел брать на свое судно эсперов, дурная слава которых достигла и его ушей. Что ты ему такое сказала, что буквально в последний момент наши капсулы погрузили на борт этого корыта? Джакомо улыбался ей, явно приветствуя её серьезные намерения. Если Даяна становилась грубой, если её голос скрывал в себе шёпот или низкие ноты, значит она была серьезной. Возможно парню надоело видеть то притворство, и он решил снять пелену её первосортной лжи. — Ну кто же виноват, что брехня была такой убедительной, особенно в моих словах, — прикрыв веки и разведя руки, Даяна чуть скривила рот, придерживая сигарету одними губами. — Впрочем, ты тоже неплохо подыграл, я даже в какой-то момент поверила убедительности воплей, что лились из твоей глотки. Отключай уже воздушную тревогу, Джакомо, все люфтваффе улетели. — Скажешь тоже, — явно смутившись, парень потянулся, закидывая обе руки куда-то за шею. — Самая убедительная ложь та, которая когда-то была правдой, ведь если забыть о боли, то вместо несвязных воплей на деле выйдет довольно убедительная трагедия. Даяна, уже не особо вслушиваясь в его слова, занималась тем, что сложила скрипку обратно в футляр, вытащила из одного отделения планшет и темные круглые очки, с каким-то особым трепетом задержав на них взгляд, но, поджав губы, всё же отложила их в сторону. — Что за дела? — навалившись на её спину и положив подбородок на чужое плечо, Джакомо с интересом рассматривал планшет. — Цивилизация?! В такой дыре? Ты говорила, что ничего такого брать с собой не будешь, поэтому и я не взял! — Ну, это немного отличается от запланированного похода с палатками, да? — широко улыбнувшись, Даяна включила планшет, ерзая пальцам о экрану. — Не ловит. Придется подключится кое к чему, а это может оставить информативный след… — Да кто его будет искать в такой дыре? — отлепившись глазами от экрана, парень сел на пирс. — Лучше бы я в той капсуле остался, пока ты бы развлекалась с местным населением, и… — Опа! — выкрикнув так громко, что Джакомо от испуга попятился назад, упав на спину, Даяна подняла планшет выше. — Смотри, всё работает, я молодец. — Да какого… — поднявшись, оскалил зубы парень. — Что еще за «опа!» С таким звуком в России обычно встречают беду, а не радуются. — Успокойся, тебя никто не просит идти воевать. — Стал бы я гибнуть ради такого неблагородного дела, лучше инвестировать свое желание убивать в дотке. — Это вообще нормально, что каждый раз, когда ты вспоминаешь о дотке, тебя всего трясет? — Конечно, я же плакса. — Ты мог бы стать прекрасным задротом, с твоими-то пристрастиями в компьютерных играх. — Молчала бы, и уж кто бы говорил о пристрастиях! — Ну, двадцать первый век разбаловал немного, что поделаешь. — Это ты сейчас так приуменьшила свое больное пристрастие к азартным играм и вечных посиделках в букмекерских конторах? Я уже умолчу о том, что с тобой случается, если тебя впустить в казино или к игровым автоматам. В конце концов, где еще увидишь человека, который лупит бездушный автомат требуя обратно всё то, что таким позором проиграл. И ладно бы просто лупит, но через несколько минут не умоляет же, ползая перед ним на коленях выдать хотя бы еще один жетон. Даяна покраснела, сжав губы в тонкую линию, на что Джакомо удручённо похлопал в ладоши. — Всё, теперь я понял, почему в качестве перевозки нам досталось это тухлое корыто. Ты опять поставила не на ту лошадь, неудачница! Джакомо не был серьезен, однако когда вблизи от себя ему послышался тихий, явно оправдательный шепот, на мгновение завис в пространстве. — Она должна была прийти первой… — Что ты там сказала? — театрально приставив ладони к уху, спросил Джакомо. — Значит, все-таки, несмотря на мой строгий запрет, в последний день ты пошла делать ставки?! Ах ты ублюдина, да я из-за тебя давился морским сухарем вместо нормального завтрака! Злыдень, нищеброд, вот какой ты человек! Тебе так нравится влачить это жалкое существование, скитаясь по дешевым гостиницам или попросту ночуя под мостом?! Хочешь сказать, что это из-за тебя я сейчас в заднице мира, да?! — Да не ходила я делать ставки, знаешь же, что в тот день я физически не могла это сделать, — оправдывалась Даяна, пока над ней все сильнее нависала черная туча из озлобленных глаз парня, что словно за разрезанным в толщину нитей занавесов прикрывались его волосами. — Ведь всегда можно сделать ставку через гаджет или компьютер. Я честно хотела отбить деньги обратно, но вклад был слишком большой, он сгорел в одночасье с моей надеждой на победу. Ну прости меня, согрешила я, ведь это были и твои деньги тоже… Свидетелями дальнейшего представления стали разве что чайки, которых Джакомо перекрикивал в своих гневных ругательствах и рукоприкладстве, с которым он пытался вывернуть руки эсперу, однако ту ничего не брало: она продолжала извинятся даже тогда, когда парень заломил один из суставов так, что по громкости вырвавшихся воплей девушка явно его перекричала. — Хватит, хватит… — почему-то смеясь, завывала она. — Ты вынуждаешь меня прийти к мысли о том, что я тебе совсем не нравлюсь! — Кому понравится спутник-нищеброд с почти наркоманской зависимостью к азартным играм! Тебя бы на дыбу посадить, может вылечило бы. Хотя нет, я сделаю иначе. Давай те двести евро, что дал тебе другой злыдень. — Ну Джакомо… — Быстро! — на высокой ноте выдал он, и купюры резким движением взмахнулась прямо ему под нос. — Мне плевать, если без этого ты подохнешь с голоду, и дебилу понятно, что раньше помрешь от отсутствия своего вечного наркотика. И нечего на меня так смотреть, грустная сволочь… Лежа на спине и раскинув руки в обе стороны, Даяна смотрела даже больше не на него, а на небо, что предвкушало скорое появление дождя. Быстро, но глубоко дыша она не сводила глаз с пепельных облаков, за которыми постепенно не был видно не только солнца, но и белого света, который обычно бывает при такой погоде. — Бросал бы уже порицать меня, — выгнувшись в спине так, что поясница приняла форму полумесяца, девушка сжала пальцы на деревянных полосках так, что послышался тихий скрип. — Мне же тоже нужно как-то снимать стресс… На это легкое заявление эспер ничего не ответил, однако отметил представшее перед его глазами зрелище. То, как лежала Даяна, было очень похоже на перевернутый крест, впервые на котором распяли по-своему предавшего Христа Петра, который сам же и приказал перевернуть крест, отчего его смерть была еще мучительней. И Джакомо знал, что этот крест значит для Даяны. Однако, как же она была красива, эта чертова девушка, так думал эспер, приглядываясь к её движениям. Он то знал, что с ней происходит, когда она сходила с ума и к чему это в итоге приводило. Впрочем, именно эти её повадки и не особо отличали хищника от остальных травоядных…

***

Я возвращаюсь только для того, чтобы умереть… еще раз…

Где-то глубоко внутри… Нет, еще глубже и еще темнее… Где под толщей черного неба распускаются цветы, слепые цветы, потому что им не к чему вытягиваться — солнца нет. В этой кромешной темноте, где ночи стали единственным циклом, где даже спасительного лучика лунного света нет; где и моря, и небеса, и земли — всё окружено темнотой… И среди этой темноты растут цветы, из кожи и плоти тех, кто так и не нашел выход. В такой темноте глаза не нужны… Чувства — единственный ориентир, заменяющий и движения, и жизнь. Эсперы шли ночью. Когда они поднимали взгляд на небо, то не видели ни мрака, ни черноты. Небо обрело свои темно-синие оттенки, россыпь звезд словно сверкающей пыльцой придавала этому виду некой таинственности, загадочности. К ночи неожиданно стало теплее, словно направление ветра изменилось и вместо холодных порывов, что они встретили утром, им уступили порывы более мягкие, теплый поток касался влажных губ, приятно остужая их. Эсперы шли довольно долго, странствуя по морском берегу, наблюдая, как едва заметные колебания на поверхности воды посылают берегу тихие волны, умиротворяющий шепот которых по-своему остужал тяжелую от мыслей голову. Даяна шла по этому берегу, прислушиваясь к своим ощущениям. Её ноги ступали медленно, изредка утопая в песке, поскольку он был немного влажным. Джакомо шел по правую руку от неё, и тоже по-своему любовался видом. «Так непривычно, — думала она, чувствуя, как тот же теплый ветер путается в её волосах, — и словно знакомо одновременно. Странный берег… Будто ничего нового не вижу, даже воздух на вкус всё тот же, с едва ощутимой ноткой сладости, которая бывает лишь там, где берега плотно прилегают к лесу…» Она повернула взгляд, действительно видя густой лес, что располагался в нескольких десятках метров от берега. Там, в этой густой чаще могло быть что угодно и кто угодно, поэтому эсперы в такую тьму входить побоялись, хотя бы из-за того, чтобы не поднимать лишнего шума. А вот идти по морскому берегу… Еще холодная вода была слишком неприветлива, войти в неё так просто бы не вышло, однако если бы не присутствие парня, вряд ли бы Даяна лишила себя подобной роскоши. Вода, так плотно облагающая тело, сливающаяся ним, ласкающая его, подстраивающаяся под каждое движение, одновременно повторяя его… — Так тихо, — негромко озвучил Джакомо, вплотную подходя к влажной полоске на берегу, что отделяла сравнительно сухой берег от входа в море. — И так страшно… Он с опаской присел на колени, пока носки его обуви едва-едва были приближены к полоске воды настолько, чтобы касаться её. Он медленно протянул к воде руку, указательным пальцем приблизившись к глади, но затем, будто почуяв беду другая рука остановила его, мягко положив ладонь на его запястье. — Не нужно, — мягко, очень мягко зашелестел голос Даяны, и Джакомо с некоторой грустью посмотрел на неё. — Ты снова будешь плакать. Я не хочу видеть твои слезы… настоящие слезы. Джакомо сглотнул, медленно отворачиваясь и опустил голову. Он почти сразу же поник, угадывая на поверхности воды свое размытое отражение, и сжал зубы. — Если бы нас любили… — только и сказал он, на что Даяна чуть склонила голову. — Если бы только хоть немного… хотя бы чуть-чуть. И нам не пришлось бы… Он замолчал, воспоминания вновь вскружили голову в больном танце, его тут же обняли другие руки. Он спиной почувствовал то ужасно ободряющее тепло, и даже почувствовал стук другого сердца. Такое ровное сердцебиение, что даже завидно. Оно стучало в одной груди, но дрожь свою посылало в другую, и чувствуя спиной эту дрожь, Джакомо неосознанно откинулся назад, желая попасть в более глубокие объятия. Даяна кое-как оттащила его от полоски воды, села на песок и откинулась назад, завлекая за собой нашедшего у неё на груди ночлег Джакомо. Тот слушал спиной ритмы её сердца, глубоко, но быстро дыша, и всё равно заплакал. — Если бы… — срывающимся голосом парень начал немного выть. — Если бы нас любили, мы бы не стали этим… этим… Он не находил слов, пока его волосы перебирали тонкие пальцы, оплетая каждый, платинового оттенка локон вокруг пальцев, чуть оттягивая, поглаживая. — Если бы, если бы… — тихим шепотом отвечала ему Даяна, не сводя глаз с воды. — И мы бы не стали такими. Будучи в чужой стране, находясь так далеко от названного дома, от той иллюзорной свободы, что дарили им родные края, эсперы погрузились в мрак одиночества и пустоты, слушая тишину морского берега, чувствуя воздух, что иглами впивался в учащенное дыхание легких, в тяжелый стук сердца, в еще более мрачные мысли. Джакомо даже больше позволил себе тонуть в этой убогой нищете собственной слабости, которую испытывал каждый раз, поддаваясь разным темным эмоциям, даже больше скорбным. Сжимая запястья девушки, будто боясь, что подобно туману и она растворится в этой черноте, парень то и дело вздрагивал каждый раз, когда слабое движение прибивало волну к берегу, и он действительно боялся, что вода схватит его, что коснется, что утащит. Поэтому сильнее сжимал другие руки, что никогда бы не позволили этому произойти. — Мы ведь для них никогда ничего не значили, — вдруг отчаянно взвыл Джакомо, полностью потеряв себя в собственной беспомощности перед самой большой и самой великой слабостью в своей жизни. Сжатые от отчаяния зубы беззвучно терлись друг о друга в темноте, Даяна была готова откусить себе язык, лишь бы не сказать ничего, лишь бы не отвечать ему на этот вой. Она понимала его боль как никто другой, потому что двое брошенных в пустоте детей хорошо знали цену этому отчаянию и той силе, что оно повлечет за собой. Быть нелюбимым тем, кто стал для тебя шансом увидеть этот мир непросто, и в отличие от Даяны, которая во многом смирилась со своей судьбой, Джакомо был значительно слабее её в этом, и не мог держать себя в руках, когда вновь и вновь вспоминал о словах и поступках, которые по-своему разрушили его жизнь и его любовь. Для сына нет ничего важнее, чем любовь матери, и именно её благосклонность ценилась ими больше всего. Они были привязаны к матерям сильнее чем к отцам, братьям или сестрам, больше чем к женам и собственным детям. Мать для сыновей была Мадонной, как в свое время таким же святилищем матерь стала и для Христа. Нет тишины громче, чем скорбное молчание матери, и нет плача сильнее, чем тот, который оплакивает своего ребенка. Зная это, Джакомо видел только себя и своё одиночество, пустоту и мрак сжимающих сердце ночей. Быть отвергнутым собственной матерью — наказание и пытка гораздо сильнее чем та, к которой принуждает кто-либо еще, потому что зная, что кто-то всегда, всегда будет тебя любить, можно вынести все что угодно, лишь бы вновь вернуть этой любви себя, ведь, если не ты, то кто, и, если не сейчас, то когда?.. — Они, — тихо начала Даяна, прижимая его, дрожащего и ослабленного к себе, — они не любили тебя, это так. Но люблю я, и хоть это не то же самое, но я могу дать тебе клятву того, что буду любить тебя всегда. Каким бы ты не стал, и что бы ты не решил — я буду любить тебя больше, чем кто-либо другой. Верь мне, верь… Это было откровением, которое запечатлелось на мерцающих звёздах, одна из которых сорвалась со своего места на небосводе и, взмахнув ярко пылающим хвостом, метнулась в другой уголок Вселенной, будто стремясь к чему-то так же сильно, как стремился к своей мечте Джакомо. Он поднял руку к небу, протягивая к нему ладонь, жалея, что не может даже прикоснутся к небу, не может устремится к нему телом, только мыслью или взглядом. Даяна, снова перехватив его руку, просто переплела его холодные пальцы со своими, более теплыми и живыми, чем сейчас был он сам. И Джакомо был благодарен, хотя, снова-таки понимал, что эти краткие мгновения между ними не больше чем укрепление тех уз, что они создали, дабы не в одиночку слоняться в окружающему их настоящему мире тьмы. Даяна же, утопая в бесцветии собственных мыслей постепенно засыпала, убаюканная утихающим воем мужчины, который в глубине души так и остался брошенным мальчиком, лишенным той теплоты и любви, который только и заслуживает самый слабый ребенок. Даяна коснулась собственного дна раньше, чем это сделал Джакомо, раньше него пережив потери и раньше него потеряв себя. Но сейчас… Что-то тихое и отдаленно неподвижное не давало ей покоя. Ступив на эту землю, коснувшись взглядом этого ночного неба она почувствовала что-то такое, словно её мысли обрели свои цвета, темные, но очень мрачные цвета. «Мы вернулись… — именно в таком направлении думалось ей, хотя она и понимала, что здесь её никто не может ждать. — Мы дома…» Она неосознанно приближалась мыслью к чему-то такому, что довольно долго и пагубно растворялось в этой темноте, тихо звало и не шевелилось, замерев в одном пережитом мгновении. Страх, который она испытывала во время шторма исчез, взамен себя оставив сладкую истому, такую, которую обычно испытываешь после окончания очень долгой боли. Легкие наполнялись прибережным воздухом, что смешивал в себе нотки сладости и соли, будто две противоположности слились в один букет, коснувшись друг друга распахнутым сердцем. Этот берег, эта вода, этот воздух и даже оттенки ночного неба — всё словно кричало о том, что это тоже чей-то мир, мир, который видят глаза, что отражают его в себе так, чтобы человек на другом конце света тоже мог это почувствовать. Такая отдаленная и закрытая страна, полная боли о одиночества настолько, что самоотверженно пытается жить не зря, хоть люди и везде одинокие, но это место чем-то отличалось от Европы, чем-то отличалось от жизни светлокожих людей. — Мы дома, Джакомо, — едва слышно проговорила Даяна, прижимаясь подбородком к светлым волосам на его макушке. — Мы дома… Они оба знали, что у них нет того места, в которое можно было бы вернутся с желанием это сделать. Они были похожи на перекати-поле, что метается от одного берега к другому, словно не имеет собственной воли этому воспротивится. Ветер чужих решений гонял их по всему миру, и они подчинялись, потому что у обоих руки были связаны настолько, что порой тяжко становилось дышать. И они понимали, что дело далеко не в мире, в котором они живут, а в людях, которые не дали им сделать этот мир своим домом. Поэтому, погружаясь как сейчас в темноту, они чувствовали единение с землей и воздухом, чувствовали покой и тишину, что чернильными цветами плескалась где-то в отдалённых уголках разбитых в свое время сердец. «Эта тишина, — думала Даяна, уже давно закрыв глаза, — звуки волн, шелест листьев среди ветвей, сухой песок, что гоняет легкий ветер… Море, море, море… Забирающее в свои объятия море… И воздух, одинаково наполненный сладостью и солью, будто сладость утонула поцелуе, а соль смешалась в слезах… Какое удивительно ощущение теплоты, будто кто-то мягко обнимает за плечи, стоя за спиной… Море… Мы вернулись…» Она часто думала, что кто-то другой решает, какие эмоции ей испытать. Словно за спиной и правда стоял человек, отдаленно напоминающий призрак, но более теплый, будто живой, и всегда рядом… Ступив на эту землю девушка почувствовала, как чужие мысли вновь заиграли в ней ярче, и чье-то сердце, бившееся в дальних уголках воспоминаний вскружило ей голову вновь, наполняя мысли своим шёпотом, будто и правда был человек, будто и правда был звук волн. Человек и волны, ветер и дивная печаль... Кто-то другой говорил за её чувства, будто проснулся, будто снова живой по ту сторону век. Но вспомнить она не могла, ведь его, должно быть, никогда и не было, человека из страны волн, одиночества и бамбуковой флейты… Ди… Эспер едва разлепила сонные веки, пока расплывшийся почти на всю радужку зрачок ловил в себя отблески покрытой спокойствием глади воды. Ди… «За моей спиной растет пара крыльев…» …и некогда им воспарить. «Потому что…» …потому что… «Моё сердце бьется не в моей груди…» Резко распахнув глаза, Даяна беспокойно оглянулась, пока Джакомо мирно спал, укутанный теплом других объятий. Эспер напряглась, снова осматриваясь, пока наконец её взгляд не уловил передвигающийся между зарослями огонек неяркого света, похожий на тот, который обычно сияет в лампадке или бумажном фонарике. Нервно сузив глаза, она аккуратно положила Джакомо на песок, несколько удивляясь, что тот не просыпается, хотя и был очень уставшим, но все же. Встав и выпрямившись девушка сделала несколько шагов навстречу огоньку, пока её пальцы нервно подергивались, она была готова в любой момент сорваться, если бы кто-то сделал бы резкое движение. Но огонёк плыл во тьме ужасно медленно, что напрягало еще больше. Он плыл в её сторону, это было очевидно по траектории движений. Кто-то не проходил мимо, он напрямую шел к ней. Чуть оскалившись, эспер подняла руку, намереваясь создать зеркальный коридор, когда заросли зашуршали громче и на берег вышла босая пара ног, обнажённый вид которых тянулся прямо до бедра, где расходилось до ужаса белое, едва ли не ослепительное кимоно. «Что?.. — эспер пригляделась, но глаза не обманули её. Перед ней в нескольких десятков метров стояла женщина, держа на недлинной палке бамбуковый фонарь, свет от которого так сильно нервировал её. Черные волосы незнакомки доходили почти до поясницы и ниспадали ровными прядями, плотными, как чаща лесов. — Ты так изменилась, — голос был тихим, но губы мягко улыбались. — Я прощалась с девочкой, а сейчас вижу перед собой женщину. С возращением. Только услышав её голос, Даяна задрожала и от слишком сильных эмоций, тяжко повалившись на колени, подпирая песок дрожащими ладонями, что сжали острые песчинки, раня и без того расцарапанные пальцы. Сердце в груди сжалось так сильно, что даже пропустило удар. — Айно… — прошептала она, хоть и не подняла взгляд. Пар босых ног, медленно плывя в пространстве, приближались ней, бамбуковый фонарь бросал зловещие тени на влажный песок. — Айно… Женщина стала рядом с ней, так же опустившись на колени и, подняв её лицо на себя, внимательно всмотрелась в пропасть темно-зеленых глаз. — А ты выросла, — снова начала говорить она, на что Даяна так и не ответила. Голос, как и сердце саднило где-то глубоко внутри, будто вконец лишившись сил. — Изменилась, стала гораздо сильнее. Как и положено детям, которые вопреки воле родителей… выжили. Верно, Даяна? Эспер было приоткрыла губы, чтобы что-то сказать, но не удержалась, ослабевшим телом повалившись на грудь женщины. Та лишь ухмыльнулась, подхватив её своей сильной рукой, одновременно бросая взгляд на лежащего неподалёку парня, которого сначала не признала, поначалу удивившись цвету его волос. — Кстати, и твои тоже, — пропустив локоны девушки между своими белыми, словно снег, пальцами, она приблизила их к своему лицу, вдохнув запах, так сильно отдающий морем. — Была многоликой луной, а стала бесплодным древом. Что же они с тобой сделали, дитя… Однако, замолчав, она снова оценивающим взглядом присмотрелась к Джакомо, находя в нем черты лица непривычные тем, которые она ожидала увидеть. Когда-то давно она уже наблюдала подобную картину, а сейчас представленный вид путался в её воспоминаниях точно так же, как путались темные прядки, пропущенные сквозь мягкое касание бледной руки. Айно бросала взгляд то на парня, то на девушку, и ей казалось, что цвета вовсе спутались в её голове. Мысленно поблагодарив эспера, что та отправила ей сообщение с кодом для прослеживания маячка движения, что был встроен в её планшет, Айно чуть выпрямилась, молча смотря на то, как двое «детей» вышли из-за её спины, хлопая спящего парня по щекам, потому что сразу два тела ей было не осилить. Впрочем, даже одно из них она бы донести не смогла, поэтому поднимая девушке веки, Айно что-то тихо бормотала, пока эспер резковато и даже испуганно вновь не распахнула глаза…

***

Говорят, блудливей ночи спутника себе не найдешь. Не то во тьме возгораются звезды, не то тьма зажигает их, непонятно. Изменчивый вид луны, изменчивые лунные дожди, изменчивый холод на коже, изменчивый холод внутри. Всё меняется, а что-то остается неизменным… Всплески воды нарушали тишину непроницаемой ночи. Тепло, которое распространял теплый ветер гибло под потоками ледяной воды из малого деревянного таза, что слабо обхватывали дрожащие руки, временами не в силах поднять его хотя бы до половины наполненного водой. Капли стекали по волосам и коже, терялись где-то внизу живота. Ноги чувствовали влажную плитку под ногами, то и дело манящую поскорее навернутся на её мокрой поверхности. Скользко холодно и влажно… — Плохо, — думала Даяна, дрожа от холода, — никак не могу подавить в себе это. То, что она хотела хотя бы частично унять в себе, было похоже на непрекращающиеся голоса в голове, и даже когда девушка, изнывая от боли, сильно сжимала веки, другая сторона век вновь и вновь словно в повторяющейся киноплёнке обнажала то, о чем хотелось забыть. Её тело буквально изнывало от боли, руки, начиная от запястий и поднимаясь выше были изранены до крови, на коже то и дело виделись полоски полумесяца, оставленные сильными сжатием ногтей на них. Когда ногти, преодолев барьер проникали под кожу, и пальцы словно на автопилоте сжимались сильнее, доставляя большую боли она хваталась за голову руками, мысленно умоляя прекратить, но волшебного переключателя не было и подобное состояние лишь одним усилием воли невозможно было победить. Сидя на каком-то низком плоском табурете, обливая свое обнажённое тело холодной водой она изо всех сил хваталась за голову, согнувшись в спине, тяжело дыша и даже постанывая, не в силах дальше просто сжимать зубы. Губы уже кровоточили, закусанные до побеления и выступившей на них крови. Монстр! Даяна распахнула глаза, начав дрожать сильнее. Монстр, монстр, монстр! Ты убила его, а ведь он называл тебя другом! — Хватит… — шептала она, едва заметно покачиваясь из стороны в сторону. — Я больше не могу… Ты отняла всё, что только можно было отнять! Ты убийца, чудовище! Сдохни!!! Этот детский голос, буквально вопящий в её голове вынудил эспера вспомнить еще один случай из недалекого прошлого, когда двое детей, еще только становясь подростками впервые попытались её убить. Вернее, попытался старший на тот момент Ванечка, подкараулив её после одной из тренировок. И хотя девушка хорошо была осведомлена о том, что за ней наблюдает пара черных, полыхающих ненавистью глаз, все равно позволила старшему Карамазову ударить её изо всех сил в брюшную полость, нанести еще один удар по груди и рукам, а затем подросток повалил её на землю, восседая на ней, обхватив двумя руками за горло. — Ты умрешь, — зло шипел он, пока Даяна, казалось, в полной не вовлеченности просто смотрела на него, пытаясь найти в через его лицо облик своего мертвого друга. — Умрешь и разделишь его участь. Твое тело тоже не найдут, его тоже отдадут на корм собакам, как это сделали с ним! Говоря это мальчик плакал, не зная, что Диму похоронили как следует только из подачи Даяны, которая отказалась уничтожать его тело, взамен этого похоронив остатки как было положено с учетом их веры. Точнее только голову. Тело из подземной камеры она вынести так и не смогла. Ночью, когда стихало большинство звуков она вошла в особый тюремный блок, увидев подвешенное на стене тело убитого брата и обезглавила его, понимая, что уже в той ситуации, в которой она находилась, и что времени будет мало проще всего будет вынести именно голову. Она так и сделала, по пути смахнув и другие головы с еще живых тел… — Ребенок, — едва слышно прохрипела она, хотя захвата Карамазова было мало, чтобы ограничить её дыхательные пути от подачи кислорода, — ты хоть раз задумывался, что не одному тебе больно… — Замолчи! — кричал тот, обливаясь слезами. — Такой, как ты, просто не может быть больно, монстры вроде тебя не знают, что такое сердечная боль, потому что вы никогда, никогда не любили. Ты убийца, убийца… Подросток не заметил возникшей за его спиной тени, и не сразу почувствовал, как его, схватив за волосы, больно оттащили от Даяны, которая спустя лишь пару секунд начала понемногу подниматься со своего места, с уколом совести смотря на то, как Джакомо не без желания избивает мальчика. — А ты думаешь, что старший ублюдок вашей семьи не был монстром, да? — с наслаждением шипели у уха подростка. — Думаешь, он не был убийцей, и многих семей не лишил без матери и отца?! Это твой брат предатель, это он первый попытался убить, и заплатил сполна за свой грех. А знаешь, что он оставил в наследие, а? Ты хоть знаешь за чей счет остаешься в живых?! Ты и твой младший брат самое страшное бремя, которое мог оставить нам Карамазов, и если бы не она, — тут его палец указал на все еще неподвижную Даяну, что слепо смотрела на них обоих, — то и тебе, даже не смотря на то, что ты ребенок, перерезали бы горло сразу же, как только бы она разобралась с предавшим нас Димой! Он откинул от себя ребенка, тот с глухим звуком покатился по полу. Младшего брата не было рядом, некому было остановить этот струящийся поток ненависти двух эсперов. — Ты, со своими жалкими потугами, что ты называешь способностью, — продолжал Джакомо, плюнув рядом с ним на пол, — ты и в подметки не годишься старшему брату, мерзкое отребье. Дима был эспером высшего уровня, не чета всем волкам клана, потому что развил свои способности до такого уровня, что да, его стали побаиваться даже внутри семьи. А ты, унаследовавший лишь обращение в скудную псину, еще смеешь поднимать свои костлявые руки на ту, что ради спасения ваших жалких жизней пошла на грех воспротивится собственном отцу, который и своих детей никогда не жалел и просто мог убить! Чего стоила смерть Димы, если его жалкое продолжение сейчас валяется у меня в ногах, скуля как подзаборная шавка, словно щенок, участь которому лишь сдохнуть без опеки старшего брата. Ничтожество, как же я тебя ненавижу. Больше не смей даже смотреть в её сторону, жалкий червяк. Закончив, Джакомо грубо переступил через него, помогая Даяне встать. Ванечка же, извиваясь на полу лишь кричал, пытаясь подвить поток слез, что так и лился с его покрасневших глаз. Он-то понимал, настолько беспомощный, и таким же и останется, потому что, о ирония, без младшего брата он даже в полноценного волка превратится не сумеет, и сам еще слишком слаб, чтобы овладеть хоть каким-то оружием. Действительно, бессмысленный эспер, бессмысленный человек в гнезде древней семьи, что уходила корнями в самые первые появления одаренных. — Вставай, — поднимая девушку, Джакомо перекинул её руку через свое плечо. Лишь завидев её полный отчаяния взгляд, парень сжал губы, немного оскалившись. — Сделай милость, — уже обращаясь к подростку, эспер щёлкнул пальцами, — пойди в какую-нибудь канаву и сдохни уже наконец. Ты её страданий не заслуживаешь, ты вообще никто. Еще раз увижу рядом с ней и клянусь, я лично вырву твое сердце, как это сделали с твоим старшим братом-предателем, ничтожество. Повернувшись к волченку спиной, Джакомо медленно начал уводить Даяну, которая была слишком истерзана, чтобы хоть что-то возразить. Впрочем, не могла, потому что все сказанное было правдой, и Ваня действительно был глуп, чтобы не осознавать очевидные вещи о том, кому обязан своей жизнью, а обязан он был обоим. Диме, что взял на себя грех предательства, и Даяне, взявшей тот же грех, но в отличие от Карамазова доведя свое убийство до конца. Эспер так и не смог убить свою подругу, а Джакомо никогда не пощадит детей его клана. Собственно, почему со временем чета братьев удалилась от семейного древа двух одаренных, став жить отдельно, но по-прежнему подчиняясь чужой воле. С возрастом братья усилили свой предел, и уже не были слабыми: их зубы с легкостью могли перекусить не только провода и кости животных. Пасть волков без лишних усилий могла плотно сомкнутся на человеческом горле, и это мог быть их далеко не последний ужин, если бы в отличие от, снова-таки, родственников своего родного клана, они бы не брезговали каннибализмом, поскольку чистокровными волками они не являлись, и человеческая плоть была в идеале равна их собственной. Возможно, этому поспособствовала сама Даяна, в свое время аккуратно намекнув Алексею (поскольку со старшим более не находила общего языка) к каким страшным и необратимым модификациям их могла привести такая диета. Собственно, великая сила всегда в почете, но когда ты под её давлением обещаешься в голый инстинкт, более не помня себя прежнего… Об этом всем и вспоминала девушка, хватаясь пальцами за виски, издавая скудный грудной рык, поскольку под конец этих внезапно вспыхивающих эпизодов боль отступала, медленными шагами удаляясь из её тела. Однако еще долго её не отпускало ощущение будто в голове плавится песок, отчего глаза горели, и холодная волна, ощущаемая на поверхности глазного яблока, как ни что иное давала понять, что сосуды снова не выдержали, полопавшись и окрасив потемневшую радужку темным красным… — Всё хорошо? Айно смотрела на вставшую в проеме раскрытых сёдзи Даяну, что уже с минуту, опустив глаза в пол, так и осталась придерживать бамбуковые раздвижные двери. — Иди уже сюда, — помахав подруге рукой, Айно как можно мягче пыталась поманить её своими пальцами. — Твой спутник такой пугливый, словно совсем мальчишка. Отказался переодеваться в легкую юкату, мотивировав это тем, что под ней обычно не носят нижнего белья, и ему стыдно. Но я все же победила… Вблизи словно отбивался слабый шум колокольчиков, что служили тусклым напоминанием музыки ветра из прозрачного и очень тонкого стекла. Стеклянные шарики с плоским дном, которые приходили в движение лишь от легкого сквозняка, а в доме, где ночью были открыты все окна, было и холодно, и тепло одновременно. Пол, который покрыт татами, и множество футонов, что из полупустой гостиной (она была самой большой комнатой в доме) делали нечто наподобие одного большого спального места. Так много тонких одеял и тканей, что покрывали стены у окна, бамбуковые фонари, что служили не то подсветкой, не то использовались вместо лампадки. В доме не было ни одной лампочки, ни одной розетки. Казалось, что в этом месте время застыло в середине эпохи Эдо, и больше не двигалось никогда. Шум приведенных в движение стеклянных шариков убаюкивал даже сильнее, чем отдаленный шум моря, из которого ветер доносил приятный запах с щекочущими горло и нос оттенками соли. — Спасибо… — шепотом повела Даяна, все же наконец войдя в комнату. — За гостеприимство, и за ночлег. — Думаю, что не появись так неожиданно моя тень, вы бы так и остались мерзнуть на том берегу, хотя и ночь на удивление достаточно теплая, — ответила Айно, чуть склонив голову. — Ты знаешь, какой сейчас месяц? — Сентябрь? — вяло ответила Даяна, падая на футон куда-то рядом с ней. На девушке был лишь верхний халат кимоно из очень мягкой ткани, которая сразу же впитала влагу с её еще не остывшего тела. — Однако как-то было холодно, как для сентября, хотя под вечер почему-то стало жарче. — Твой спутник дал тот же ответ, видимо вы очень долго пробыли в том своем искусственном сне. Разве только войдя в Охотское море ты не почувствовала слишком жаркий климат? Это больше летняя погода. — Но мы очнулась тогда, когда корабль окружала очень сильная буря, и температура была достаточно низкой, чтобы решить, что лето уже вконец закончилось… — Последние четыре дня у берегов Фукуоки действительно царили лишь шторма и холод, мне даже не по себе стало, как и людям, чьи дома располагались вблизи океана. Шторма была такими сильными, а небо темно-пепельным, что производило впечатление того, будто освободился еще один из многочисленных спящих вулканов. Ветра и волны смывали напрочь всё, местные рыбаки оставались без рыбы, а прилегающие к портам конторы — без прибыли. Но сегодня… Хех, сегодня поутру буря начала немного стихать, а к вечеру и вовсе исчезла, словно её и не было. И вот парадокс… вы ступили на эту землю, и буря прекратилась. Не скажешь, с чего бы вдруг? — Почем мне знать, я не управляю штормами. — Ты гораздо хуже любой бури, — неожиданно серьезно сказала Айно, в некой задумчивости нахмурив лицо. — Зачем явилась? Даяна расположилась в её ногах, положив голову чуть выше на неприкрытых кимоно коленях, что были такими белыми, что, казалось, могли бы светится в темноте, как лунный свет. «Твои мысли кружатся воронами в темноте, да? И в их глазах отражается моё настоящее имя…» — От меня к тебе, верно? — с легким смешком продолжила Даяна, уже более заинтересованным взглядом смотря в потолок. — Даже не спросишь, как я поживаю? Ты такая жестокая женщина, Айно… — А ты всё мыслишь как девочка, — послышался быстрый ответ, на что эспер с укором посмотрела в чужие темные глаза. — О, не обижайся на меня, просто… твоя аура так далека от женской, что меня вообще удивляет, почему ты родилась в этом теле. Такой сущности, как твоя, больше подошло бы быть мужчиной. Думаю, тогда ты добилась бы большего. Или потеряла бы меньше. — Бывает, что и мужчины рождаются с сущностью женщины, но знаешь ли ты, как выглядит эта сущность? Айно тактично промолчала, в явном удовлетворении поджав губы. — И как же? — Они очень хотят быть любимыми, — ответила Даяна, внутренне сжавшись, — очень сильно хотят, чтобы их любили. Когда я думаю о Джакомо, то понимаю, как сильно сыновья нуждаются в матерях, совсем не так, как девочки. Девочкам хватает братьев и сестер как таковых, что создают для них купол семьи, а вот мальчики… Они так жаждут быть любимыми, так жаждут быть защищенными, что мне порой кажется, будто в самой любви они ищут то самое чрево, которое девять месяцев было для них всем, защищало их и служило своеобразной сферой для их мира. Вот у меня это совсем не так… — Потому что ты больше жаждешь любить? — погладив её по голове, Айно закрыла глаза. — Ведь правда же? Тот, кто столкнулся с сердечными лишениями очень жаждет восполнить эту утрату, создав в сердце своего возлюбленного некий уголок, куда можно было бы складывать всю эту свою любовь. По сути, это такое же чрево, потому что подобная любовь перерастает в бесконечный страх потери, а чтобы не потерять, предмет своего обожания нужно заключить его в безусловной «безопасности», а где самое безопасное место, что одновременно служит слепой точкой? Это, конечно же, собственное тело. Поэтому, как когда-то говорилось в наших местных фольклорах, когда демоны заключали соглашения с человеком, и тот до окончания условленного срока был на краю гибели, эти самые демоны заключали их в свою плоть, «пряча» их, пока не найдут лекарство, ведь позволь они им умереть, то не получили бы награды, за которую так долго боролись. Но мы немного отошли от темы. Скажи мне, зачем ты здесь? Зачем… вернулась? Даяна медленным движением отодвинулась от неё, привставая на локти и обернулась на выжидающую ответа Айно. — «Вернулась»? — с лёгкой полуулыбкой спросила она, и навалилась на согнутые локти. — А я что, когда-то была в этих местах, чтобы их покинуть? — Что? — казалось Айно взаправду удивилась. — Ты… — Это же страна суицидников, верно? Тогда я и впрямь вернулась домой, потому что вряд ли кто-то так часто сталкивался с этим явлением, как я. Людей довести до последней черты так легко, достаточно немного поиграть с их воспоминаниями о личном позоре или собственной никчемности, которую они прячут за масками вдоль и в поперек усеянной улыбками и наигранным смехом. И люди в этой стране так чувствительны, и так ранимы... Эта земля мне подходит, может я даже здесь обоснуюсь, если, конечно, этот черт согласится с рационом, включающим в себя рыбу, она же здесь дешевая, да? — Подожди... не говори ничего... Некое сомнение отпечаталось на её лице, когда она, видя полнейшую незаинтересованность на лице Даяны поняла, что та не лжет. — Ты помнишь… помнишь день нашей встречи? — Такое забудешь, — ухмыльнулась эспер и снова откинулась на спину. — Где это произошло? — В Европе. — Точно... Что это был за день? — Вообще-то ночь, — поправила Даяна, сжав губы. — Что тебя так тревожит? Много лет назад ты спасла меня, когда я случайно свалилась с пристани и тонула, а ты вытащила на берег и привела в чувство. А потом… Впрочем, это не так важно. Ты, должно быть, была первой японкой в моей жизни, вот с тех пор меня и посетила мысль попрактиковаться в вашем языке, мало ли, вдруг пригодится. И, как видишь, действительно пригодилось. Через открытое окно в комнату просочился луч лунного света, что полумесяцем взошел на чистом небе, будто серебряным облаком укрыв весь берег и стоящий в чаще дом. Свет упал на футоны, и если приглядеться, то в освещенном серебряным оттенком воздухе можно было увидеть, как летают пылинки. Даяна ударила руками по футону, из-за чего их поднялось больше, и нахмурилась. — У меня проблемы с некоторыми воспоминаниями, — наконец-то озвучила она, смотря на лунный свет, — есть события, которые я не могу вспомнить, а есть те, которые уже никогда не смогу забыть. Когда мне было десять… тогда же в первый раз я столкнулась с этим, причем забыв всё настолько, что не могла назвать даже своего имени. Но с возрастом осколки воспоминаний возвращались ко мне, я вспоминала много вещей, но некоторые все же не смогла. Я помню, как ты вытащила меня из моря, и я помню твое имя, до сих пор помню. Один или два раза мы с тобой пересеклись в Европе, и вроде как понравились друг другу. Ты рассказала мне о месте, где тебя можно найти и вот теперь я здесь, потому что… — И что тебя привело в Японию? — осторожно спросила Айно, полуопустив веки. Даяна сперва не ответила, погрузившись в некое задумчивость. — У нас с этим парнем общий побег, — с насмешкой сказала Даяна, тоже чуть прикрыв веки. — Всё то, чем мы занимались заграницей, привело к тому, что нам пришлось кинутся в бега. В конце концов мир велик, а эта страна кажется такой крошечной. Когда встал вопрос о том, куда мы отправимся, чтобы на время залечь на дно, мне в голову неожиданно пришла именно эта страна, хотя раньше я никогда здесь не бывала и совсем не знаю людей их нации. Мне вдруг до смерти стало интересно, что за люди живут в глубинах Восходящего солнца… Даяна нервно закусила нижнюю губу, сузив веки. — У меня еще на корабле было чувство, что уж слишком мне хочется сюда попасть, я много читала об этой стране, даже, как видишь, немного знаю ваш язык, хотя что мне, что Джакомо должно быть до конца наших дней легче всего с иностранцами будет общаться только на английском. Могу еще на немецком, мы хорошо его знаем. Но что касается этой земли… Пожалуй, нет загадочней чувства чем-то, которое испытываешь вбрасывая себя в полную неизвестность, а тайн здесь так много, что я даже чувствую их вкус на своем языке… — Что с тобой было все эти годы?.. — Зачем так сильно углубляться в то, что не имело смысла изначально? — склонив голову к Айно, вяло спросила Даяна. — Конкретно за ушедший год я работала на британскую корону, точнее на её преступный мир. Это огромное древо вдоль и в поперёк будто игрушками на елке было пронизано гнилыми душами вроде тех, что я отправила в вечный сон. Люди не меняются, Айно, но модернизируются. Они шлифуют на своих лицах приятную глазу внешность, но малого желает оставлять то, что скрыто под бесконечными слоями этих красок… — Погоди на секунду. Я, кажется, что-то слышала об этом. Отходящая ветвь одной большой организации была полностью стерта с лица земли. Сколько человек она насчитывала?.. — Двести, — безэмоционально ответила Даяна и продолжила: — Около дюжины одаренных, остальные же обычные пешки. Я убила их всех, Джакомо же разобрался с теми, кто в ту ночь был снаружи. Они сильно ранили меня, и мы вынуждены были сразу же бежать. Три дня мы слонялись в подземных тоннелях Лондона словно крысы, прячущиеся от назойливого света. Я умирала, у меня было внутренне кровотечение. Все же я недооценила силы Короны и заплатила за свое легкомыслие. К слову, это и есть ответ, почему мы спешно взобрались на то старое, как звал его Джакомо, корыто, потому что нельзя было медлить, и только это судно согласилось «приютить» на борту двух отступников, за головы которых до сих пор назначена награда. Мы могли восстановится только в наших капсулах, к тому же после этого нападения лимит моей способности перешел допустимую грань, и если бы мое тело не ранили, я бы просто умерла от шока влезших в мою голову эсперских сущностей. Пламя так охватило голову, что в неописуемой агонии сдавливало внутренние органы, выжигая кровь изнутри. — И за какие такие заслуги судно приняло двух отступников, если награда за их поимку превышала лимит любой жадности, а? К тому же, ты была ранена. Что ты предложила взамен, Даяна? Девушка подняла руки, сложив ладони в жесте молитвы, и тихо ответила: — Ничего. Он просто мой должник, вот и всё. Когда-то давно мы с этим скрягой столкнулись на Сахалине, и на мою удачу его дочь была при смерти, он сильно рисковал, подпуская меня к ней. Я вылечила бедняжку. У неё был острый психоз, и она с самого детства не могла воспринимать реальность, весь её взор затмевали иллюзии довольно темного происхождения. Можно сказать, она жила в настоящем аду, признавая человеком, во всех смыслах этого слова, только своего отца. То, чем она болела, и что почти довело её до смерти было меткой поставленной другим эспером, что наводил галлюцинации на человеческое сознание, но мужчина убил того эспера, уже позже осознав, что метку может убрать только тот, кто её поставил, либо же другой одаренный, обладающий психоделическими способностями. Он до сих пор остается у меня в долгу, поэтому, когда я в капсуле, то по морю я могу путешествовать спокойно, не опасаясь за свою или чужую безопасность. Он скорее умрет, чем выдаст меня. И потом, разве не было для меня большой удачей, что его контрабандное судно застряло в одном из портов как раз тогда, когда я сильнее всего нуждалась в доверенном спутнике? По суше очень трудно было добраться до берегов океана, но убегая мы действительно не знали, сумеем ли выбраться через океан. Мы сначала хотели попробовать добраться в Париж и уже оттуда передвигаться на самолете или поезде, но какое-то чувство толкнуло меня уговорить Джакомо привести нас именно к порту, где временно был связан по рукам и ногам тот мужчина… Два дня у нас заняло то, чтобы уже через другое вошедшее в порт судно перенести на борт наши капсулы и кое-какие вещи, у меня был уговор с одной компанией на случай подобного эксцесса. Честно сказать, пусть я и была ранена, он до последнего упрямился, в открытую заявляя мне о том, что в сложившейся ситуации приютить меня может стать для него погибелью, и я понимала его чувства, ведь за нами гонялась вся полиция Лондона днем, а ночью преследовали цепные псы преступного мира. До сих пор не понимаю, что мешало ему выдать меня, когда мы вошли в капсулы, уснув в том бреду… — Может он боялся, что даже если избавится от такого опасного преступника, как ты, то твои подчиненные придут сказать ему особенное «спасибо»? — Знаешь, не будем продолжать этот разговор. Если со мной, ну вот вдруг, мало ли, действительно что-то случится, то те мои подчиненные, которые остались, эм, дома (боже, даже мурашки по коже прошли от этого слова) наверное, покончат с собой, а перед тем убьют всех кто в моей смерти замешан. Кстати, возвращаясь к этому старому скряге, он постоянно воспитывает меня, даже по телефону, упрекает меня в моих неразборчивых связях. — А ты разве даешь ему повод? — Ну не зря же мы высаживались в портах. Эти чертовы предрассудки, что если ты имел несколько партнеров за свою жизнь, то тебя обязательно осудят, а все же вокруг святые, да? Впрочем, он немного не прав в своих суждениях… Это странно? — Что именно? Даяна так резко подняла голову, посмотрев на женщину и задав свой вопрос, что Айно не сразу поняла, что конкретно она подразумевала. — Близость, — тихо повела эспер, прислушиваясь к ритмам собственного сердца. — У меня довольно рано это случилось, поэтому… мне тяжело как-то подать свою позицию, не ущемляя при этом святость подобного ритуала между возлюбленными, чтобы не оскорбить их. Одно дело, когда ты невинен будучи в теле женщины, и совсем другое, когда этой самой невинности тебя лишают, пока ты еще в некотором роде ребенок, что лишь на полпути к становлению полноценного человека. Физически, само собой. — И тебя это тревожит? — Не тревожит, просто… Когда я общалась с другими людьми имеющими такой же опыт, мне казалось, что они абсолютно лишены всякой возможности насладится любовью, потому что, извини за глупые слова, но их плоды сорвали слишком рано, и мне кажется, что в какой-то мере мы так и застряли в том возрасте, в котором нас чего-то подобного лишили. Но все же нас отличает способ этой потери. Кому-то сделали больно, а кого-то просто соблазнили. — А что сделали с тобой? Айно далеко не бездумно задавала свои вопросы, внимательно слушая всё, о чем говорила эспер, а та, в свою очередь, казалось, совсем была лишена смущения, почти в открытую говоря о вещах довольно жестоких, что её безразличный тон слишком констатировал с горькими словами. — В каком-то роде тоже соблазнили, — наконец-то ответила она, и хоть в темноте не было видно, но оттенок её лица чуть изменился, — но для того человека я хотела стать чем-то, в чем он смог бы спрятать свою печаль и свою сломленную душу, меня не особо волновал вопрос моей «чистоты», как и до сих пор не волнует. Джакомо говорил, что будь я мужчиной он бы назвал меня блядуном, но он не прав. Не так часто мне удается вдоволь насладится подобными развлечениями, и мне вроде как нужен, эм, самец моего вида, что ли… А что касается остального, то я просто очень люблю играть. Я флиртую буквально со всеми: и с продавцами на рынке, и с мальчиками-листовками, что раздают свои буклеты на улице, даже с детьми. Что уже говорить о том, что когда я пьянею, то могу повиснуть даже на фонарном столбе. В отличие от тех детей, у которых силой вырвали их честь, своей я лишилась добровольно, причем не принимая это как факт потери, нет. Когда это случилось, я… лишь сильнее укрепила свою любовь, потому что я все еще… люблю этого ребенка. И никто никогда не сумеет коснутся моего сердца больнее, потому что нет на земле такого человека, который в недра моей сущности проник бы сильнее, чем он. Я не потеряла веру в любовь, я просто лишилась её гармонии, оставшись в одиночестве на этом сожжённом мосте противоречий. К тому же… вряд ли кто-то действительно сочтет это тело красивым. Даяна тяжело задышала, медленно поднимая руки к вороту, сжимая ткань на плечах своими пальцами. Заговорив о теле, это было сразу видно, она побледнела, её взгляд стал отрешенно-агрессивном, словно речь пошла о чем-то, за что было одновременно совестно и обидно. Неожиданно она довольно сильно пихнула Айно руками в грудь, вынуждая ту упасть на спину, и хотя женщина сразу увидела этот маневр, но не сделала ни одной попытки, чтобы остановить это. Не была бы это Даяна, то руки, что так грубо коснулись её, были бы уже сломаны. Девушка нависла над ней, её длинные волосы коснулись бледного лица японки. — В детстве, хоть я и страдала, но я никогда не могла подумать, что это тело станет таким, — шепотом говорила она, дыханием своих губ блуждая где-то у скул Айно. — Я не думала, что эти руки, ноги, живот, плечи… станут такими, как у обычного взрослого человека, потому что мне не верилось, что я доживу до своих нынешних лет. Что мои бедра, грудь и талия станут такими, как и других женщин, что мое тело обретет свойственную им округлость, что я стану достаточно сильной, чтобы выносить и родить ребенка. Да, если бы он не умер, может быть я не была бы столь беспечна, чтобы выпросить прощение Джакомо таким способом… В той ситуации я была виновата лишь в своем бездействии, а когда девушку и ребенка убили, и Джакомо, принеся её тело ко мне не посмотрел мне в глаза своим убитым горем и предательством взглядом, то, быть может, я бы поступила иначе, и то лезвие, которым нерожденного убили в чужом чреве, не коснулось бы моего, чтобы от настоящей женщины у меня остаюсь лишь внешнее тело. Джакомо тогда было всего пятнадцать, как и мне, и мы едва ли отошли от поступка Карамазова, хотя его действия по-своему убили нас обоих. Тому у ребенку сейчас могло бы быть пять лет, если бы ему было позволено жить, но не судьба. Часто я думаю, что мертвым гораздо лучше, чем живым, ведь они мертвы, а мы продолжаем дышать в этом аду одиночества и мести за сломленные жизни… Даяна не успела закончить, когда снова её руки резко потянулись к собственной шее, снова она посмотрела куда-то в окно тем же ненавидящим взглядом, который Айно уже видела раньше. — Разве такое тело кто-нибудь сможет считать красивым?! — распахнув ворот и спустив свою одежду до самого низа живота, гневно сказала девушка. — Разве это тело женщины? Это просто тело, просто тело… которое несет в себе лишь боль. И внутренние шрамы давно просочились наружу… Айно в неком стыдливом трепете смотрела на изувеченную местами кожу, на страшные рубцы и царапины, ровные швы и так и не зажившие следы от ногтей. Она не видела Даяну со спины, но в том виде, в котором девушка предстала переде ней, Айно испытала некое благоговение перед человеком, чья душа была в буквальном смысле наружу, и снятая в данный момент одежда была не чем иным, кроме как ширмой, отделяющей любопытный взгляд от тревожной истины. — Разве это не прекрасно? — приподнявшись, Айно коснулась губами солнечного сплетения на теле эспера, мягко сомкнув на гладкой коже свои губы. — Ты есть ты, великолепная темная королева. Столь сильного человека не должно беспокоить сколько увечий на его теле, потому что… это похоже на жизненные отметки, вот только ты не оружие, чтобы выводить на тебе иероглифы, но если бы это было возможно, чернила покрывали бы твою кожу, а не рубцы и ссадины. Но даже они делают тебя особенной, и… желанной для таких ценителей живого искусства, как я. — Так я для тебя искусство? — слабо ухмыльнувшись, Даяна приблизила свое лицо к её такому же бледному лицу. Айно была японкой, ей несвойственно было слишком очевидно краснеть или смущаться, японцам вообще не было приемлемо проявление каких-либо эмоций вне ситуации, побуждающей на это, поэтому всю свои самую сильную боль или любовь они проявляли в слове, музыке, живописи или каллиграфии. — Ты — самое великое свое произведение, именно ты, какая ты есть сейчас. Ты есть ты, и этим всё сказано. Тебя не любить невозможно, потому что не телом, нет — душой ты завлекаешь, маня в себя словно лазурные волны морей, которые в любви своей не знают границ, чья любовь безусловна и чиста, как неподвижная гладь воды. И твое сердце, которое так хочет любить… я хочу хоть немного попытаться познать, если позволишь человеку вроде меня перекинуть к тебе мост своего постыдного желания. Ты понимаешь, ты позволишь?.. — Не очевидно ли, что перед таким молящим взглядом сокрушилось бы не только море, но и целый океан… — Тебя не смущает, что я женщина? — Меня больше смущает, что тебе вроде как должно быть очень много лет, но выглядишь ты не старше тридцати, — уже более громко прозвенел в темноте мягкий смех Даяны, на что она, в лёгком изнеможении повалилась назад, игриво утаскивая за собой Айно. Та внимательно смотрела к каждому движению эмоций на её лице, и, хотя и без того чёрный оттенок глаз закрывал своей темнотой всю радужку, зрачки её расширились, были очень большими, как черное полнолуние несокрушимой ночи. — Эй, только не думай, что я слишком жалею себя или что-то вроде того. Меня мучают постоянные страхи, я хочу освободится от них ненадолго. Побудь со мной этой ночью, я прошу тебя… Никто не говорит о том, чтобы войти в эту постыдную связь, просто… давай «полетаем» немного, соединив наши способности. — Так вот зачем ты так сближаешься с людьми? — женщина улыбнулась, мягко погладив её по лицу. — Тебе нужно не тело, ты ищешь душу… — Когда два сердца раскрывается навстречу друг другу, между ними возникает мост притяжений. Эта энергия, это чувство создает ощущение полета в никуда, полета сквозь нечто благоухающее… раем. Мне нужен человек, нужен… только живое сердце способно подарить такие ощущения, и только я могу научить, как это делать, потому что в этом единственное добро моей эсперской силы. Я могу открыть свое сердце, и вынудить трепетать другое, и это будет не любовь, это просто будет… слияние, вовлекающее в тишину и равновесие. Мне нужен человек, нужен… «Чтобы вновь и вновь пытаться себя освободить, да? — подумала женщина, мысленно соглашаясь на подобную сделку. — Это даже не секс, в этом нет ничего постыдного. Это похоже на… любовь человека, что от одиночества и неполноценности влюбляется во всё, в чем есть душа, способная ответить…» Больше Айно нечего и не нужно было говорить. Когда их способности сомкнулись, она почувствовала, как через её тело прошла довольно странная и очень холодная волна, что вынудила каждый волосок на коже встать на дыбы, и это было странно, что-то похожее на сон в холодном снегу, когда стихия зимы тебя убивает. Но это была приятная смерть, завлекающая и очень покорная. «Покажи мне… — мысленно взывала к своей собственной сущности, женщина, блуждая руками где-то в области чужих бедер, стараясь как можно аккуратней и медленной отнять ткань от довольно интимных участков чужой кожи. — Покажи мне лицо человека, что… убьет эту девушку…» Айно была эспером, и довольно сильным, которая, как и Даяна несла свою способность от очень сильной и древней семьи, что корнями своими уходила где-то во времена зарождения самой Японии. Её способность включала в себя возможность предвидеть события, если те несли непоправимый ущерб, вроде скоропостижной смерти, и впервые коснувшись тела девушки на морском берегу, когда та неосознанно упала в её объятия, Айно мгновенно увидела самую ужасную картину, которая почему-то была судьбой этой девушки: прижимая эспера к земле, смыкая на её горле руки, другой человек, Айно не могла разобрать мужчина это был или женщина, отнимал жизнь у несопротивляющейся Даяны, которая улыбалась, словно радуясь тому, что именно эти руки так безжалостно душат её. То существо, что склонилось над её телом, было похоже на тень или призрака, имело бархатистые глаза цвета багро, и с его кожи что-то постоянно спадало, сначала напоминая спирали, а затем какие-то ровные полоски, что извивались в темноте словно дымки тумана. Но женщину удивляло не то существо, а взгляд самой Даяны. Она смотрела на призрака так, словно тот был самым дорогим для неё человеком, и даже умирая от его рук всё выглядело так, словно она оказывает услугу другому желанию, в котором заключилась идея её смерти. Она не противилась, она не страдала, хотя видно было, что ей делали очень, очень больно. А та сущность… была внешне покрыта шрамами даже больше, словно один из них принимал удары на тело, а другой, будто отражая боль — на душу. «Покажи мне…» — еще раз прошептав себе это, Айно открыла глаза и замерла… На неё смотрели те самые глаза, с мягким, очень подвижным взглядом, всё того же цвета багро, но глаза были в слезах, что такими крупными каплями стекали по лицу, что прилегающие к скулам прядки волос слипались от этой влаги. Длинные тёмные волосы, что кончиками доставали к самой шеи, и всё тело в каких-то странных повязках, очевидно скрывающими что-то. Это был юноша, очень молодой и почему-то сильно побитый и худой. «Как такое никчемное и слабое существо может быть убийцей человека, которому даже в соперники не годится…» И тут взгляд Айно упал на место на груди, где повязки были разорваны и окровавлены больше всего. Его грудь зияла пустотой, но в самой глубине будто искрил едва заметный оттенок чего-то темно-синего, что трепетало словно бабочка со сложенными крыльями на ветру. Юноша был напуган и глубоко дышал, однако воздух не попадал в его тело, сразу же выходя через эту ужасающую пропасть в груди. И Айно поняла, что этот юноша уже давно как должен быть мертв, и что тот сверкающий тёмно-синий свет в его груди есть не что иное, как обломки… чуждого его телу сердца, что по какой-то причине было в нем. Именно этот человек, как предугадывала способность Айно, должен был убить эспера, именно ему под силу было заставить её прекратить дышать. Но что удивляло больше, так это то, что и обломки, и то сияние, что исходило от самой Даяны имело… одну и ту же природу, вот только в одном теле это были осколки, а в другом — пока еще цельная сфера… «Брат и сестра? — думала эспер, не понимая, откуда у в принципе разных сущностей может быть одна и та же природа эсперской силы. — Нет, не то. Любовники? Снова нет, это не такая связь. Будто что-то единое разделили и выбросили в разные концы света, но такого ведь не может быть. Одаренные изначально должны быть либо едины в своей силе, либо с повреждениями, связанными с наследством такой власти. Очень редко любовная связь между двумя эсперами способствует появлению на свет детей, которые между собой делят одну и ту же способность, дополняя друг друга, но ведь у этих двоих разные родители, и, соответственно, разные способности. Однако полярность между ними просто поражает…» Где-то за окном шумно зашуршали листья. Айно бросила резковатый взгляд в ту сторону, мгновенно смягчаясь в лице. На неё в таком же пугливом беспокойстве смотрело несколько детских взглядов, которые то и дело бросали взгляды то на девушку, то на сжавшегося на расположенном в центре комнаты футоне парня, нервно сжимающего себя руками. Больше Айно не видела перед собой того призрака, поэтому ей не оставалось ничего другого, кроме как потянуть футон парня на себя, приближая его ближе к девушке, и убедившись, что эти двое лишились беспокойства только тогда, когда почувствовали тепло друг друга, прижавшись спинами, села у окна, бросая тяжелый взгляд на луну. Закрыв же глаза и через мгновение вновь подняв веки она увидела уже другую картину: кровавый круг, диском крови расплывшись на небе, и такой же кровавый снег; капли крови, падающие на бетонный пол и трое не до конца убитых людей, один из которых так или иначе не выжил, за что бесконечным скорбным воем был оплакан… тем самым призраком.