Сияние диких роз

Теперь пришел черед японской мафии…

— Итак, после того, как тревога поднимется, мы должны быть готовы отбить удар, и… — Твой член не поднимается, это значит, что он еще не готов? — Мой член всегда поднят, маленькая крыса, — зло скривился Кай, положив руки по бокам. Он наклонился, нависнув над сидящим на каменном полу Джакомо, что действительно держал в руках пойманную им небольшую крысу и неспешно гладил её, изредка подергивая за тонкий хвост. От всего этого вида Кая перекосило еще больше. — Не отрежешь мне часть своих странных розовых волос? — было потянув руку к самой длинной прядке, блондин почти коснулся кончиков, когда его ладонь с громким хлопком отбили в сторону. — Я тебе только крайнюю плоть могу отрезать, — сквозь зубы процедил Кай, что почему-то лишь сильнее раззадорило кажется совсем уж приунывшего Джакомо. — О, кстати о этом. Я слышал, что некоторые религии мира практикуют обрезание… — Не смей говорить о таких личных вещах своим грязным языком! — вскипел Кай, мгновенно начав бранится. — Но греха ведь нет, если человек неверующий, — было попытался защитится Джакомо, когда снова попал под увесистый удар. — Зато пиздюли есть! — чередуя каждое слово, низким голосом бранился Кай. — Невежда, на что ты вообще способен? Сразу видно, что дальше улицы ничего не видел! — Что?! — так же скривившись в неком недоумении, теперь уже разозлился Джакомо. — А ты… а ты вообще лифчик носишь, хоть и мужик, вот! — Да что ты можешь знать, невежда? — фыркнул Кай. — Этот «размер принцессы» самое то. — Фу, ну и гадость ты ляпнул… «Они явно подружились, — быстрыми движениями щелкая пальцами по клавиатуре, мысленно выдохнула Даяна. — Спасибо тебе, Кай, что и технику запрятал, и моего младшенького веселишь, чтобы не мешался. Но, знаешь, как-то ваши разговоры явно свернули не туда…» Пока она, скрестив ноги, уже некоторое время окружала себя лишь звуками ударов по клавишам, а глаза были заняты бесконечным количеством возможных паролей и манипуляций, позади неё разворачивалась настоящая комедия. Теперь они, кажется, практиковали вальс, хотя к чему это было?.. — В твоих движениях прослеживается сельское быдло! — совсем забыв о своей безупречной английской речи джентльмена, Кай пустился во все тяжкие, вспоминая дни проведенные как с Даяной, так и с представителями трущоб. — Никакой эстетики. — У тебя тело длинное, — возразил Джакомо, пытаясь забыть недавно брошенную ему фразу о создании очередного «па» для страсти. Какая страсть может быть между двумя взрослыми мужиками он так и не понял. — На ноги не наступай, свинья… — А ты не виляй задницей, я теряю равновесие! — В одном месте у тебя равновесие. Ауч! Ах ты зараза! Джакомо не удержался от соблазна сделать доброе дело и потянул за крючки от кое-чего женского на его спине. Шлепок о голую кожу был даже более громким чем последовавший за ним вопль. — Эй, а-ну хватит! — прикрикнув на полудурков, Даяна зло стрельнула на них глазами как раз в тот момент, когда их руки вцепились в лица друг друга. То еще было зрелище. — У нас тут вообще-то в любую минуту может разгореться противостояние, и потом, Джакомо, тебе нужно быть более сосредоточенным, чтобы удерживать на коротком поводке своих марионеток, или я не права? — Да права, права, — согласился парень, но тут же вскипел: — Те чё надо, розовый?! Ты куда руками своими лезешь?! — Почему у тебя такой тощий зад? — без всяких эмоций лапая его ладонями ниже поясницы, Кай, казалось, изобразил истинное удивление. — Я же видел тебя без рубашки, у тебя довольно подкачанное хоть и худое тело, даже видны мышцы на груди. Отчего же задница такая плоская… О, точно, а вот у Даяны есть на что положить глаз. Выпирает только то, что надо, а если бы она сняла ту эластичную повязку с груди, то мне даже трудно представить, какой шикарный вид бы открылся… После такого и помирать спокойно можно. — Pizdabol blyat', — сквозь плохо скрываемую улыбку, сквозь зубы пробормотала Даяна, потому что не выдержала и всё же немного хихикнула. — Эй, не матерись! — подал голос Джакомо, на что ему ответили самым невинным и честным взглядом на который только и была способна девушка, которую застали врасплох за плохим делом. Брови эспера поползи вверх, губы поджались, глаза расширилась и это лицо теперь больше напоминало рожицу плюшевого мишки, с застывшими на мертвой точке глазами. — Да брешет он, — оправдываясь за недавние слова, поправила свой «мат» девушка. — Нечему у меня там выпирать, я ведь хорошая девочка, — и, немного подумав, с некой иронией добавила: — Хотя мой «размер принцессы» закончился так же внезапно, как и начался. Мне тоже нравится плоская грудь, но что я могу поделать, если моя собственная в процессе взросления стала тем, что может прокормить ребенка. — Ну да, — утвердительно покачал головой Джакомо, — только болтающаяся пара сисек окончательно убедила тебя в том, что из-за физического определения, в бою ты так или иначе будешь уступать мужчине. Женское тело очень гибкое, но ему не хватает выносливости, а ты… Он отвел взгляд, будто задумавшись, потом обреченно выдохнул и медленно процедил: — Нет, ты не уступаешь мужчине, потому что ни один идиот не будет драться до тех пор, пока не упадет из-за того, что вытекло больше литра крови. Подумать только, что прошлый раз ты оправдывалась передо мной тем, что просто не заметила малюсенькую рану. А то, что это была дыра размером с раздолбанный подозрительными похождениями анал Кая тебя не смутило?! — И правда не заметила? — было спросил Кай, затем на мгновение завис и взорвался возмущением. — Погодь, ты с каким таким мутным словом сейчас соединил мое имя в одной стоке своего вещания, а?! Гомофоб чертов! Чтоб ты знал, я не гей! — Твои повадки говорят об обратном! — Но это же ты дергал меня за лямки! — Случайность! Любопытство! — Это любопытство однажды загонит тебя на кривую дорожку, парень. — Меня? — прижав руку к груди, громко спросил Джакомо. — Это ведь ты, напиваясь вместе с этой девкой во всю глотку орал про какие-то сосцы, а я должен был слушать это дерьмо и молчать?! Они снова сцепились, но загонялись лишь бранью, потому что обоим хватило ума не использовать свои эсперские способности и не только потому, что им в спину дышала горстка плененных способностью Джакомо людей, а больше из-за некой предосторожности (хорошее слово, чтобы скрыть подлинную трусливость) перед человеком более агрессивного нрава, что уже довольно долго проводила манипуляции, взламывая систему защиты одного из самых неприступных хранилищ всего Тауэра. Под башней Биг-Бен находилась подземная тюрьма, два больших зала и один из трех крупных сейфов, что хранили в себе различные антикварные вкусности, но именно под Биг-Беном находилась одна потайная дверка, что скрывала за собой тайны более удивительные, рукописные. Это было большое собрание ценностей, собираемых людьми со способностями многие века, что отдаленно служило тенью или скорее вариацией когда-то ярко сияющей звезды в мире людей — Александрийской библиотеки, куда искатели со всего мира сносили знания не только о родной планете и сущности людей, а нечто гораздо более масштабное, что охватывало саму суть Вселенной. То, что её основали одаренные, разумеется, знать не могли, поэтому будущие поколения, которым удалось сохранить частичку знаний передавали её как семейную реликвию. Более современное общество еще в двадцатом веке объявило охоту за этими сокровищами, ведь существовали и документы, которые мог прочесть лишь эспер со способностями сенсора или одаренный с навыками психоделического влияния на незащищенные умы… «Еще две минуты, — чувствуя, как от напряжения покрываются влагой виски, мысленно проводила обратный отсчёт Даяна, — еще немного, немного…» Она нервничала и тому было много оправданных причин. Она не ожидала подобного разворота событий, что застал её не то чтобы врасплох, а просто застал, и, учитывая, что почти целый год был потрачен на обнаружение этого места и его возможного взлома, то злится было на что. Она знала, кто мог её выдать, но не понимала, почему он сделал это таким мерзким способом. — Кай, — отнимая руки от клавиатуры, она позвала эспера, что был как раз уложен на лопатки. — Прекрати играть с Джакомо и попробуй снять с петель эту дверь. Я сняла код защиты, но вход в хранилище устроен так, что его может открыть лишь эспер. Используй сжатое поле воздействия на металл и попробуй сдвинуть его с места. Парень, искренне радуясь, что от него чего-то хотят сорвался с места и побежал к тоже поднимающейся Даяне, что держала в руках еще открытый ноутбук. На экране видно было лишь яркое непрерывное мерцания. Она уничтожала улики. — Эти петли какие-то странные, — прислушиваясь к своим ощущением, сказал Кай, — я пытаюсь сжать вокруг них воздух, но они не поддаются. На дверь наложена печать влияния, я не смогу её открыть. — Как не сможешь? — громко воскликнула Даяна, пнув его ногой. — Ты же не хочешь сказать, что… — Дверь словно живое существо с реакцией на определённое касание, вот о чем я толкую, — прояснил Кай. — Нужен кто-то входящий в состав Ордена. — Что от него потребуется? — Только коснутся двери. — Больше ничего? — Да, больше ничего. Даяна нахмурилась. Среагирует ли дверь на мертвое тело Джонатана, тело которого она из чистой предосторожности тоже прихватила с собой, и хотя способность Джакомо реагировала только на живых людей, но тело павшего исполнителя еще можно было предложить в качестве залога. Никто ведь даже не догадывался, что он мертв. Постояв с минуту и перекинувшись со всей троицей взглядами, девушка с помощью Кая перенесла тело Джонатана в дверям и, подняв его руку, с неким сомнением, что вылилось в несколько мучительных секунд ожидания прижала его холодную ладонь к такому же холодному железу. Первые секунды ничего не происходило. — Проклятие! — схватившись за голову, Даяна в злобе своей отвернулась от двери. — Всё кончено… Без нужного компромата, без нужных документов ей просто можно было перестать бороться за свою жизнь в этой чертововй тюрьме. «Единственной возможностью сбежать будет не выбраться из этого места, — лихорадочно размышляла она. — Рыцаря я не боюсь, как и этих чёртовых англичан. Куда страшнее то хитрое, не знающее пощады чудовище, что сдало нас этим любителям горячего чая. Если я не добуду информацию, в которой прежде всего будет заинтересован лично он, я не смогу сохранить наши жизни. У меня не будет рычага давления на это чудовище…» Неожиданный щелчок и звук быстро проворачивавшихся зубчатых колес привлек её внимание. Она медленно обернулась на дверь, видя, что та медленно и с ужасным скрипом открывается. В хранилище не заглядывали много лет. — Получилось, — прошептала она и более громко воскликнула: — Ты видишь, Джакомо, Кай! У нас получилось! Буквально запрыгнув внутрь она приказала блондину оставаться на страже, и сама в сопровождении Кая вошла внутрь. Пространства было хоть отбавляй, и у каждой стены стояли шкафы полностью заполненные папками и бумагами, чертежами, плитами свёртками длинной жёлтой бумаги. От одного запаха этой благородной многолетней книжной пыли становилось до одури нехорошо, но это была приятная дурь, которой хотелось дышать еще и еще… — Что ты будешь искать? — поинтересовался Кай, смотря на неё. Даяна чуть прищурилась, улыбка не сходила с её лица. — Мне нужен отдел древностей затрагивающий эпоху Античности и Средневековья. Направленность: книжные реликвии. Мы ищем… фолиант без содержания. «The Nothing Book», чтобы бы тебе было понятней. — Wanna make something of it? Эспер ответила не сразу. — Её нельзя сжечь, — после недолгой паузы, ответила она. — Она не тонет и не разрушается, не стареет и не распадается. Эта книга, она… история с чистого листа, способная повернуть время вспять, или же попросту уничтожить его. Таких книг в мире было создано всего четыре, но из-за того, что люди не имели предела своему невежеству, они использовали их исходя из своих эгоистичных желаний. Одной убили человека, прописав ему самую страшную и самую мучительную смерть, другой стерли с лица земли целую империю. Ты должно быть и так слышал эту историю, вот почему никогда не будет найдена Атлантида. Она одновременно и существовала, и нет. Третья же была использована одним очень могущественным эспером. Он искал бессмертия и нашел его… и обрек на вечное страдание своих потомков. Даяна замолчала, с каким-то тяжелым взглядом смотря в пол. Кай заметил, что последняя история вызвала на её лица более сложные эмоции и поспешил немного развеять эту гнетущую тоску. — А четвертая? — медленно спросил он, прищурив глаза. — А четвертую… — выдохнула она. — Разделили на две части и спрятали там, где ни рукой, ни способностью не достать. Её спрятали так надежно, и самое главное так видимо, что от этого даже смешно. Я и сама не понимаю… Она всегда на виду, но мы её не видим, не можем увидеть. Когда я столкнулась с трактатом об этой четвертой книге, вернее об её описании, то пришла к выводу, исходя из перевода, что книга — это человек светлого и темного начала, которых, как и разорванного надвое фолианта тоже двое. Светлое и темное начало присуще множеству мифологий, начиная от страны Востока и заканчивая бывшим Старым Светом. Из перевода я узнала, что речь идет о двух началах, что сливаются в один большой круг. Свет и Тьма… между ними должна быть связь. Это скорее похоже на Инь и Ян. — Значит нужно держать путь в Китай? — Я не знаю… книги мне поведают, они всегда были моими друзьями и спутниками жизни, более честными чем эти ходячие мешки с костями… На последнее замечание Кай лишь инфантильно отвел глаза, махнув на эспера рукой. Он подошел к длинным полкам в первом ряду и начал изучать названия. Всё не то, всё не то… — Это такая скука… — протянул он, перелистывая страницы. — Я даже не понимаю, что мы ищем конкретно: книгу или указатель на её местоположение? — Из-за того, что первые три раза по судьбоносному року она попадала лишь в руки не одаренных, — ставя ногу на одну из полок и залезая выше, медленно повела Даяна, — они применяли не те чернила. — Чернила? — переспросил эспер, поднимая бровь. — А что с ними не так? — К каждой книге был привязан хранитель, в обязанности которого входило защищать фолиант любой ценой и никому никогда не раскрывать главный его секрет. Одна из полок треснула, и Даяна вместе с обрушившимся на неё дождем из листов с глухим звуком упала вниз, успев почувствовать всю тяжесть знаний на своей голове, причем буквально. Корешки самых толстых книг приложились по её макушке с такой силой, что впору могли бы и голову проломить. — Чернила, — принимая помощь Кая что помогал ей встать, Даяна стряхнула с одежды пыль. — Дело именно в них. Все знали, что по легенде книгу можно было использовать лишь один раз, а прочему? Потому что для написания они использовали не ту краску, понимаешь? — Честно говоря нет, — накручивая на палец прямую прядь окрашенных волос, улыбнулся Кай. — Можешь объяснить чуть попроще, я же все же простой смертный, не чета твоему Величеству. Эспер пнула его в очередной раз и смущенно отвернулась. — К книге не просто так приставлен хранитель, — продолжила она, снова направившись в глубину хранилища, — в его существование вложен особый смысл. После первого применения на ней простых чернил книга тут же распадется, обратившись в пыль, но ведь это странно не так ли, ведь в ней много страниц, почти сто пятьдесят, и все пустые, пиши сколько хочешь, однако есть этот странны лимит. В чем же причина?.. Пока она говорила её руки работали очень быстро, глаза то и дело цеплялись за любой подозрительный корешок. Она не знала где точно нужно искать, но знала, что именно ей нужно. Она знала, как это выглядит. — Только используя кровь хранителя как первоначальные чернила можно избежать этого ограничения, — наконец-то озвучила она, двумя руками снова хватаясь за полку, намереваясь взобраться на самый верх. Дураков жизнь ничему не учит, но некоторые сознательно идут на добровольный пинок неусвоенного урока. — Потому что изначально для каждой книги предполагался лишь один человек-хранитель, и он должен был жить… вечно, пока существует книга, чтобы не передавать секреты потомкам, которые могли их кому-то выдать. Их кровь служила их бессмертием, они писали в книге специальный набор слов, что даже из глубоких старцев снова делал прекрасных молодых юношей, но суть же была неизменная. Их кровь была единственной жидкостью, что не разрушала книгу, а последняя в свою очередь превращала в реальность написанное, каким бы оно ни было. Но когда книг осталась всего одна, это правило было переписано. Последнего хранителя убили, это был эспер, а его силу разделили на две противоположные энергии, а чтобы оставить возможность обратно соединить их, поместили в каждое из начал часть другого, как капля белого в подлинном черном, и наоборот. Они уже не были бессмертными, они рождались и умирали, постоянно повторяя этот цикл, и из-за этого их следы затерялись на много веков, но что доподлинно известно, в Европе их точно нет. Говорили, что после того, как этот хранитель-эспер был разделен, всю свою жизнь уже два человека постоянно стремились навстречу друг другу, белое притягивалось к черному. По всей видимости их души хранили внутри себя какую-то метку, что помогла бы хранителям узнать друг друга, но, как по мне, уж лучше бы эта видимость была внешне, скажем цвет кожи или окрас волос. Если это и правда Инь и Ян, то подобно этому самому кругу во всем их существе должна присутствовать часть другого. Как ты знаешь в этом круге нет чисто белого или чисто черного. В белом капля тьмы, в черном капля света, поэтому… Рука застыла на одной из страниц. Это была самая большая книга, которую она достала из самой последней полки под потолком, и весила такая книжечка где-то порядка пятнадцати килограмм. «Какой умник додумался запрятать этот кирпич знаний под самый потолок! — причитала Даяна, когда на неё свалилась эта рухлядь, а она в сою очередь снова упала на пол. Благо, что способность Кая не дала ей умереть такой позорной смертью…» Одна из страниц была выжжена, имела оттенок пепельного цвета, но что отличало её от остальных — цвет. Чернила были красными, а в самом центре странными узорами возвышались не то горы, не то скалы. На утесах покоились деревья с красными цветами и такого же цвета плодами. Похожие на дымки тумана облака касались самых краев этих странных гор. — Это записи одного из последователей древнего культа, это не Средневековье, — в некотором замешательстве пробормотала Даяна, — печать снизу соответствует эпохе Барокко. Слишком позднее, как по мне. И этот текст… — Какой текст? — с интересом спросил Кай, проглядывая глазами пустой лист серой бумаги. — Это же просто листок, на нем ничего нет. Даяна нахмурилась, её пальцы машинально сжали лист крепче. «Он ли? — думала она, вспоминая, что документ относящийся к делу Книги мог прочесть лишь тот, кто владел глазами, смотрящими в сердце подлинного человеческого горя, то есть это должны были быть глаза, носитель которых был оторван от, грубо говоря, своего второго, дополняющего и делающего полноценным высшее Я. Иметь такой значительный разрыв душ могут лишь существа с наиболее уплотненным ядром духовной энергии, вот почему эсперы даже в этой категории сильно превосходят обычных людей. Однако глаза, отражающие способность к воздействию на другой разум, и способны выдавать иллюзии за действительное тоже были пригодны для прочтения свитка. — Кай не видит, а я вижу рисунки и текст…» Однако и это было странно. Свиток был устроен так, что его содержимое, дабы быть понятным, отражалась на смотрящего именно в том ключе, что сильнее всего было близко природе его страстей. Скажем, если бы такие глаза имел Джакомо, лист для него был бы окрашен в глубокий сине-зеленый оттенок, так как такого же цвета были глаза его матери, а язык перевода был бы упрощенным немецким, который он хоть и хорошо знал, но не слишком заморачивался в произношении, из-за чего в разговоре часто походил на немного удрученного трудностями перевода туриста. Для Даяны же сам рисунок произвел большее впечатление, чем текст, и она знала, что сам свиток исполнял функцию навигатора. Он, как книжный джинн, показывал человеку то, к чему стремился его разум или сердце, но делал это для исключительно отчаянных, или тех, кто был близок к собственной смерти. Деревья прятали в своей глубокой зеленой листве красные плоды вишен, а странная форма облаков и возвышающиеся горы… спутать было невозможно, такое проявление художественного искусства могло принадлежать лишь одной нации… Сам текст был написан так, чтобы глаза, читающие его, видели именно тот язык, который те хорошо знали, и который чаще всего использовали. Для эспера, что не стало для неё неожиданностью, это сперва был готический немецкий шрифт, но минуту спустя буквы снова «поплыли», глаза считывали уже совсем другие слова. «Русские даже здесь меня достать сумели, — озлобившись, Даяна смотрела на русскоязычный шрифт, понимая, что воспоминания кое о ком вынудили лист сменить ориентиры, потому что с этим «кое-кем» она общалась исключительно на русском…» В тексте было много пустословия и небылицы, фраз о каком-то балансе и силе природных стихий. Речь шла о земле, что первая видела восходящее солнце… — Почему англичане, имея такое сокровище среди своих реликвий, упустили этот важный документ? — сбив эспера с мысли, подал голос Кай. — Потому что они не знали, что для поиска нужно две составляющих: человек, что родился с заведомо разбитым сердцем, и имеющий глаза «горя и иллюзий», и другой носитель способности, что, посмотрев на документ своими обычными глазами подтвердил бы, что на нем ничего нет. Вот так и прячутся реликвии, Кай, и сама Книга была создана не иначе как существом, в жизни которого осталась недописанная страница. Полагаю, это мог быть даже бог, что жалеет нас и мы все еще продолжаем жить, ведь последней станицей человечества стала бы его… погибель. — А если предположить, что создатель книги — эспер, то чья гибель подразумевалась бы? Этот вопрос был настолько сильным и одновременно ошеломляющим, что Даяна не сразу поверила, что Кай озвучил именно свои мысли. Но тот был серьезном, словно и правда что-то знал. «Как будто сама Вселенная говорит со мной через него…» — подумала Даяна и нахмурилась. — Тогда это скорее всего тот, кому угодно было бы стереть с лица земли всех эсперов, создав из этой планеты Землю Обетованную… — медленно пробормотала Даяна, почувствовав какую-то навязчивую мысль, воспоминание, что вскрылось в её голове. — Ведь, как ты знаешь, в наше время нет более разрушительного оружия чем услуги одарённых, и именно они ведут судьбы людей к полному краху. — Ладно-ладно, не руби с плеча, — замахав руками, одобрительно улыбнулся Кай, — в тебе прям столько оптимизма, что мне повесится охота. Так в какой стране книга ты смогла понять? Даяна как раз выходила из хранилища. Джакомо с интересом посмотрел на неё. Уголки её губ разошлись в стороны. — Похоже нас ждет путешествие в родную страну моего любимого орудия смерти, — иронично произнесла Даяна, вертя в руках покоившуюся в ножнах катану…

***

Моя судьба — быть вашей жертвенной пешкой, чтобы вы могли спасти свои души…

Они полностью поднялись на второй подземный этаж видя тихий и мирный разговор о природе вещей и сущностях одаренных. Кай ума не мог приложить как можно родится с уже разбитым сердцем, пологая, что для такой трагедии нужно отжить хотя бы семнадцать лет. — Если эспер осознает свою несхожесть с другими, — так и не отпустив крысу и поглаживая её, отвечал Джакомо, — то от природы человеческих вещей он углубится в природу осязания своей сущности и всё больше отдалится от общества и его содержимого. А это значит, что путем глубоко самокопания он сумеет укрепить… — Я ничего не понял, — сгорбившись и уронив голову на грудь, Кай присел и схватился руками за волосы. — Это слишком сложнА, ты мне мозг повредишь этой мудрёной ерундой. Крыса на всеобщее удивление зашипела и своими цепкими лапками начала цепляться за одежду блондина, поднимаясь к шее, после чего быстрым движением залезла на голову и, повернув мордочку к все еще низко опущенной голове Кая отчаянно зашипела еще раз. Впрочем, крыса шипела и на Даяну, когда та рискнула приблизить к ней палец. Крыса грубо укусила её за кончик ногтя, тем самым разделив пластину надвое. Но девушка не обиделась, понимая, что к этому её призывает естественный инстинкт выживания. — Джакомо имел в виду то, — присев рядом с ним и потрепав его по волосам, начала Даяна, — что еще до того, как я родилась, от моей сущности оторвали половину энергетического сгустка — ядра, и я родилась, как бы это сказать… неполноценной в своей силе. — Неполноценной?.. — подняв на неё чуть воспаленные глаза, низким голосом спросил Кай. — Грубо говоря в моей системе нет предохранителя на случай катастрофы, — улыбнулась эспер и полностью села на холодный каменный пол. — Как ты уже понял, моя сила действует как положительный минус, а не отрицательный плюс, и получается так, что, чем больше я начинаю «пылать», тем сильнее нагревается мое ядро, после чего трещит по швам и всё био-поле, аура, после чего трещинами покрывается и кожа. Меня просто некому остановить, если я выйду за свой предел. Нет, я, конечно, могу и сама себя удержать, но если мне не будет хватать сил для боя, я сознательно увеличу скорость вращения ядра, что повлечет за собой его остервенелое нагревание, и вот тогда меня уже ничего не спасет. Так как моя работа связана с эсперами, я долгие годы искала среди них тот самый предохранитель. — А что такое этот отрицательный плюс? — Это как пластина, что замыкает круг, не давая звеньям сомкнутся дабы пустить смертельную реакцию. У меня от этой пластины лишь одна сила воли, на ней и держусь. Ведь, как ты знаешь, сам плюс состоит из двух частей — вертикальной и горизонтальной черты с соединяющим их центром — одной из которых в моей «неполноценной» фигуре нет. — Эта реакция является побочным эффектом использования силы, или как? — Или как… — выдохнула Даяна, подпирая рукой подбородок. — У меня не от собственной силы половина, а от меня самой, как от содержимого этого сосуда. Моя сила не передавалась мне по наследству, она образовалась естественным путем, как образуется физическое тело, и она сама полноценна, а вот я, как сдерживающий фактор, то бишь надтреснутый бокал, скажем, для шампанского — нет. Если посуда надщербленная или битая, она не сможет в целостности хранить жидкость, вот так же и со мной. У маня есть бреши в самом нутре, поле, сдерживающее ядро, неполноценно, оно не работает в полную силу. Если бы я была фанатиком теорий, то могла бы предположить, что моя вторая половина, исходя их характеристики эсперских сущностей, должна быть чем-то, что нейтрализует силу эсперов. То есть, кто-то из эсперов еще до образования физического тела, как моего, так и собственного, украл у меня эту часть меня и воплотил её как независимую силу. Если я найду такого человека, то стану действительно непобедимой. — А что значит «до образования физического тела»? — О, это очень просто, дорогой Кай. Когда мы рождаемся, мы начинаем существовать как люди, личности, но наши души есть «всё везде» и «нигде и никогда» одновременно. Эта бесплотная субстанция, плавающая за границами физического мира, есть та самая энергия, что провоцирует любую материю на деление, что влечет за собой рождение, жизнь и смерть. Такие три простые функции существования в этой реальности. Свою сущность я буду называть простым словом душа, чтобы тебе было понятно. Скорее всего с ней что-то случилось, когда пошел процесс деления, произошел какой-то разрыв, раскол грубо говоря. Мне досталось много энергии, вот почему я не всегда впадаю в бешенство, когда выхожу за предел, я сама могу стать для себя этим переключателем, но… это отнимает столько сил, что долгие недели мне приходилось погружать своё тело в капсулу для немедленного восстановления, погружая себя в долгий сон. Лишь подойдя к границе смерти я могу вынудить свое тело исчерпать все силы, став настоящим монстром даже среди эсперов, но после такого я умру, это неизбежно. Граница смерти открывает истинную способность, поэтому в детстве меня к ней подводили неоднократно, а потом вытаскивали обратно. Что случилось с моей душой мне неизвестно, но в чем я уверена наверняка, что от меня всего лишь половина, и это не дает мне покоя. Еще до начала этой жизни мне попался вор, укравший, только не смейся над формулировкой, меня у меня, и это создало мне проблемы — связь. Я чувствую чье-то горе постоянно, несмотря на моё собственное, вот почему я так страстно пытаюсь спасти отверженных, ища среди них воплощенную в человеке причину своего страдания. Я устала от постоянного чувства вины как за известные мне преступления, так и за непонятную разуму боль. Я так сильно хочу жить, кажется, лишь потому, что кто-то так же сильно желает умереть… Пока Даяна говорила, Кай аккуратными движениями заплетал её длинные волосы в рыбий хвост, находя своими касаниями то, насколько эти волосы были лишены должного ухода, хотя на глаз выглядели очень красивыми. Но они были немного жесткими, некоторые пряди были короче других. Кай мысленно отметил себе, что обязательно подарит ей хорошую расческу из темного дерева… — Ты не многовато-то ему рассказываешь? — фыркнув в сторону эспера, недовольно заметил Джакомо. — Я понимаю, он тебе… друг, но ты позволяешь себе лишнее. — Мы можем не выбраться отсюда, — весело заметила эспер, примирительно улыбаясь, — я хочу раскаяться от всей души и со спокойной совестью умереть. Разве ты не находишь это прекрасным? — Представь себе — нет! — грубо ответил блондин, немного скалясь. — Ведь я хочу жить! — Меня тоже не радует мысль умереть молодым, — заметил Кай, наконец-то закончив свои манипуляции пальцами. — Я хочу, чтобы мы все трое оделись в платья и пошли продавать рождественское печенье на главную площадь. — Эти твои шутки уже достали, розовый! Девушка, не удержавшись, громко расхохоталась с лиц обоих, что в этот момент были искривлены маской злобного бога… Любой эспер способен достичь своего лимита, но не каждый выйдя за него может сохранить голову. Если твой «сосуд» целостный, если твоя душа не разбита и если твои силы формировались в тебе вместе с телом, а не передались как тень по наследству — ты можешь всё, ты непобедим. Такие эсперы существовали, это были одаренные первого поколения, самые первые эсперы в мире. А уже шествующие после них, жалкие сошки, старались не выжать из себя слишком много, иначе это их убило бы. — В твоих словах есть пара несостыковок, — криво улыбнулся Джакомо, на что эспер ответила ему слабо дернувшейся бровью. — Причина, по которой твое влияние на других эсперов заканчивается тем, что они увеличивают лимит своих сил и, не справляясь с ними, умирают, так или иначе заключается в том, что этот самый отрицательный плюс был в природе твоих сил, но его оттуда забрали. Тебе не кажется, что эта формальность была учтена нашим великим Создателем, чтобы не сделать тебя богом на этой бренной земле, ведь получи ты всё, кто бы смог тебя остановить? Даяна отвела взгляд, со слабой улыбкой предавшись раздумьям, после чего, не поднимая глаза, а как бы смотря в сторону, задумчиво пробормотала: — С волей Создателя я еще смирюсь, но моим творцом является человек, который и сам подобен богу, ведь в нашем мире богом является тот, кто превосходит человека по силе и влиянию на суть вещей. Если он знал, что его творения родятся неполноценными, лишенными этой божественной силы, глупо было бы не предположить, что он искал способ как-то это исправить. И если он не нашел эспера, у которого можно было бы изъять схожее с моим ядро, значит до этого момента он экспериментировал с другими ядрами, которые, как ты знаешь, уже впитало моё тело. Он все еще ищет эспера с этим отрицательным плюсом, и он убьет его, вынет ядро и отдаст его мне. А когда это случится, и я смогу в полной мере пересечь границу смерти, я сожгу всё, что он создал, а его самого убью, тем самым отвоевав обратно свою свободу. Моей душе не будет покоя, пока я не получу этот отрицательный плюс, а ради его нахождения я готова пойти на что угодно. Так что носитель был обречен и приговорен изначально. Жаль ли мне его? Нет, ведь ему нет дела к моим страданиям, почему я тогда должна проявить милосердие и сжалится над его судьбой… Он заведомо покойник. Так что, кто бы первым к нему не добрался, я получу то, ради чего живу и умираю столько лет…

***

Я этой тьме познаю горечь одиночества, и капля яда становится морем, соленым адом скапливаясь в глубине глазниц…

О чем способен думать тот, кто изначально был обречен? На смерть ли, или лучше сказать, что на жизнь… Голоса смолкают в ночной мгле, цвет радужки тонет во влажном и густом тумане, что служит неприкасаемой вуалью скрытому в недрах тьмы лицу. Веки опущены, лишь изредка подрагивают пальцы, выдавая подлинное беспокойство и, возможно, чуть надломленную решимость. Блуждать в такой темноте страшно, но еще страшнее — жить в ней, чувствуя себя звездной пылью в чертогах холодной Вселенной… — А вот теперь мне действительно страшно, — стоящий за спиной эспера Кай тяжело сглотнул. — Чтобы выйти отсюда нужно подняться на первый этаж и по одной из трех винтовых лестниц выйти в холл, дорога из которого вывела бы нас из Биг-Бена. Но чтобы достигнуть её… — Нужно пересечь этот зал, — закончив за него, Даяна, не шевелясь, только и делала, что всматривалась в плохо освещенный, даже сказать тусклый коридор — последний из тех, который им нужно было пройти, чтобы попасть в зал. Здесь были низкие потолки, что находились в крайне аварийном состоянии. Будь в Лондоне землетрясения, и весь Тауэр с его подземными секретами мог бы пойти, как говорится, «камнем на дно». Джакомо с ними не было, он остался в одном из коридоров, скрываясь в узком проходе между двумя стенами, ожидая момента своего вмешательства. — Даяна, — Кай серьезно, но с довольно грустной улыбкой посмотрел на неё. — Если мы выживем, давай встретится в одном из пабов и выпьем… будем пить всю ночь, пока нас не разбудит утро. Он боялся. Несмотря на всю ту веселость, которой и он, и она всячески пытались скрыть свои опасения и страх, но сейчас, когда час расплаты стремительно приближался, Кай более не решался снова улыбнутся той же веселой улыбкой, которую дарил эсперам ранее. Он знал, что ему тоже придется сражаться и, выживет ли он? А сколько будет противников, кем они будут? Выстоит ли Даяна, и, наконец… что она сделает с тем, кто так бесчестно предал её… Девушка же, к его удивлению, больше молчала и постоянно сжимала руками свой меч. Кай отметил, что это была очень красивая катана, с довольно искусной резьбой, с красивыми ножнами и инструктирована по высшему разряду. Это было оружие знати, не иначе. — Откуда у тебя такой меч? — решился спросить он, когда они, делая аккуратные шаги, наконец-то вышли в последний коридор. Шествие «марионеток» тенью следовало за ними. Даяна не ответила, и Кай не стал переспрашивать. Взамен спросил другое: — Ты добыла его в бою? На этот его вопрос Даяна сделала еще один шаг и остановилась. Её голова, до сего поднятая, медленно опустилась, сжимающая катану ладонь поднялась на уровень груди. — Помимо моей жизни, — медленно, едва ли слышно произнесла она, — это единственное наследие, доставшееся мне от Жнеца. Первое и единственное оружие Смерти, что не передастся по наследству, потому что у меня не будет детей, поэтому оно добыто им где-то извне, а не взято из реликвий семьи. Когда умру я, этот меч падет вместе со мной. Как и его прежний хозяин когда-то… Такие речи встревожили Кая и весь их оставшийся путь он то и делал, что искоса поглядывал на тонкую полоску просвечиваемого из ножен металла. Даяна еще не обнажала меч, давя подушечкой большого пальца на цубу, лишь приобнажая полоску стали. Это выдавало её сомнения в нерешимость, потому что нет более всепоглощающей болезни, как страх воображения. Она очень боялась, что, идя впереди всех её могут поймать из-за угла, либо же в ход будут пущены иглы или ножи, на которые она не успеет быстро среагировать. Их всех десяти распестрённых дефектов катаны её меч не имел ни одной. На лезвие не было ни трещин, ни зазубрин, не было дефектов в местах изгиба, заплатки, потемневших участков и самого распространено из всех — «цукарэ», так называемое «похудевшее лезвие» от многоразовой заточки, потому что этот меч не нуждался в таком никогда. В отличие от человека он мог называться вечным, потому что этот меч действительно был особенным. Он был сделан человеком и усовершенствованный эспером, что решил проблему этой самой заточки. К слову, единственное, чего Кай бы не узнал никогда даже от самой Даяны, так это то, что в её семье все орудия смерти отдавались наследникам только при условии смерти дорогих им людей, а кем эти смерти совершались было уже не столь важно. Важно было обрести любовь и потерять её путём наибольшего эмоционального разрыва. Первые ростки влюбленности клановых эсперов становились их могильной чертой, через которую они либо переступали, либо же в муках погибали. В этом клане любовь использовали только как средство достижения цели, сделав из неё самое сильное психологическое оружие из всех, поэтому цепляться за неё было уделом слабых. Их научили, что такой выбор приведет их только к поражению, которое нельзя было допустить. Если хоть один из клановцев щадил свою цель, он считался дважды отверженным, ибо первый раз наследники отрекались от Жизни, а второй раз — от Смерти, под черными знаменами которой несли волю своего лидера… Говорят, что, познавшие истинную силу познают и истинное одиночество, потому что они ни к кому не привязаны. Даяна была отверженной не потому, что щадила некоторых из своих целей, а потому, что после смерти любимых даже не пыталась их забыть, и тяжелым крестом несла ношу памяти о былых днях счастья, что привели её душу к полному изнеможению. Она сказала себе, что более любить не нужно, не так сильно впускать это в себя, но всё равно страдала, изменяя собственному слову. В этом бессилии против собственной природы и была самая сильная её слабость.

***

Зал поражал своими масштабами и высотой потолков. Если бы не каменные стены, глухие и обнаженные, создающие превосходное эхо, можно было бы подумать, что эта хорошо воспроизведенный вид греческого зала с большими серыми колоннами, покрытыми трещинами и плесенью. Однако под этими потолками были нескладные окна с железной решеткой, и видно было, что по другую сторону стекла их чем-то искусственно подсвечивали, создавая иллюзию солнечного дня, поскольку скверному освещению тюрьмы здесь противостоял хоть и тусклый, но более яркий свет, лучи которого, попадая на верхние оббитые серебром слои подпор исполняли знаменитый египетский фокус света, только те использовали зеркала, а в этом зале было белое серебро. При мысли о серебре Даяну малость перекосило. Она сделала несколько медленных шагов вперед, прислушиваясь с каждому шороху и внутренне не находила себе места, её мысли метались в разгоряченной голове словно стая голодных крыс в закрытой железной коробке. «А если и он придет? — отчаянно думала она, стреляя глазами в каждый угол. — Смогу ли я… Резкий звон в воздухе вынудил её зрачки сузится и мгновенно среагировать. Её реакции хватило на то, чтобы на том месте, куда она мгновение назад хотела ступить, осталось торчащее вверх заточенное «перо» (так называли особый вид ножей без рукояти что напоминали опасное лезвие, только без ручки) которое при высоком полете могло сманеврировать и повторить функцию бумеранга. Однако перо, что было брошено в неё, шло не на поражение, а на проверку реакции. — Поздравляю, экзамен пройден, — веселый английский говор эхом распространился по залу. Пока Кай искал его источник на земле, Даяна всё время поднимала глаза вверх, до половины обнажив свой меч. — Умница… Лезвие выдернулась из ножен, заблокировав атаку другого меча, владелец которого как она и предполагала, действительно прятался за верхними слоями колонн, цепляясь за них правой рукой, что была облачена в перчатку с заточенными на ней когтями. Когда они столкнулись в атаке, они еще «поиграли» ударами шесть раз, прежде чем человек несколькими шагами не отпрыгнул назад, отведя меч. Он поклонился, согнувшись в пояснице, и спрятал свою английскую шпагу в ножны, после чего снял с пальцев те самые когти, что, судя по всему, отдельно прикреплялись к дистальным фалангам пальцев, и на свет тут же появились, скорее даже с легким звуком высвободились более длинные когти, похожие на руки второй мамочки из фильма «Каролина в стране кошмаров». — Добрый вечер, — не склоняя головы, поприветствовала его эспер. — Каким это чудом одного из наших лучших палачей, что был назначен на эту должность самим Рыцарем, занесло в эти неугодные для наших высоких статусов помещения, где, к слову, я должен вас убить… Этот человек откликался на имя Фил (сокращенное от Филипп) и считался мастером пыток во всем подполье, что напрямую служило Ордену и исполняло самые ожесточенные приказы. Если палач лишь до поры до времени вытягивал информацию из жертвы, или попросту отведённое время тратил на наказание, не более, то мастерам пыток были развязаны руки на все, что душе угодно, и даже смерть человека не повлекла бы за собой никаких последствий. К Филу попадали лишь обреченные на долгие мучения люди и эсперы, что лишились всякого доверия и поддержки. Фил был особым классом, на деле же обычный маньяк, но с манерами. Чопорный и себялюбивый он сделал себе портупею из человеческой кожи, а когда ему надело её носить, попросту продал её на Ибей, выдав за телячью. К слову, за свою искусственную отделку он получил неплохие деньги. Этот пятнадцатилетний юноша был бы очень недурен собой, если бы его лицо так сильно не искажалось ненавистью и подлинным чувством превосходства палача над своей жертвой. У него были удивительные василькового цвета глаза и тонкие губы… Однако же все боялись остаться наедине с этими глазами, ведь когда оглашали очередной смертный приговор преступнику, до этого он иногда попадал к мастеру пыток, и взгляд Фила, как только он понимал, что ему дают очередную игрушку застывал на одном месте, его глаза начинали лихорадочно блестеть, а те самые тонкие губы поджимались, нижняя зажималась аккуратными ровненькими зубками в его рту. Он зажимал её до крови и даже пожевывал, тем самым возбуждая свой «аппетит». — Госпожа Даяна, — в широкой улыбке, но до ужаса суженными глазами, как всегда издевательски произнес он, пощёлкивая когтями. — Мне тут нашептали в ушко, что вы, оказывается, нас всех предали, да еще и… о боже, еще и истребляли наши ряды. А почему я не попал под раздачу, скажите на милость? Эспер в некой иронии приподняла уголки губ, после чего довольно иронично прошептала: — Потому что ты, ничтожество, единственный среди палачей, кто был эспером-полукровкой. Глаза Фила налились кровью, и он люто клацнул зубами, бросаясь вперед. Даяне стоило немалых трудов, чтобы изворачиваться от размаха его правой руки, поскольку длина и острота когтей с легкостью могла задеть её глаза или губы. Они были слегка загнуты у самих кончиков, и на этот «крючок» лучше было не попадаться. — Уж лучше быть полукровкой, чем долбанной сукой, — прорычал Фил, снова обнажая шпагу. — Нет, даже не сукой, а чертовой шлюхой! Что, так надоело торговать своими прелестями в трущобах, что решила раздвигать ноги в Ордене? — Тебе я бы их не раздвинула даже за миллион фунтов, — откровенно засмеялась Даяна, смотря прямо ему в глаза. — Слышала, что если в твои руки попадают женщины, в их промежности часто обнаруживают различные длинные предметы. Ты так комплексуешь по поводу своей нестабильной потенции, что отсутствие стояка заменяешь вот такими фокусами? Ведь тебе нечем войти даже в самое доступное тело, Фил… Эту его тайну знали почти всё (его женщины и правда были изувечены больше всего именно в области промежности), но в открытую заявить о таком осмеливалась только Даяна, что Фил её ненавидел, презирал, мечтал «отыметь» всем своим набором длинных инструментов, включая раскалённые прутья и усеянные иголками прямоугольными палками. Но в этот раз жестокий юноша намеревался снести ей голову, что шпагой было сделать довольно трудно и, слишком разойдясь, чуть открылся в защите, за что получил тяжёлый удар лезвием по бедру. Из раны сразу же начала течь кровь, но Фил не упал, лишь пригнулся и сделал выпад вперед, тоже ранив Даяну, но кончиком, и тоже в бедро. Он попал в нервный узел, и девушка зашипела от боли. Неожиданно с дальнего угла зала послышался топот и выстрелы, к ним бежали люди. Сколько сред них было эсперов Даяна не знала, но предположила, что если они сразу пустили в ход огнестрельное, значит это первая волна «добровольцев», что должны были послужить пушечным мясом. Фил, заслышав их, сразу же метнулся за одну из колон, и достать его оттуда Даяне помешали летящие в них пули. В тот момент, когда, казалось бы, поражение неизбежно, девушку закрыли собой два побеждавших к ней тела, а навстречу нападающим в абсолютном безмолвии бросились те, кого Джакомо сделал своими марионетками. Прячась в отверстии между двух стен, эспер управлял ими, смотря на происходящее через их глаза, они все в этот момент и были его глазами. Марионетки отбивались и нападали короткими ножами, и нападающее не могли понять, кто эти люди, и почему их здесь столько, ведь в тюрьмы доставили лишь двоих, и единственными их спутниками могли быть только охранники… Вместе с марионетками в бой бросился и Кай. У него не было оружия, но силой левитации он поднял в воздух все металлические предметы, и, огибая тела марионеток старался с как можно большей скоростью метнуть их в представителей Ордена. «Адово царство, — думала Даяна, отчасти наблюдая и как можно меньше загоняясь в открытом бою. — Это никогда не закончится. Моё сердце всегда будет разбито…» Кто сказал, что убийства давались ей легко? Да, её рука не дрожала, однако осознавать, что всё, что тебе приходится делать, это убивать, не всякому дается легко. Возможно она даже пыталась лишится разума. Возможно, она шла под обстрел, чтобы покончить с собой… Еще одна встряска с Филом немного выбила её из колеи. Этот фрик был единственным, с кем она была в самых скверных, самых гадких и бесчеловечных отношениях, и единственный, с кем она чаще всего делила роботу. Они оба были презираемы и отверженны за то, кем они были, и за работу, которую им поручили… Парень ненавидел её за сдержанное милосердие и полное отсутствие садизма, что должно было быть присуще женщине её породы, но этого к его великому сожалению не было вообще. Фил не один раз подмечал, что она на равных существует с людьми из отбросов общества, и довольно холодно относится к тем, кто равен ей по статусу. Она загоняла их за рамки надменного приличия, вынуждала их внутренних дьяволов обнажать свои лица, после чего, вырвав их истинную сущность наружу насмехалась над ними, просила не портить ей настроение и умереть, говоря, что такое уродство ей не по вкусу… — Силенок у тебя не хватит сломать меня своей пыткой! — с издевательской улыбкой прошипела Даяна, когда их лезвия снова сошлись. — Ты, маленькое чудовище с надменным лицом, что смотрит на всех свысока и только и знает, как использовать свою власть, что заключается в унижении тех, кто связан по рукам и ногам. Ты ни разу не бросал вызов человеку, что не был закован в цепи, так как о какой своей силе ты мне говоришь?! — Дура! — весело воскликнул он, отбивая еще один удар. — Стал бы я бросать вызов тем, кто не закован в цепи. Сломать из и довести до черного безумия — вот в чем мастерство палача, а ты просто подлинное ничтожество, что жалеет всех кроме себя! Он отвел руку в перчатке и грубо взмахнул ею, пытаясь пройтись по её лицу, но из-за её уворота попал когтями прямо в рыбий хвост, застряв в нем рукой. Даяна против своей воли пошатнулась, начав падать, когти сильно застряли в её волосах, не сумев прорвать их. Ей только и оставалось что выпустить катану (это была роковая ошибка, но это нужно было сделать) схватить левой рукой Фила за запястье и свернуть его, отчего парень взвыл от боли. Другой ладонью она удерживала его шпагу, чтобы он не проткнул ей живот, но высвободить когти из своих волос ей так и не удалось, а Фил тем временем дал ей ногой в живот, и сразу же поучаствовав ослабление на руке, что удерживала его шпагу, было отвел руку, готовясь нанести удар. Промелькнувшая с правой стороны тень сразу же привлекла его внимание, но из-за той позиции, в которой они находилась, он не смог увернутся… Даяну, что тоже заметила эту тень, перекосило от ужаса. Она тщетно попыталась потянуть Фила на себя и хотя бы повалить на пол, чтобы не случилось то, что уже приходило в действие… Словно выпущенная пуля Кай метнулся к ним даже быстрее, чем сам того ожидал, и, подняв выпущенную Даяной катану, сделал выпад, свистнув лезвием по перчатке Фила. Его отрубленная ладонь так и осталась у Даяны в волосах, пальцы застыли в согнутом положении. Парень закричал, упав на колени. Боль была немыслимой, и он в бессилии выпучил глаза, не заметив с каким ужасом смотрела на него Даяна, переводя взгляд на истекающую кровью руку. Ей перехватило дыхание, она метнула немигающий взгляд на Кая, что немного не понял такой её реакции. По всему видно было, что она… недовольна его поступком.  — Отруби ту часть волос, где застряли эти чертовы когти, — низким голосом сказала эспер, и тень необъяснимого гнева упала ей на лицо. — Но… — было возразил Кай, на что эспер грубо прикрикнула на него: — Мы на войне, а не чертовом переулке с пьяницами. Не трать мое время! Он всё понял и поспешил исполнить. Подвигав лезвие несколько раз он отрезал небольшой длинны отрезок и не отшвырнул его, а попытался снять с него когти. С отрезанными волосами это удалось легче, и он запихнул в карман несчастную полоску отрезанных волос, сожалея, что так вышло. Даяна взмахнула уже свободными волосами, пальцами пройдясь по голове, чтобы немного взбодрится. Слипшиеся между собой волосы спадали на её плечи плотными прядями, а не рассыпались шлейфом свободных паучьих нитей. — Черт… — недовольно пробормотала она. — Теперь я стала похожа на… впрочем, лучше удержатся от комментария, а волосы можно и нарастить. Она посмотрела на Кая, что почему-то улыбался ей. — Не беси меня, — беззлобно махнув на него рукой, эспер было хотела забрать у него свое оружие, когда глазами заметила знакомый предмет. — Уйди прочь! Она отпихнула от себя Кая, попав под выпущенную из пластмассового медицинского пистолета иглу и тут же выгнулась в спине, потеряв свое равновесие. Она упала назад, больно ударившись головой об землю и застыла. Даже её глаза, не мигая, распахнулись шире. — Долбанная сука… — прошипел Фил, удерживая дрожащей рукой пистолет. — Полежи малость и подумай о том, какой пытке я предам твое чёртово тело. Ни с места! Он немедля выпустил два заряда в Кая, но тот даже не уворачиваясь просто остановил иглы левитацией, сразу же махнув рукой, чтобы те отлетели в сторону, но из-за этого упустил из виду то, что на него уже прицелился другой человек, что мгновенно впустил разряд тока в его тело. Это обездвижило эспера, заставив корчится в конвульсиях, пока провод, удерживающий передатчик, не был обрезан. — Долбанные твари! — помогая ему подниматься, несколько из тех, кому удалось прорваться через куклы слушали его гневную речь. — Ну, как тебе этот парализующий эффект препарата, что является выдержкой из одного довольного редкого растения, а, Даяна? Уверен, ты каждой клеткой своего тела испытаешь всю мою любовь, что я вынашивал для тебя долгие месяцы. И поверь, на этот раз осечек не будет. Уж на тебя у меня встанет. Признаюсь, этой слабости я уже давно поддался… Ни один мужчина не сможет противится такому человеку, как ты, именно человеку, а не телу. Ты уже сводишь с ума тем, что читаешь людские сердца, отвечая на самый тяжкий грех лишь… любовью. Любить для тебя, видимо, проклятие, потому что ты берешь на себя их грехи… С каким-то извращенным полуоскалом истекающий кровью Фил на немного заплетающихся ногах сначала навис над неподвижным телом, а затем грубо сел на её живот, намеренно придавив как можно сильнее, потому что знал, что, хоть она и парализована, но чувство боли никуда не исчезло. Этот препарат не был наркотическим веществом, что отправило бы в мир грез, это был почти тот же эффект, который в редких случаях переносят на операционном столе, когда наркоз обездвиживает тело, но не затрагивает сознание, и несчастные пациенты чувствуют каждый надрез, не имея сил ни пошевелится, ни подавать вид того, что они в сознании… Вражда между мастером пыток и палачом Тауэра началась ровно в тот момент, когда на стол к первому попала довольно молодая девушка и юноша, которому предписали смотреть на мучения своей подруги. Это были брат и сестра, что по нелепой случайно помешали передаче одного ценного товара, который должны были доставить на машине, а в ту врезался автомобиль на котором ехали эти двое. Посчитав, что это была спланированная акция (не безосновательно, конечно же), верхушка постановила наказать, но не убить, а для Фила все наказания имели летальный исход, и будучи в скверном расположении духа он решил нарушить указание и через своего человека сообщил Даяне, что её услуга палача будет очень кстати. Он хотел обманом заставить её отрубить им головы, после чего сдал бы её как основную виновницу их гибели, а до этого момента как следует помучить парня и надругаться над девушкой. К его несчастью эспер уже тогда имела доступ к уточнению приказов насчет своей работы и немного навела справки. Не получив подтверждение этой «работе», она не стала возмущаться, а прибыла в Тауэр, где уже вовсю разгоралась трагедия. В качестве спутника и якобы помощника с ней был Джакомо, которого никто почти не знал, потому что он не состоял ни в какой банде, исполняя роль зачистки, затесавшись к мед. работникам полиции как интерн нуждающийся в практике. Когда нужно было оформлял еще живые тела как неопознанные и тайно вывозил их из морга, тем самым спасая жизнь нужным людям… — Ты бредишь явно?! — глухо вскричал Филипп, когда войдя к нему в пыточную, Даяна первым делом увидела старшую картину и даже немного приоткрыла рот в отвращении, после чего быстрым шагом подошла к парню, отвесив ему звонкую пощечину. — Ты что себе позволяешь, мерзавка! — Мой статус выше твоего, начнем с этого, — низким голосом ответила она, и её взгляд потемнел. — Ты что сотворил с телом, ублюдок? Она не зря использовала именно это слово. Несчастная девушка, кожа которой была покрыта веснушками даже в области бедер теперь напоминала пригвозденную шпильками бабочку. Из её кожи, пока еще не глубоко, торчали булавки и иголки, сильнее всего в области бедер и по бокам. Фил был безжалостен в своей профессии. — Твое дело ожидать конца всего спектакля в коридоре, псина, — злобно выплюнул он, — а когда я позову, можешь лишить этих несчастных заслуженных мук. — Каких мук? — спросила Даяна, вплотную смотря на него. Они сверкали глазами друг на друга, и оба в презрительном выражении сжимали зубы, у Фила они даже терлись друг о друга, он почти скрипел ими. — Ты, король дохлятины, еще смеешь так нагло врать мне прямо в глаза! Парень зарычал и схватился за большие железные щипцы, грубые, предназначенные для того, чтобы ломать пальцы. Он, впрочем, мог просто ими размахивать, в попытке ударить. Металл был покрыт ржавчиной и красными пятнами, и смердел так, словно всю жизнь лежал в яме дохлых воронов. Фил замахнулся и нанес первый удар. Эспер же еще более грубо ударила его ногой в живот, и парень отлетел назад, упав прямо на свисающие ржавые цепи. Даяна твердым движением встряхнула худое, явно недокормленное тело, и, поставив на ноги, прижала к стене. Её рука, сжавшись на горле, сомкнула пальцы еще сильнее. — Мне то уж точно можешь не врать, — широко распахнув глаза, шипела она, — о таком как ты я знаю всё, и все твои тайны для меня пустой звук, я знаю их все до единой. Ты не зря начал свои «опыты» именно с девушки, не так ли? Тебе мало причины, что парень просто будет смотреть, тебе нужно… удостоверится, что хотя бы на одну представительницу прекрасного пола у такого калеки как ты может встать. Выражение лица Фила исказилось в недоумении, и он слабо моргнул, чуть приопустив веки. — Н-неправда! — выплюнул он и стиснул зубы. — Откуда ты вообще нахватались этой ереси, не беси меня, чертова шлюха! Даяна изогнула бровь, её веки сузились, она скривила губы и чуть расслабилась в лице. Без какого-либо сомнения её вторая рука от груди парня начала спускаться ниже, затрагивая через одежду участки кожи, и Фила затрясло так, что он готов был разорваться от гнева и страха одновременно. Просунув ладонь под ремень, она грубо сжала то самое место, под невнятный приглушенный визг ошарашенного и окончательно потерявшего себя парня. Её пальцы еще несколько мгновений изучали изувеченное место, после чего она разомкнула ладонь, вытащив руку и приблизила её прямо к его лицу. Она блестела от страшной полупрозрачной крови, и Фил ошарашенно смотрел то на неё, то на ладонь. — У тебя член был разрезан пополам, не так ли? — тихо сказал она, шевеля подушечками пальцев на пример массирования, ощущая между ними влагу. — Потом его попытались сшить и возобновить мочеиспускательный канал, но не получилось, и внутрь вставили полую трубку, а сам член сшили уже на ней. У тебя вечный, но дохлый стояк, ты не способен почувствовать эрекцию, не говоря уже о том, что плачешь и мочишься ты одинаково кровью. Ты не мужчина, а ничтожество. У тебя нет права резать чужие тела, неполноценный. Фил задыхался и быстро-быстро дышал сквозь стиснутые зубы. — Шлюха… — сосуды на его выпученных глазах лопнули, залив кровью глаза. — Долбанная шлюха, вы все!.. Я вас ненавижу, ненавижу!!! И тебя тоже, и тебя, и всех этих сук вместе взятых! В тот день он лишь отпихнув её, не особо сопротивляющуюся, от себя и убежал, задыхаясь в слепом гневе. Даяна же, с неимоверной скорбью стрельнув глазами ему вслед лишь тихо выдохнула, еще раз посмотрев на свою руку. «Сколько же в нем этой отравы, — думала она, чувствуя болезненный комок, подступающий к горлу. — Страх, презрение, ненависть… Он был другим, а стал тем, чем ему пришлось быть…» Фил не знал, что она увидела его трагедию, как и не знал то, что в ту же ночь отправившись в трущобы она нашла обдолбанного каждой клеткой своего голодного тела наркомана, что много лет назад, пытаясь заработать на дозу взял деньги у одного бесчеловечного ублюдка, что приказал ему взять скальпель и разрезать половой орган десятилетнего мальчика, которым и был Фил, после чего ему перевязали изученный орган плотной ниткой и изнасиловали. Мальчик выжил лишь потому, что богатый ублюдок отдал его хорошим врачам, намереваясь забрать мальчика к себе на потеху таких же извращенцам, как он. Фил выжил и сбежал из больницы, а месяцами спустя продал себя одному любителю юношей в обмен на смерть ублюдка. Однако наркомана ему найти так и не удалось, и Даяне, при всей её власти и догадливости не составило труда использовать свои связи и выяснить, что действительно в трущобах есть человек, ради дозы способный на всё, и нити сошлись в одной точке… И она же, найдя последнего участника этих зверств поступила, скажем так, мягче, хотя не менее жестоко: сбросив его в одну из сточных канализаций она выпустила в углубление около сотни пойманных крыс, что накинулись на еще живое «лакомство» с особым аппетитом. Она долго, просидев над ямой почти до утра наблюдала за «ужином» и слушала отчаянный звериный вой. Её лицо было бесстрастным. Фил об этом так никогда и не узнает…

***

— Сколько хозяев ты сменила? — склонившись прямо к её губам, шептал Филипп. — За чьи деньги ты открываешь свой «опытный рот» перед спущенными джинсами тех нищих студентов и пьяниц из бара, ведь я уверен, что ты такая же, как и я… я, которого ты назвала жалким, а ведь я просто хотел быть любим. Не говори мне, что я сошел с ума! Замкнутая в эффекте препарата Даяна лишь угадывала его выражение лица, поскольку её веки были опущены. Ей было немного страшно и очень холодно, а двигающийся на её животе Фил причинял острую боль её внутренним органам. Но она не ненавидела его. Перед её мысленным взглядом проступал не искривленный образ парня, а невинное лицо мальчика, которого сломали, раздавили и изуродовали. Физически, психически, морально… Он пожал плоды зла и, выжив, продолжил сеять семена такого же греха. Но Даяна ни минуты не сомневалась, стоило ли убить его раньше. Нет, она бы не убила, а если бы кто-то попытался, то посодействовала бы в пользу Фила. После случая с братом и сестрой он проявлял к ней лишь презрение и жестокость, а она, изредка следуя за ним, ночами тащила на себе его неподвижное от алкоголя и наркотиков тело, доставляя домой, где вынуждала его сотрясаться в рвотных конвульсиях, после чего ставила капельницу, наблюдала за ним до того момента, пока бы он не начал шевелится и уходила, плотно закрыв дверь. Фил не мог знать об этом, и осыпал её при каждой встрече отборными проклятиями, плюя ей под ноги, страшась решиться на что-то большее и мечтая, как бы она, неподвижная и связанная, попала бы в его руки. Но что его приводило в недоумение больше всего, так это то, что при каждой такой встрече Даяна улыбалась ему грустной, без каких-либо дополнений улыбкой, словно пытаясь приободрить его. Однажды после такой вот встречи Фил выбежал из Тауэра, поймав себя на том, что непонятно почему… плачет, впервые за долгое время. Слезы так и лились с глаз, когда в памяти вновь возникала эта улыбка. Эта улыбка словно ментально обнимала его, пытаясь заключить в теплые объятия, и лишенный человеческой жизни Фил всей своей болью тянулся к этим рукам, желая, чтобы они его защитили. Но, конечно же на сознательном уровне он этого не понимал. Чувствовала лишь душа, которую парень похоронил на самом дне своего пылающего ада… Загубленное к чертям собачьим время, и погубленные человеческой похотью чувства. Облаченное в боль сердце издает свои хриплые стоны, непрерывный стук словно напоминание о том, что, «Да, я еще живой, я здесь!» становится худшей музыкой в мире. Этот ровный стук, это тяжёлое дыхание. Кроме этого звука больше ничего нет, и сердцу некого любить и некому верить. Даже себе самому, потому что именно под влиянием одинокого сердца Фил, как и множество тех, кто разделял с ним эту сильную боль, пытался покончить с собой. «Если бы только знать, — часто шептал по ночам Филипп, оглаживая ладонью звездное небо, — что есть на этом свете ты, ради которого и жизнь отдать почту за милость и благословение. Ты, с которым быть рядом уже радость, знать, что ты существуешь, что ты реален, что я могу тебя видеть… Я смотрел на множество каменных ангелов… Но почему, почему же бог улыбался, когда я умирал!» Он вспоминал, как видел каменное лицо какой-то статуи в ту самую ночь, и сквозь помутнение и страх сумел понять то, что губы этого выточенного кем-то лица улыбались, и Фил принял это лицо за божественное откровение. Люди над ним насмехались, бог ему улыбался, смотря на его муки, и его никто не любил, а после тех кошмаров никто уже полюбить и не смог бы, потому что от прежнего Фила осталось лишь имя, запятнанное в крови и криках. Когда Даяна отводила от него беду, убивая тех, кто приходил по его душу, она понимала, что спасая этого юношу тем самым приговаривает других людей на смерть уже от его руки, но в те моменты ей не было к этому дела. Все умирают, это не её выбор и не ей вмешиваться в этот порядок вещей. Даже если Фил умрет, на его место быстро найдут замену, а Фил… должен жить, так она думала, потому что как никто другой понимала и сокрушалась его горем. Перед ней он представал не в образе жестоко палача, а сокрушенного ребенка, оставленного всем миром в кромешной темноте, и он сам оттуда выбраться был не в силах. Так и застыл, оставаясь на месте, испуганный и жалкий, связанный своим страхом. Но Фил не знал о её чувствах. После той ситуации с братом и сестрой Даяна с нежностью, на которую способна лишь мать, полюбила этого искалеченного ребенка, полностью приняв на свою душу все его грехи, тем самым ни минуты не презирая его, и даже в каком-то смысле веря, что он еще может жить. Однако сейчас, нависая над ней, Фил был не самим собой, а тем уродством, что соткали из него люди. И Даяна видела это уродство, понимая, что это уже не Фил. Тот мальчик, которым он в действительности был, видела только она одна. И Фил об этом не мог знать, увы, как и не мог знать того, что единственная настоящая причина, по которой она позволила поймать себя, обнаружить В Тауэре и ранить был именно он. Она пришла в этот зал ради встречи с ним, она хотела сказать ему, она хотела просить… он должен был уйти с ней, она хотела умолять его покинуть это место вместе с ней. Она хотела выкрасть его из ада и позволить испытать свободную от тисков его проклятия жизнь. — Я понимаю… — хрипло начала она, протянув к его лицу свою окровавленную руку. Яды и парализаторы действовали на неё недолго, поскольку у неё был иммунитет, полученный за годы, проведенные в белой палате. — Тебе больно, а никто этого не понимает и не видит. Вот почему ты так стремишься искалечить других. Ты хочешь, чтобы они познали ту же боль, и, наконец поняв её, смогли бы принять тебя таким, каким ты стал. А я вижу тебя тем, кем ты был на самом деле. Не пугай меня этим страшным лицом, Фил. Это не твое лицо, и бог никогда не смеялся над тобой, потому что когда я нашла тебя, я… не улыбнулась ни разу. Выражение лица Фила превратилось в маску боли. Его глаза, до сего сухие, начали щипать и краснеть, он и сам не понял, что было тому причиной. Просто вспомнил, что смотря на лицо этого эспера ни разу не видел в нем насмешки над собой, и это лицо, это прекрасное, словно выточенное из пурпурного мрамора лицо было похоже на лица тех ангелов, что он наблюдал на старых Лондонских кладбищах. Ни разу за все время их «общения» Даяна не улыбалась ему, её лицо не выражало никаких эмоций. Это было то лицо, которое после всех своих мучений словно вечную маску боли надел на себя Фил, потому что это была не улыбка, хотя её губы чуть растягивались… это была боль черно-белого арлекина, чья улыбка не улыбка вовсе, а выведенная кистью линия на губах. «Ангел, — сокрушенный собственными мыслями, Фил осекся и, повалившись назад, спешно начал отползать от неё, словно она одна знала о чем-то таком, о чем могли знать лишь безмолвные статуи, что наблюдали за ним в ту роковую ночь. — Не верю… Даяна привстала на локти, не отводя от него взгляда, и протянула ему свою руку, мягко разжав пальцы. — Пойдем со мной, — тихо сказала она, поймав испуганный и шокированный взгляд парня. — Я не дам тебя в обиду, я защищу тебя. Со мной тебе больше не придется жить в этой боли, не придется вспоминать о чёрной похоти, что сломила тебя. Филипп… я буду любить тебя, как не сделали те, кто должен был. Пойдем со мной! Он застыл, шокированный и поражённый не столько словами, сколько взглядом, что смотрел куда-то в самое сердце чёрной пропасти у него в груди. Словно в бреду его память сломила барьеры той пьяной амнезии, и он увидел склонившегося над собой человека, почувствовал тепло его объятий, и словно в небытие смотрел как жестко умирали те, кто охотился за ним, как они падали, мертвые, и как над ними возвышалась… она, единственная из всех, кто впервые сказала ему, что понимает. «Я тебе не верю…» — смотря на неё, не мигая повторял себе Филипп и неожиданно громко, даже больше с отчаянием, нежели гневом, закричал: — Я не верю тебе!!! Пальцы эспера болезненно сжались в слабый кулак. Она подалась вперед, сев на колени, и, смотря на него воспаленными от напряжения глазами, прошептала: — Что мне сделать, чтобы ты наконец-то увидел, что я единственная смотрю на тебя, Филипп, именно на тебя, а не… на пыточника Тауэра, имя которого презрительно выплевывают все, кому не лень, с презрением и отвращением говоря «Фил», в то время как ты их же создание, порождение их больного существа. — Зачем тебе это?.. — слабо отозвался парень, прижимая изувеченную руку к груди. Даяна не сразу ответила, несколько секунд лишь молчаливо смотря на движения его рук. — Потому что тебя, — наконец-то произнесла она, грустно посмотрев ему в глаза, — тебя загнали под ту же несчастливую звезду, как и… Тут её голос, казалось, сорвался, и она хрипло добавила: — …как и одного, такого же, как ты. И я смотрю на тебя, видя, сколько боли ты несешь, и что эту ношу ни с кем разделить не можешь. Пожалуйста, переложи на меня хотя бы часть этих чувств, потому что так, как вижу твою душу я, не увидит больше никто. Мне нет надобности падать в ад, потому что я уже там, вот почему я могу понять и принять все твои поступки. Ты замучил столько людей из-за боли потери… в свое время я за одну ночь убила столько же из-за той самой боли, и меня ничего бы не остановило. Вот почему я хочу отнять тебя у этого ада, Филипп. Время для смерти еще придет. Сейчас же пора жить. Позволь же тебе эту жизнь дать. Я протягиваю тебе руку от чистого сердца. Верь мне и покинь это место вместе со мной… Слабый огонек в глазах Фила разросся настоящим пламенем. Его душа, казалось, совсем разбитая начала ломаться еще сильнее, и что-то теплое, похоже на воздушный поток, подхватило множество доселе неизвестных чувств и понесло в самый центр боли, к сердцу, вынуждая то биться так же сильно и глухо как, пожалуй, не билось никогда, не в таких чувствах. Из-за чувства страха — да, но нынешнее чувство было другое. Оно было мягким и воздушным, и сжимало горло в противоречивой боли. Эта боль была тем пугающа, что почти вынудила парня сорваться с места, чтобы побежать вперед. Он видел в эспере лишь неизвестность, но в отличие от его нынешней жизни эта неизвестность побуждала принять себя с распростёртыми объятиями, а там будь что будет. По-юношески робкое сердце Фила откликнулось на этот отчаянный призыв, и впервые за свои пятнадцать лет он был готов отдать себя протянутым к нему рукам. — Я… — было начал он, когда неожиданно вздрогнул и даже немного сгорбился. Его глаза расширились пуще прежнего. Вдали за его спиной раздавались неспешные хлопки в ладони. — Какая прелесть, — мелодичный женский голос словно отравой мгновенно парализовавший всех был на удивление мягок и спокоен, даже немного насмешлив. Звук каблуков вполне сходился с движением ладоней, что аплодировали этому предпоследнему акту еще не завершившейся трагедии. — Филипп, немедленно вернись в строй… к своим. Фил обернулся, буквально застыв от ужаса. — А вы, я так понимаю, и есть та самая юная особа, которой первой за последние полвека удалось вскрыть самое неприступное, как казалось, хранилище, или я не права? Мисс… Даяна, я полагаю, да? Эспер встала с колен, с нескрываемой угрозой сверля глазами ту волну разрушений, что медленно приближалась к ней. Рыцари, а их было не меньше десяти, и все одаренные высшего уровня, а между ними… — Какая честь, — медленно ответила девушка, слегка склонив голову, — неужели и правда вы? Впервые вижу на вас это одеяние… госпожа главнокомандующая рыцарями ордена Часовой Башни, Агата Кристи. Женщины улыбнулись друг другу теми самими убийственными улыбками, на которые только и были способны представители «слабого пола», правда в данном случае речь скорее шла о неоспоримо опытных женщинах, чей удел с самого рождения заключался в вечном противостоянии даже не силам зла, а просто противодействующим их собственной власти силам. Агата, чей взгляд метал искорки веселья, хотя эти искры были близки, чтобы стать молниями, и Даяна, чей взгляд излучал угрозу пострашнее атомной бомбы. Минутное молчание первой нарушила Агата. — Наша страна не избавится от проклятия «Дианы», — грустным голосом произнесла она, прижимая свои тоненькие аккуратные пальчики к чуть нахмуренному лбу. — Что вы имеете в виду? — Я о том, — снова столкнувшись с ней взглядом, с улыбкой произнесла Кристи, — что одна Диана, создавшая много проблем у нас уже была, и мы успокоились лишь тогда, когда от неё осталось лишь клеймо «Королевы людских сердец». Но, что я вижу сейчас: передо мной уже другой представитель этого же имени с не менее послужным списком проблем, и, о боже, я снова сталкиваюсь с этим прозвищем… «Королева самоубийц» — а ведь так о твоей личности значится в хрониках, любезно предоставленными мне главой китайской Триады. — Неужели Лао все еще сердится за тот постыдненкьий инцидент с двумя его единственными сыновьями? — выдохнув с нервным смешком, Даяна прижала пальцы к губам. — «Постыдненьким»? Ты заставила молодых людей украсть 60% процентов акций всех компаний, после чего они «случайно» выпрыгнули в окно, держась за руки. Ты шутишь должно быть? — А как романтично звучит, не правда ли? — улыбки двух женщин соревновались в своей поддельной искренности, и Агата ничем не уступала чуть боле напряженной и ослабленной битвой Даяне. — Два брата, что умерли в один день… — И отец, пообещавший за твою голову такую награду, что мне даже вслух произносить такое страшно. — И откуда же у него такие деньги? Сыночки высосали из счетов всё что смогли. И, к слову, вовсе не моё желание избавится от них повлекло за собой финал этой истории. Они устыдились своего поступка и сами покончили с собой, страшась гнева своего всесильного отца. — Мерзавка! — в сердцах воскликнула Агата, на что Даяна, только зачувствовав в ней серьезность ухмыльнулась еще сильнее, даже чуть согнувшись в коленях. — Это твои манипуляции довели их до такого, ты просто использовала их! Тебе не стыдно?! — Что? — прижав нижнее веко, Даяна впервые искренне удивилась. — За что мне должно быть стыдно? Я выполняю свою работу так же, как и ты свою, впрочем, моей совести бы не хватило, чтобы использовать молодого юнца как главного мастера пыток Тауэра просто для того, чтобы, озлобив его властью, довести до того, что люди уже не выбирались живыми из его тюремных камер. На лицо Агаты упала опасная тень неимоверной ненависти, что воспламенилась в её сердце недобрым черным пламенем. Она еще помнила свою стычку на дороге, и вовсе не за украденным она явилась сюда. Человек, что сейчас стоял перед ней, интересовал её больше. «Уж если не он сам пришел за реликвиями, — думала она, приглядываясь к тем, что были за спиной девушки. — И если он меня предупредил и дал понять, что есть кто-то опасней него… Он нанял её, или же она как-то связана с ним? Я об этой девушке я ничего подозрительного раньше не слышала, даже в хрониках от Триады не было её фотографии, только те, что удалось получить с камер Тауэра. Кто она, и почему так смело и нагло смотрит мне в лицо? Насколько она сильна, насколько её нужно боятся?.. Если бог Смерти снова решил подтолкнуть этот мир к запретной черте, если он намерен использовать для этого… верно, он о книге знал всегда, но в соглашении Альянса выбор хранилища пал на мои земли, ведь это такое страшное оружие, даже похуже чумы. Значит мои опасения были верны. Тот кошмар повторится вновь. Снова будут горы оживших мертвецов, и он поведет их к живым…» — Ты же понимаешь, что не выйдешь отсюда живой? — медленно произнесла она, ожидая увидеть хотя бы тень эмоции страха, но Даяна была так спокойна, что даже в легкой небрежности поджала губы и, согнувшись в пояснице, прижала ладони к коленям, начав… смеяться, причем громко и очень звонко. Никто из присутствующих не понял этого смеха, но почти каждого он не слабо так напугал. Даяна смеялась так весело, словно смотрела комедию, а одетые в доспехи рыцари были для неё не больше, чем тряпичные куклы, с которыми можно было поиграть. — Я найду ту самую нить твоего влияния на Альянс, — медленно процедила эспер, прижав ладонь к лицу и между указательным и средним пальцем сделав прорезь для обзора. — Поверь, ты будешь кричать даже громче, чем если бы я, будучи мужчиной, поиграла бы с тобой иначе. Ну что, пойдем к заветной двери, ведущей в стра-ашный тоннель? — Какой еще тоннель? — В тот самый, в котором ты увидишь свет… Агата оскалилась, её рука заученным движением сразу же потянулась к эфесу своего инструктированного золотом меча, что передавался в её семье, как и принято, поколениями. С такими мечами рыцари Короны защищали страну много веков, но сейчас больше всего Кристи сожалела, что такое благородное оружие придётся использовать на жалком вшивом отребье, переселенцах, как она про себя называла всех, кто был чужой крови. Но больше всего её беспокоил тот факт, что Фил, этот жалкий во всех смыслах мальчишка, явно недооценённый ею (по сути она видела его лишь раз, когда действительно подписала бумаги о его назначении на пост мастера пыток) так и не сошел с места, и даже не повернулся. Стоял как укопанный, направив широко распахнутый взгляд в землю. Даяна тоже видела, как сильно он колеблется, но всё случилось так, что, что от Даяны к Филу, что от Кристи к нему же было одинаковое расстояние. Парень молчал, молча глотая слабые всхлипы. — Филипп! — нервно выкрикнула Кристи, понимая, что что-то должно случится. Но она действительно не ожидала, что он не послушается её. — Я приказываю тебе вернутся к рыцарям немедленно. Или что, ты предаешь свою страну, игнорируя мои слова?! Сейчас же обернись и вернись в строй! Даяна довольно отчаянно смотрела на парня, изувеченную руку которого тот все так же прижимал к груди. Она оторопела, когда он, подняв на неё глаза, сначала слегка, а затем вовсю улыбнулся, по-ребячески изогнув губы, закрыв при этом глаза. «Спасибо», — со всей нежностью, на которую только и был способен подумал Филипп, и его здоровая рука всунулась в карман. Он стрельнул взглядом через свое плечо, оставив видимыми только область глаз, и полностью обернувшись с большой силой метнул в ряды рыцарей три острозаточенных пера. Те попали по их доспехам, но одно перо всё же умудрилось влететь прямо в глаз одному из наиболее приближенных к нему рыцарей. То взывал, падая на каменный пол. — Предатель! — закричала Агата, и рыцари вокруг неё вытащили свои мечи. — Ты заплатишь за свою измену собственной жизнью, неблагодарный пес! Филипп её не слышал. Он полез рукой в еще один карман, достав оттуда маленькие оскольчатые бомбы и кинул их в Агату, понимая, что это выиграет ему максимум несколько мгновений. Он сразу же сорвался с места и побежал, ведомый лишь одним чувством, что пламенным цветком распустилось в его груди. В сложившейся ситуации он со всех ног мог бежать только к одному человеку, что тоже наплевав на свою жизнь бросился к нему. Фил тяжело дышал, но так и не погасил улыбку. А бомбы за его спиной взорвались не только осколками, но и живым огнем. Эсперы Агаты были лучшими умельцами в стихии своих способностей. Один из них, перекрыв волну взрыва поднявшейся из земли стеной еще более сильного пламени, почти сразу же её опустил, давая своей госпоже возможность сделать свое дело. И Агата, видя, с каким лицом Даяна побежала к Филу, всё поняла. Уголки её губ поднялись в презрительной победной улыбке, и она вытащила заряженный английский револьвер с покрытой ручной резьбой ручкой, и, сжав одно веко, быстро прицелилась. Это было несложно, Фил на удачу бежал так же ровно, как и обреченная добыча в лесах её поместья, на которую рыцарь-командор охотилась еще со своим высокопоставленным отцом… Даяна даже сначала не поняла, что случилось, но перед выстрелом она услышала крик Джакомо и оглушительный вой Кая, что кричал ей что-то на немецком. А затем она увидела, как на бегу выгнулось назад тело Фила и он сразу же запутался в своих ногах, скользя носками ботинков по каменному полу. Она успела подхватить его в тот момент, когда он готов был упасть, и он упал… прямо в её объятия, что дрожащими ладонями сомкнулись на его выгнутой спине. — Филипп… — ошарашенно произнесла она, всё еще не поняв, что случилось. Её разум еще блокировал это кошмарное осознание. — Милый, посмотри на меня, посмотри мне в глаза!.. Фил кашлянул, после чего вяло повернул на неё свой взгляд. Из уголков его губ тоненькой струйкой стекала кровь. — Ты так красива, — прошептал он, не отводя от неё глаз, — а я бежал к тебе, и, видит бог, я добежал… почти. Все звуки словно стихли. Прядь волос, скользнувшая от уха к лицу закрыла собой левый глаз, и эта тень очернила и без того сокрытый в глубокой скорбной ночи взгляд, что, не двигаясь, лишь вздрагивал, но продолжал смотреть. Что происходит, почему тишина звучит так, словно лопнули барабанные перепонки и протяжной писк острым лезвием опутывает рассудок… Такая тишина была впервой для Фила, но не впервой для Даяны. Однажды она уже слышала такую тишину, ночью, среди зловеще возвышающихся в темноте деревьев. Тогда точно так же стихли все звуки, словно это было преддверием одной большой трагедии. Видишь, что ты наделала…

«Но я не хотела его смерти, я хотела его спасти…»

Ты никого не спасешь, когда ты наконец-то поймешь это? Ты убийца, твой удел — убивать, отнимать жизни…

«Моей вины нет в том, что я несу это бремя, возложенное на мои плечи тобой…»

А что тогда ты будешь делать? Посмотри внимательней и задумайся. Все, кого ты когда-либо любила или любишь неизбежно погибнут. Они умирают, потому что у тебя нет права любить. Ведь ты не можешь их защитить, а они слишком слабые, чтобы быть рядом…

«Что же мне делать?..»

Обратись тьмой, закрой от света свое сердце и никогда, никогда никого не люби. Убивай их, убей их всех. Уничтожь причину своей боли и своей слабости. Убей их всех, Даяна, убей. Джакомо, Кая, всех этих мерзких англичан. Ты — живое воплощение самой глубокой темноты, самой опасной темноты. Бабочки, околдованные этой манящей темнотой летят к тебе, путая тьму со светом и погибают, потому что твой мир для них — колыбель смерти. Избавь себя от этой боли, замени любовь ненавистью и… убей их всех… Как и много лет назад она снова склонялась над умирающим телом, снова пагубная тьма окружала её. Её мысли перенесли её обратно в тот лес, а её руки так и продолжили сжимать Фила, дрожащими ладонями пытаясь передать ему свое тепло. И, как это было много лет назад, она снова слышала слова правды от мужчины, что в этот раз стоял позади неё, обнимая, пытаясь приободрить. Его белые волосы спадали ей на плечи, двигались по её телу, начав заматывать его в своеобразный кокон. В какой-то момент пряди почернели, тьма бросила тень на её глаза, снова погрузив её разум в безвыходную темноту. В глубине этого кошмара было слышно, как резко начали опадать с деревьев листья, сразу же усыхая в своем коротком полете, пока тяжёлыми хлопьями пепла не коснулись земли…

***

То, с какой силой взорвалась погубленная во тьме эта молодая Вселенная одновременно пугало и впечатляло. Однако, страшнее было осознание последствий, которые будет пожинать очнувшийся от глубокого сна Жнец, живущий в крови всех представителей проклятого рода… То, каким сильным криком взорвалась эспер, отлетело от стен зала, метаясь между колоннами словно вырвавшийся наружу демон, и полные безумия потемневшие глаза, не мигая, прожигали собой всех, кого видели. Джакомо резко остановил Кая, когда они почти добежали и потянул его назад. Он со страхом смотрел на то, что просыпалось в теле его подруги. Окольцовывая её руки, стихи почившего Карамазова метнулись еще дальше, задевая едва различимыми буквами левую часть лица, остановившись возле уголка глаз. Даяна отпустила Фила, который еще немного вздрагивал, но уже не осознавал действительность. Левый глаз эспера, до сего скрытый за длинной прядью, начал сиять, покрываясь ярким неоновым светом. Её руки, сжатые татуировками, тоже немного почернели и на поверхности кожи начали провялятся трещины, из которых тут же потекла кровь. — Призыв: Обратная печать! — подняв правую руку вверх и тут же резко ударив ею в пол от места соприкосновения отошли подвижные извивающиеся тени, и метнулись в сторону рыцарей. Прочертив собой прямую линию по обе стороны от них, они уплотнились и черной стеной метнулись вверх. В тех же местах, где они прижгли себя к земле, одно за другим с глухим звуком начали подниматься на поверхность зеркала в черных резных рамах. Всего их было двенадцать. Они были огромными и захватили в зеркальный коридор всех, кто был со стороны рыцаря. «Что мне теперь мои слова… В них ложь, не сумевшая сдержать затмение…» Её эсперская сущность вязла над ней верх, и с этого момента от привычной Джакомо Даяны осталось лишь имя, несущее в себе глубокую печаль. Эспер подняла лежащую на полу окровавленную катану, лезвие которой покрылось пленкой из словно расплавленных зеркальных крупиц. Агата ожидала, что та сразу же кинется на них, но девушка поступила совсем неожиданно: она начала отступать назад, и ровно через три шага исчезла с поля видимости, словно её поглотили объятия воздуха. Вдруг рыцарь почувствовала, что зеркала вокруг них стали дрожать. Они вздрагивали словно от вибрации, и тот момент, когда-то кто-то из приспешников в страхе протянул к ним ладонь, желая коснутся вздрагивающей поверхности, та покрылась трещинами, и в сторону отряда, не пробивая само зеркало метнулись десятки рук, словно в тягучей массе застряв в так и не пробитом ими зеркале. Но руки двигались, и звуки исчадий ада наполнили всё вокруг. Это был вой схожий с тем, когда умирающие узники выли на дне глубокой ямы… А затем, невидимый купол, окружающий их, чего они не заметили и не могли знать взорвался от звуков битого стекла, и прямо в центр отряда молнией метнулась тень, сразу же напав на Агату, скрестив с ней клинки. Мечи двух эсперов столкнулись, но рыцарь не дала ей вовлечь себя в открытый бой. Она проделала маневр и резанула ей по руке, после чего отпихнула ногой. Даяна врезалась спиной в зеркало, и только почувствовав её касание руки на мгновение застыли, после чего втянулись обратно, но тишина была недолгой. С новой волной они снова метнулись вперед, наконец-то пробив зеркальную поверхность, и Агата увидела подлинный кошмар который до этого невозможно было даже вообразить. Покрытые трупными пятнами с гнилыми ногтями руки выдвинулись дальше прежнего и начали хватать рыцарей, утаскивая их в черные пустые рамы. Они, на удивление, даже не коснулись вражеского эспера, только один раз она схватилась за одну из рук, и та сжала её ладонь, словно помогая встать, после чего отпустила. Даяна смотрела на Агату, её левый глаз полыхал способностью старшего Карамазова. Этот глаз, цветом похожий на полную луну, что отражается в чистом водоеме завораживал своим сиянием, в то время как другой был более человеческим, с обычным зеленым цветом на поверхности радужки. Приглядевшись к её лицу Кристи заметила, что левая сторона, где были те странные полоски с тянувшихся словно подвижными змейками буквами покрылась слабыми трещинами, словно стекло. Она ужаснулась, понимая, что часть её лица была покрыта зеркалом, отражающим зеркалом, и это на нем были трещины… Чтобы убедится она первая представила удар, отбила несколько слишком тяжелых атак и, рискуя потерять преимущество проскользнула под вознесенной над своей головой рукой с мечом, согнувшись в спине у дарила согнутым локтем эспера по левой части лица. Рыцарь отступила назад. Метнувшаяся в сторону из-за удара голова эспера медленно повернулась к ней лицом, и Агата с широко распахнутыми глазами увидела, как с левой части лица отслоились размером с лепесток персикового цветка слои надщербленного зеркала, что покрывало ей кожу. Трещины спускались от нижнего века и не восстанавливались. Отпавшие слои были не кожей, а… зеркальными лепестками. — Ни один человек не способен на такое, — медленно прошептала она, стреляя глазами в сторону разбушевавшихся рук, что рвались из-за поверхности зеркал. Глаза Даяны, неподвижно следящие за её движениями распахнулись шире. — А я не один человек, — неспешно идя рядом с зеркалами, она на ходу не отрывала от поверхности свою ладонь, двигаясь на ней. — Чего ты этим добиваешься, чего ты хочешь?! — когда их мечи снова сошлись в ударах, зло прокричала Кристи. Паника уже покрыла страхом её глаза, и взгляд был до того напуганным, что видавшая силу этой женщины Даяна не находила в себе силы, чтобы выпустить из себя хотя бы короткий смех. — Я хочу послать нахер этот мир! — на высокой ноте ответила она и, почувствовав, что кто-то запрыгнул на неё сзади, дала согнутым локтем тому в живот, после чего сразу же ударила рукоятью по подбородку и, сделав на месте полукруг, её катана, сжимающаяся левой ладонью, сверкнула лезвием по его горлу. — Вы всё у меня отобрали, вы всё отняли! Как после всего этого насилия над собственной душой мне могут кричать в лицо, что я бесчеловечна, если вы сделали меня такой! Подобно Филу я итог ваших трудов, душа, воспетая в колыбели гнилых душ! Я хочу, чтобы вы все, эсперы, сдохли, вот почему я всё еще продолжаю жить! Да будет тьма, сошедшая смертью в этот мир… Её глаза горели этим жадным огнем, который был способен распалится лишь в том сердце, которое терзали самым страшными для человека пытками. Да, она была ни кем иным, как разбитым на осколки человеком, одновременно являясь той, кто собирал себя из этой боли, сшивал сердце и кожу вновь и вновь, сгорая в агонии боли. Смерть Филипа пробудила в ней всю память ушедших лет, и вся пережитая ею боль нанесла одновременный удар по покрытому швами сердцу. Оно не выдержало, надломилось словно измученная жаждой ветвь бесплодного дерева, вот почему её голос даже не хрипел — он скрипел, и она начала задыхаться от нервного болезненного смеха… На неё нападали с силой, которая в нынешнем состоянии была для неё пустым звуком. Даяна с точностью самой смерти рубила и рвала всё вокруг себя, изредка забавы ради прижимая своих врагов к рукам, и те утаскивали их в черное пространство. Эти руки защищали её, став воплощением её боли. Чем сильнее нападали на неё, тем сильнее они давали отпор и ставили свою защиту. — Способность: Нашествие огненных змей! В сторону эспера одним из рыцарей были выпущены три воспламенившееся извивающиеся веревки, что сразу же вцепились ей в ноги, выше колена. Боль от прижигания была такой сильной, что она кричала и не могла прийти в себя, пока одна из рук не схватилась за эту нечисть и не переняла огонь на себя. Спрятавшись зеркале вместе с веревкой она проскользнула между зеркальными коридорами и тут же показавшись в той поверхности, которая смотрела на рыцаря-эспера, накинула на него связанные из веревок огненные петли, попытавшись затянуть внутрь. Пока тот боролся, Даяна, обозлившись сильнее прежнего, кидалась на рыцарей как змея, не уступая ползучим тварям по скорости, и почти шагая по их головам снова кинулась на Агату. Та отбила удар, но не ожидала, что пол под ней тоже станет зеркальной поверхность, и руки лихо схватили её, утащив на полтела вниз. Упавшая на неё девушка схватила её за волосы, и, дернув нас себя её лицо, впилась в её губы таким сильным поцелуем, что у обоих потемнело в глазах. — Как тебе поцелуй смерти, а? — уже улыбаясь она смотрела как по губам рыцаря стекает кровь. Она неожиданно вспомнила, как еще перед своим нападением эспер, держа на руках тело палача коснулась пальцами его губ, после чего поднесла их к своим губам, прочертив заметную алую линию на пример помады. — Как тебе вкус смерти Фила, который умер из-за тебя дважды. Первый раз, когда ты не пожалела его сломленную душу и сделал палачом, удостоив его этой отвратительной работы, а второй уже убив его тело! — Я и тебя отправлю на тот свет, будь проклята твоя душа! Агата не занимала бы свою должность, если бы не была той, какой её создало дворянство и сила собственной способности. Она выбралась из зеркала, отрубив подвижным рукам ладони, и зло посмотрела на эспера. — Какое проявление эмоций, — тяжело дыша, хмыкнула она. — Ты со своими навыками убийства в конечном счёте просто женщина… Ты не хуже меня знаешь правила игры в нашем мире, выживает лишь сильнейший! Этому миру нужны хищники вроде нас с тобой! Вы все должны отдавать свои жизни на службе у тех, кто оберегает этот мир от зла, вот чем ваше предназначение, и мне плевать, если это убивает вашу любовь. Какая к черту любовь, а?! Ценность имеет лишь власть, сила, и способные выстоять в бесконечной борьбе за первенство в этом адовом улье! Проглоти уже свои обиды и просто умри как бракованная кукла, сорвавшаяся с нитей своего кукловода. Кукла не может жить сама по себе, у неё нет сердца, а в тебе нет ни крупицы любви! Ты просто подражаешь ей, но на самом деле в тебе нет ничего кроме этой пагубной пустоты! «Я не допущу еще одной войны на истребление эсперов… я не дам этому монстру выйти отсюда живой!» Подумав это, Агата снова сомкнула с ней мечи, снова звон лезвия создал между ними звуковую сетку, и несколько минут они были поглощены тем, что пытались убить друг друга. Агата не испытывала жалости к этому эсперу, потому что знала, чьим творением она является, как и не видела в ней человека. Для неё Даяна была ни чем иным, как препятствием, которое нужно было устранить. Она была ничем, воплощающая в себе полное ничто, так она думала, считая её очередной куклой в руках бога Смерти… Несмотря на то, что эспер была одна, её силы перевешивали силы Ордена, в живых к тому времени осталась лишь горстка, включая Кристи, и израненная, измученная давлением собственной силы девушка не нашла другого выхода кроме как обмануть бдительную Кристи, использовав тот же маневр, что и в недавней битве с Джакомо. Она не отступила от направленного на неё удара, позволив мечу вонзится в свое плечо, что позволило ей сделать свой маневр и направить катану в давшую слабину защиту Агаты. Та тоже поняла это, но не успевала этому воспрепятствовать. Даяна схватила её за запястье, не позволяя выдернуть меч и отойти назад… «Она убьет меня! — в ужасе думала рыцарь, видя, как лезвие мчится в сторону её головы. — Какой позор…» Однако каково было её удивление, когда кончик лезвия застыл в миллиметрах от её глаз. Крупная капля пота скользнула по её лицу, и замершее на мгновение дыхание сдавило ей легкие. Даяна тоже была удивлена, её рука застыла, но сама она не двигалась. — Возвращай её! — услышав позади себя крик, Даяна поняла, что её держат нити, и тело тут же начали оттягивать назад. Это был Кай и Джакомо, что пытались вытащить её из этой бездны. — Давай же, быстрее, пока я еще могу удержать её! Даяну, вопреки её сопротивлению все же повозило по земле, пока полное крови и пыли тело снова не оказалось в руках Джакомо, и тот сразу де начал трясти её, умоляя прийти в себя. — Не лезь не в свое дело, щенок! — схватив его за волосы, она ударила его по лицу, но тот был беспристрастен. — Не лезь, или я зарежу тебя в сию же секунду! — Опомнись! — дрожащим голосом продолжал шептать он, хватая её за руки. — Это не ты, приди в себя! Способность Карамазова вышла из-под контроля, она сжирает твоё тело, посмотри на свои руки, они же все в разрывах. Ты уже почти мертва, и даже если убьешь Агату, тебе не уйти от остальных эсперов. Забери нас отсюда, Даяна! Мы хоти жить, пожалуйста! Нам ведь нужно с достоинством похоронить Фила, или ты со спокойной совестью отставишь его тело гнить в этом проклятом месте?! За что он отдал тогда жизнь, если ты даже не можешь обеспечить ему спокойную смерть! Глаза Даяны прояснились. Она как будто впервые увидела искаженно в страхе и отчаянии лицо Кая, заляпанное кровью и ушибленное лицо Джакомо. И Фил… Он лежал рядом с ней, кажется, еще дышащий, но не двигающийся. — Способность: Огненная стена разрушения! Волна ярко-оранжевого огня метнулась в сторону отверженных эсперов. Она закрывала собой всю видимую линию пространства, от неё было не сбежать. Левый глаз Даяны понемногу начал тускнеть, что означало, что способность техники зеркал отступала от её сознания. Из последних сил она выставила вперед руки, сжав указательные и средние пальцы клинком, и руки сразу же разошлись в стороны. Стена огня волной, закрывшая собой пространство, прошлась по пустым плитам, обуглив стены. В той части зала, где на месте вражеских эсперов должна была остаться лишь кучка пепла, были лишь очертания согнутых в коленях ног, самих эспров не было. Агата, видя этот кошмар, взорвалась негодующим криком, теряя над собой её обычное стальное самообладание. Зеркала вокруг них исчезли, словно их и не было, и о том, что в зале проходил ожесточённый бой напоминали лишь лежащие на земле тела убитых рыцарей, которым уже нечем было помочь…

***

Влачить эти воспоминания, блуждая призраком меж ушедших дней… От горя сплетается разум, затягивая петлю одиноких лет…

Когда ты наконец поймешь, девочка… Сухие листья так беспощадно качает холодным ветром, что от вида их умерщвлённой хрупкости больше всего хотелось бы не спеша предаться слезам… В мире теней простилается туманная полоска света, словно оставленный кем-то след своего присутствия. Ты не можешь любить, никогда не заблуждайся этим. Твоя любовь до того сильна, что лишь убивает. Вспомни Фила. Он умер, потому что поверил тебе и открылся твоим чувствам. Теперь его больше нет, и в этом только твоя вина… Идя по полоске туманного света можно прийти куда-то… хоть куда-то, к тому, кто оставил этот свет для глаз полных лишь тьмы, потому что ничего другого не видели. Чёрная бабочка из мира теней летит к свету… чтобы сгореть в его сиянии. Я дал тебе жизнь неописуемой силы и власти, так почему ты так упорно желаешь быть человеком, скажи мне, дитя? Твой потенциал безграничен, ты способна на всё. Ты не зря носишь своё имя, и не зря ты — Королева самоубийц. Эти люди… ты пробуждаешь в них неистовую любовь в последние минуты их жизни, и они падают в твои чувства — вот их пропасть. Они самоубийцы, потому что, видя в тебе золото пламени все равно идут прямо в его глубины. Они отдают себя тебе, потому что ты даешь им надежду… «Уж лучше бы мне умереть…» Нет. Пусть умирают они. Никогда не люби, никогда, и никогда не щади полное страданий сердце. Если так милосердна — избавь его от боли. В следующий раз без промедления убей того человека, который будет весь соткан из боли, убей его и наконец освободи себя… Кажется, в этой безмолвной темноте послышались звуки. Верно, о водную гладь разбились падающие откуда-то тяжёлые капли. «Если… — думала Даяна, мысленно отвечая на этот голос, пока пространство, окружающее её, еще не приняло свои естественные формы, и как бы все еще «плыло», пока они неподвижно пресекали зеркальный коридор. — Если встречу человека, душой приближенного к моей боли, и ищущего в ней ответ… позволю ему убить себя и отдам ему всё. Пусть заберет силу, пусть заберет эту ношу. В этой тьме я не вижу проблесков света. И я больше не полюблю…» Подумала она об этом абсолютно слепо, не отдавая себе отчет ни в своих мыслях, ни пытаясь прояснить это недолгое помутнение. Подумав об этом забыла обо всем, и о клятве, и о преданности, и о… любви, той, которая её ждет, прячась в темноте, в ожидании весточки, хотя бы самого короткого письма. В стремительно приближающимся будущем она сильно пожалеет об этой своем помутнении, потому что что-то, услышав её, уже бросило ей «самоубийственный» вызов в лице глупца, тоже помутненного и невежественного, что бросал подобные мысли Вселенной столько, сколько себя знал. Он гораздо дольше ждал ответа, ему пришлось ждать, пока другая душа не войдет в тот же грех, самый страшный из всех человеческих грехов. И эти две мысли столкнулись, и образовавшаяся между ними тонкая нить прочертила путь, столкнувший двоих… «Ты играешь на струнах моей души, это так… Ты и лишь только ты один… Без тебя не было бы смысла так страдать… Хрупкое, словно молодая веточка тело не выдерживает и сгорает, воспламеняется от пламенного сердца, наполненного лишь любовью… Никто не выдержит эту любовь, и я тоже падаю, сверженная величием этих чувств…» Зеркальный коридор развеялся и двое из живой троицы с удивлением обнаружили, что находятся в немного затхлом, вообще никак не освещенном то ли узком коридоре, то ли тоннеле. Звуков не было вообще, их окружал лишь шум собственного ускоренного дыхания. Джакомо не сразу среагировал на то, что слева от него кто-то начал копошится, и сброшенные на пол покрытые плесенью кирпичи открыли в стене квадратное отверстие, большое и глубокое, внутри которого было много полезных, припрятанных на подобный случай Даяной вещей. Она одним рывком сгребла оттуда все то, что могло дать свет, после чего, так и не отнимая от себя тела Фила, вытащила кислородную маску и быстро прижала её к его лицу, внимательно вслушиваясь к всевозможному шуму с его стороны. Но не то, что шума не было — звуки отсутствовали вообще. Кай и Джакомо, что помогли приборам воспроизвести свет с грустными лицами смотрели на то, как отсоединяющийся вентиляционные принадлежности не пришли в движение, что означало лишь одно — Фил уже некоторое время не дышал. Вообще. Его спина была обильно покрыта кровью, одежда прилипла к коже, а волосы спутались и слепились от засохшей на них крови. Лицо, потемневшее от крови и пыли лишь в уголках век было светлее, тому способствовали ранее вытекающие из них слезы, сообразившие себе светлую, цвета его кожи, дорожку среди всей приставшей к его щекам грязи. Возможно Фил и боролся, но сейчас, это было неоспоримо, он был мертв. — Даяна, — осторожно протянув к ней руку, Джакомо попытался немного её встряхнуть, — всё кончено. Отпусти его. Его пугал её застывший на лице Фила взгляд и полная непричастность к окружающему. Она всем своим существом застыла на теле мальчишки, и в этот момент все её пять чувств были обращены лишь к нему. Она молчала, продолжая сжимать его в своих руках. Кай, пребывая в глубоком страхе от недавно увиденного прижался к стене и тоже молчал, будучи пораженным теми событиями, что ему удалось увидеть. О таком кошмаре он никогда бы не помыслил: за тот недолгий час противостояния и боя он увидел Даяну с той стороны, о которой не предполагал весь тот год, что наблюдал за ней, и сейчас чувствовал себя во многом виноватым, и очень сильно напуганным. Для него в той битве не было бросающегося на отряд рыцарей человека — он видел потерявшего родную душу бога, который слепо бросился в самый ад, чтобы вернуть её обратно. Это отчасти было правдой: напав на Агату, Даяна, как ему казалось из стороны, больше преследовала цель не отомстить за Фила (поскольку тогда он был умирающим, а не мертвым), а пыталась их смертью вернуть прошлое, когда только поднялась рука Агаты, а палец нажал на курок. Она всем своим безумным существом словно кричала: «Верните, верните!» — и в этом крике разлагалась её душа, что теми ужасными зеркалами погубила весь отряд. К тому же не менее сильно Кая напугала и её сила. Он и не подозревал, что кто-то в этом мире способен воспроизводить, и довольно удачно, печати самого Жнеца, что призывали мертвых из мира теней. Но эти вышли из зеркал, что значило то, что печати были скрещены с её собственной силой, и она их не украла, чтобы использовать. Они были её изначально… Парень дрожал всем телом, вспоминая сцены с этими зеркалами, такое ведь не то что каждый день — не всяк за полвека хотя бы раз увидишь! Он нашел в эспере невиданного монстра, порожденного болью утрат, и нашел этот вывод для себя пугающим. Он понял, что последовать за ней не сможет. Для такой души, как у неё, он был слишком слаб, и для такой любви, что для всех откликнувшихся была лишь предшественником смерти, он был недостаточно смел, он был напуган этим божественным сиянием чего-то такого, что напрочь сметало всю твою прошлую жизнь, взамен призывая к чему-то вечному и бессмертному. Как человек, он был к этому не готов. Он все еще не осознавал большую часть всего увиденного и как истинный человек лишь пугался, пока инстинкт призывал его к побегу, он буквально кричал ему бежать со всех ног. Если подумать, что значил страх от увиденного обычным человеком такого кошмара в сравнении с тем, кто жил в нем и живет до сих пор. Что в таком случае говорила душа, носящая в себе столько отчаянной боли… Внезапно Кай услышал тихие рваные всхлипы. Он повернул голову в сторону шума и его взгляд стал шире. Упавшая на пол кислородная маска одиноко валялась у рук бездыханного Фила, пока его лицо накрыли собой другие ладони, прижав часть его лица к другому лицу. Этот дождь из слез смывал с мальчишки всю видимую и невидимую грязь, и будь Фил жив, он, должно быть, испытал бы то самое одержимое его душой счастье, которое не познал в своей короткой жестокой жизни: мягкие теплые губы, касающиеся его собственных, и обращенное к нему сердце с самой безусловной, на которую способна только мать, любовью, что отдает себя всю без остатка и принимает, принимает и оправдает все грехи, добираясь своим светом в черную глубину ада, который стальными цепями сдерживал ту самую крохотною крупицу сияющей когда-то души. Кая настолько растрогал вид страдающей и плачущей Даяны, ведь её слез он не видел вообще, никогда, что он медленно подполз к ней и тоже прижался к Филу, беря его левую руку в свою и даже не препятствуя себе заплакал, разделяя боль от утраты, инстинктивно чувствуя, что жизнь потеряла нечто дорогое, что сильные мира сего не смогли защитить, а лишь погубили. Их общая потерял приняла форму треугольника, закрывающего в себе всю трагедию: Даяна, которая держала Фила вблизи своего сердца, Кай и Джакомо, что расположились по обе стороны, держа его за руки. Однако лишь Джакомо не плакал, взамен в нем самом очнулись чувства гораздо более страшнее и мстительней: он побледнел сильнее обычного, его глаза сжались в опасном выражении, и он то и дело кривил рот, почти скрипя зубами, ведь сейчас перед ним лежал почти что ребенок, пятнадцатилетний юноша, которому впору носить в себе не звание мужчины или юноши, а всего лишь чьего-то сына, любящего кем-то сына. Просто сына, так думал он. Разумеется, он понимал жестокость всей этой ситуации, поскольку она уж слишком повторяла ту, что и семь лет назад, злой рок сопутствовал эсперу, и она теряла, теряла, теряла… Но они умирали в осознании, что их любят, поэтому даже такая смерть полностью оправдала всё искупление Фила, которые он сумел принести в последний момент, когда бежал, по сути упав, будучи подхваченным, а на деле же наконец-то попав в свой заветный мир, в свою утопию. Его искреннее полюбили, за него мстили. Он умер счастливым… «Уму непостижимо, — в волнении думал Кай, так и не открыв глаза. — А ты вообще… человек?» …Сколько они так просидели не считал никто, но так как Джакомо был единственным, кто всё еще пребывал в ясном сознании, он первым всполошился, когда почувствовал что-то мокрое там, где сидел. Он тут же посветил фонариком и увидел лужу крови, вытекающую из глубокой раны, а Даяна словно провалилась в сон, прижав лицо к Филу и не произнося ни звука. — Эй… — было начал эспер, кода неожиданно вздрогнул. Из того самого глубокого отверстия в стене послышалась звонкая трель входящего звонка. Телефон надрывался мелодией, и громкий звук словно в купол закрыл всё пространство вокруг. — Он что, заряжен? Даяна вяло отреагировала на этот звук, но все же открыла глаза. Её бледное неподвижное лицо было похоже на белую маску смерти, и только черные круги под глазами и едва заметное подпрыгивание пальцев еще выдавало в ней живого человека. Она слабым и очень неуверенном движением просунула руку внутрь, доставая разрывающийся от уже второго звонка смартфон. Этот телефон ловил даже под землей и звонок невозможно было отследить. Только один человек, достоверно знающий всё, владел этим номером, поэтому звонку Даяна не удивилась, напротив: она зло смотрела на экран и, дыша чуть быстрее прежнего провела пальцем по экрану. Она сбила входной звонок и продолжила смотреть на экран. Через минуту на нём высветилось сообщение.

…

Тебе приказано немедленно вернутся домой, так как ты провалила свою миссию и позволила обнаружить свою настоящую личность. Лидер в бешенстве от нас обоих. Прости, что шепнул секретариату о тебе, я думал, в тебе больше разума и силы. Агата осталась живой… Жаль мальчишку, он был довольно смазлив на лицо. Как ты рискнула использовать печати, зная об их проклятии? Через три дня твои руки начнут гнить, если ты не восстановишься в капсуле. Ты же знаешь, что я всё делаю ради тебя? Всегда любящий тебя У.

…

— Даяна… Девушка сжала пальцы, и сплющенный ею же телефон вместе с осколками ударился об землю. Она сжала его так сильно, что тот согнулся как под прессом… — Первым будет Дракон, — тихо прошептала она, скорее обращаясь к Джакомо нежели к самой себе. — Нам путь держать только в Японию, больше некуда. Парень напряг слух, включив всё свое внимание. У Даяны была проблема, связанная с памятью, она забывала некоторые события и детали и ничего не могла с этим поделать. Они просто стирались из её головы против её воли, поэтому даже прибыв в Японию она забыла почти о всех деталях, найденных ею в хранилище, из-за чего вынуждена была вскрыть Йокогамский сейф… — Почему ты так решила? — Потому что… — начал она, но подавившись сгустком крови, закашлялась и начала задыхаться. Джакомо поднял кислородную маску, ранее безуспешно применяемую на Филипе и прижал к её лицу. Она начала жадно дышать, точно сопротивляясь этой внезапно нахлынувшей на неё боли. — Потому что лишь японский фольклор обрисовывает легендами бескрылого дракона. В Китае у всех драконов есть крылья, а у японского их нет. Вдобавок эта жалкая аллегория об Инь и Ян… Я определенно видела бескрылого дракона, а если вести расчёт на равновесие в «белом и черном», то в пару дракону может быть только тигр. Но сперва мне нужно найти дракона. Он был первым, которого я увидела на рисунке. Это должен быть эспер, отмеченный знаком дракона… — Но даже если ты найдешь его, Даяна, в чем я очень не уверен, что ты сделаешь с ним? Без второго хранителя он всего лишь эспер, недостающая половина, от которой не будет выгоды… — Мне придется вскрыть его, — глухо ответила она, слегка нахмурившись. — Через него я найду второго представителя этого черно-белого дуэта, но для этого носящему драконью отметку придется одолжить мне свой разум и свою душу. Я вскрою запретный ларец его души и узнаю все, что мне нужно. Впрочем, проще всего будет поймать его, пленить или ввести в кому, дабы спокойно работать с его воспоминаниями. Проще всего будет его покалечить. Если он вступит со мной в бой, я всего лишь заставлю его попасться в мою ловушку, и пока его будет пожирать собственная способность, я спокойно подожду в сторонке. Беречь мне его незачем, мне нужно только его сердце. Я больше не стану рисковать. Я не желаю более кого-то спасать, Джакомо… — почти взвыла она, хватаясь за виски. — Да будь они все прокляты, тот выродок прав! Они так слабы, так ущербны, и так лживы. Им не ведома ни преданность, ни честь, ни чувства. Они просто не знают, к чему на самом деле стремятся их души. Я тебе клянусь, пусть Кай будет свидетелем: кого бы я не встретила следующим, пусть это будет даже сокрытая в кромешной темноте другая копия меня я не подставлюсь больше никому, я никого не стану спасать! Мне плевать, даже если это будут узники ада, друзья или влюбленные, или же человек с дырой вместо сердца, плевать! Их боль, что кричит ко мне в их воспоминаниях… отныне я глуха и слепа к молитвам их душ. И я больше никого не полюблю, и будь у меня выбор между «оставить в живых» или спасти, я непременно убью, кто бы это ни был. Довольно с меня жертвенности, мне действительно стоит забросить попытки быть… человеком. …Минутами позднее, собрав в руках свои последние эсперские силы, Даяна, скрипя зубами от боли, создала еще один, последний зеркальный коридор, по которому Кай должен был выбраться из Лондона. — Я отправлю тебя не на смрадные улицы отдаленных частей Великобритании, а на восток Парижа, на кладбище Пер-Лашез. Ты должен поклясться мне, Кай, что… уничтожишь тело Фила любой ценой, ты должен сжечь его, понимаешь? — Но почему? — откровенно удивлялся парень. — В Париже у меня остались имения и сбережения, я устрою ему достойные похороны, ты сможешь навещать его могилу! — Нет! — отчего-то сильно пугаясь, Даяна почти со слезами на глазах умоляла его не совершать этот обряд. — Ты скорее всего не поймёшь, и чисто ради твоей безопасности я не могу сказать всего, но… скажу лишь то, что в вашем мире принято считать, что «нет души — нет жизни», а в нашем с Джакомо действует другой закон: «Нет тела — нет и жизни». Ты должен сделать всё, чтобы его тело обратилось в прах, пепел, сожженные до почернения кости! Его тело не должно попасть не в те руки, понимаешь? Иначе эти руки вдохнут в него… жизнь. Кай все равно ничего не понял и просто в знак согласия кивал тяжелой от боли в висках головой. Он поднял Филипа на руки, держа его как невесту, и все еще со страхом смотрел на «плавающее» в пространстве темного стального цвета зеркало, в которое должен был войти. Он не прочь был вернутся в Париж, но вспоминая руки, что недавно вылезли из такого же зеркала, тяжело сглотнул, пока его лоб покрылся мелкой испариной. — Не волнуйся, — успокаивала его эспер, — и прости, что не могу подняться и пожать тебе руки, у меня ноги отнялись. Просто помни о моей просьбе и знай, что секретариат Ордена не станет искать тебя. Для них ты мертв, пропавший без вести, похищенный и замученный мной. Будь осторожен не умри по дороге, или же «умри», но понарошку. Меня не пытайся искать, я сама найду тебя, когда потребуется… Кай кивнул и вошел в плавающую в пространстве жижу. Он так и не решился хотя бы намеком дат ей понять, что так или иначе не пошел бы с ней, и сама Даяна, мудростью отжитых лет понимала его и не считала его чувства порождением безвольного страха. Он присоединиться к ней, но, должно быть, годами позже, когда обретет то мужество, за которое ему не будет стыдно, а сейчас, впервые ощущая себя слабее котенка Кай понимал, что ему есть чему поучится, а с этой персоной такого слабака как он ждала лишь мучительная смерть. Да и Даяна не была столь великодушна, чтобы постоянно думать о его защите, так что расстались они не говоря «Прощай», а просто сказав друг другу «До свидания», напоследок одарив мягкой улыбкой. После того как Кай исчез в проходе, Даяна мертвым грузом свалилась на землю, з-задыхаясь в приступе кровавой рвоты. Из-за повреждений началось внутренне кровотечение, и онемевшие ноги свело судорогой так, что потемнело в глазах. Джакомо, склоняясь над ней, то и дело делал ей инъекции даже не представляя, как они смогут выбраться из города теперь, когда свои последние силы эспер задействовала на то, чтобы спасти Кая…