Сияние диких роз

Это было похоже на тьму, очертаниями рук обнимающую искорку жизни…

***

Несколько недель спустя после Тауэрского инцедента, Киото Мори был человеком рассудительным. Всё, что не поддавалось логике он подводил под свои предпочтения и как победный трофей использовал в своих целях. Мори был сильным человеком, предпочитающим власть, влияние, и его слова должны были иметь неоспоримый вес, чего бы это только не касалось. Мори был воплощением человека, который полностью осознавал всю ответственность от завоёванной власти. Свет принадлежал закону, тьма же — мафии. Баланс был важен во всем. На некоторые места преступления полиция прибывала лишь спустя время, нужное для мафии время. Законы теневого мира были неоспоримым кодексом. Честь и долг ставили выше собственной жизни. Итак, встреча пяти боссов начинала свое заседание. На что же это было похоже и что собой представляло… Раз в пять лет, независимо от ситуации между кланами пять глав самых крупных синдикатов великих городов собирались в одном месте, предоставляя и обсуждая отчеты внешней и внутренней политики как теневого мира, так и внешнего лица страны. Эти встречи предназначались для поддержания негласного союза и сведению на нет возможной войны за власть между более маленькими группировками. Их объединяли, отдавали под влияние какому-то из городов и внимательно следили за их поведением. У каждого босса было не менее трёх исполнителей, в задачу которых входило поддерживать своих суверенов и иногда принимать участие в таких собраниях. Исполнители были самыми сильными и доверенными пешками, они имели право влиять на ход событий по своему усмотрению и располагали властью быть правой рукой босса. Токио, как столица, Йокогама и Кобе, как крупные портовые города много десятилетий сохраняли за собой именование «Союза Трёх», так как боссы именно этих городов поддерживали между собой не то чтобы уж такую пламенную дружбу, а просто довольно мудро делили между собой общую добычу, создавая доступные пути обмена между тремя самыми прибыльными ответвлениями в их крупном бизнесе — контрабанде, работорговле и поставке наркотиков. Было очень мудро дружить с Йокогамой и Кобе, так как это были крупнейшие портовые города со своими преимуществами как на суше, так и на море… — Во всяком убийстве есть свой вкус, — высокий и довольно худой четвертый представитель главной семьи якудза в Кобе одобрительно закивал головой. Он был очень молод, всего двадцать восемь лет, и славился тем, что был единственным из своего клана, кто ради привлечения союзников не убил ни одного из своих братьев, сделав их мелкими боссами в отдельных районах. — Скажем, когда они видят меня, видят мои светлые волосы, кольца и этот отвратительный шрам на лице, — Ватанабе приложил средний палец к нижнему веку и, потянув его, одновременно с этим высунул язык, — то сразу такие: «Бегите, бегите, это же мафия, нас всех убьют!» — мне безумно хочется упасть на землю и начать задыхаться в приступе смеха. Я для них убийца, но именно убийства их и защищают. Кто справляется с мелкими бандами, что насилуют школьниц, пока их родители трясутся в страхе? Кто следит за тем, чтобы в бордели не попадали их дочери (разумеется, если им нет хотя бы тринадцати), и кто, не досыпая ночами, отсчитывает на пошлину городу крупную сумму для помощи бедным? Что за странный народ… — Уж такой, каким мы его воспитали, — представитель Токио, господин Арихара из клана Ёсико, почтительно закивал головой. — Мне нет дела ни до шлюх, ни уж тем более к детям, но вот когда гайдзины пытаются открыть свое очередное уродливое казино или притон без нашего на то одобрения… — То их головы потом приносит вместе с приливом к моим берегам, господин Арихара, — представитель Йокогамы, Мори Огай, слабо улыбнулся. Все трое сидели за длинным прямоугольным столом в очень большой комнате, что освещалась лишь свисающими с высокого потолка люстрами из дорогого стекла и свечами в канделябрах. Сзади них прямо на стене был большой экран, а входом в комнату служили высокие деревянные двери с прекрасным, ручной работы орнаментом. Что сказать, хозяева ночи любили и благоговели перед роскошью… — Как вам тема прошедшего собрания? — Ватанабе грубо хлопнул в ладоши и принялся диктовать написанное на его бумагах. — Что пошлина увеличилась вдвое из-за проблем с новыми законами правительства, но ведь именно мы ввозим значительную часть товаров и оплачиваем условленные налоги, а они продают и все деньги гребут в свой карман! Где здесь справедливость, господа? Я еще не видел, чтобы купленную шлюху уводили прямо из моих рук и торговали ею где-то за пределами моей видимости. — Власть — довольно хрупкий цветок, — заметил Мори, сжав ладони и растопырив пальцы, — и невероятно опасный. Дашь слабину в одном месте, и не заметишь, как кто-то отрывает кусок уже в другом. Нам нужно быть бдительней, особенно если это касается нелегалов. Слышал, они тайно проникают в страну, особенно эсперы. Наше сокровенное государство мне больше всего любимо тем, что мы отчасти закрыты от внешнего мира, и если бы не влияние Америки, то возможно были бы закрыты всегда. Я чувствую себя в большей безопасности если мне не приходится иметь дело с беглыми эсперами, ведь за ними охотится специальный отдел, а попасться на их уловки так не хочется. — Почему бы их просто не использовать, мистер Мори? — Арихара внимательно посмотрел на него, на что Огай снова улыбнулся, правда веселее чем раньше. — Потому что иностранцы делятся на два типа: те, кто подчиняется и предает, и те, кто сопротивляется и которых мы вынуждены истреблять. Вдобавок, кто станет верить гайдзину, даже если он одаренный? В нашей стране и без того хватает людей, остальной мусор можно списать на потребительские расходы… Они долго обсуждали эту ситуацию с беглыми эсперами. За последний год количество прибывших в Японию из Европы и России увеличилось настолько, что складывалось впечатление, что люди чего-то боятся и от чего-то убегают. Япония не особо интересовалась ситуацией в других странах, но такой наплыв одаренных смутил не только мафию, что принимала или уничтожала их, но и правительство. Стали ходить слухи о намеренном отлове таких эсперов, причем не самими японцами, а теми, кто за ними сюда приезжал, то есть наёмными иностранными убийцами. Вот это уже была настоящая проблема, ведь одаренные с других стран были достаточно умны, чтобы попытаться утвердить хотя бы в одной части страны свою власть. — К слову, о Европе, — Арихара пошкрябал ногтем щеку, после чего в задумчивости провел пальцами по подбородку. — Вы ничего не слышали о том инциденте с беглыми эсперами в Англии? Разведка доложила информацию о том, что Альянс сейчас находится почти в стадии войны. Кто-то убивал и похищал их эсперов почти целый год, а они так и не вышли на убийцу. Бытует мнение, что кто-то создает армию из таких наемников… — Что за чушь? — Ватанабе тяжело откинулся назад и заложил ладони за затылок. — Как они их тогда усмиряли, этих эсперов? И даже если речь идет об армии, то какова цель такого задума? — Европа всегда боялась войны, — Арихара нахмурился и заметно занервничал, — и сам Альянс очень силен, и очень жесток. — Не об Агате ли речь? — улыбнулся Ватанабе, щёлкнув языком. — Ах, какая женщина, господа, ангел! Каждый раз, когда читал о ней в хрониках, никак не мог удержатся от желания хотя бы раз подать ей руку, чтобы помочь встать. Это же истинная леди Англии, а какая у неё сила, загляденье! Иметь такую женщину как спутницу жизни было бы очень недурно. Среди женщин-эсперов вообще мало действительно талантливых или хотя бы умных, для женщин вообще-то не должно быть другой задачи кроме как раздвигать ноги. Ты согласен, Мори-сан? Огай выпучил глаза и замахал ладонями. Все трое дружественно засмеялись, залившись довольным смехом. — Ах, как же я невежественен, — вытирая слезы, сквозь смех выдавил из себя четвертый глава. — Наш прекрасный доктор имеет свои вкусы. Как, кстати, ваша девочка? И, не дождавшись ответа, тут же быстро заговорил: — А вот я люблю постарше, ну знаете, чтобы почти мне в матери годилась. Боже, какие же они мудрые в свои годы, как приятно слушать их мелодичный «мамочкин» голос, а как они прекрасно разбираются в политике! Вы можете поверить, что во время разговора с отцом я допустил оплошность и склонился в приветствии меньше требуемого, так моя спутница так огрела меня рукой по загривку, что я чуть не помер там же, а достопочтенный отец залился таким громким смехом, что чуть не задохнулся! Ах, какая женщина, господа, бесстрашная и прекрасная, какая женщина… Так как они оставались после основных собраний, то часто могли позволить себе насладится пока еще мирным обществом друг друга, поделится опытом и преодоленными проблемами, возможно даже заявить о прошении на какие-то услуги. Враждуя за стенами здания их общего сбора, сейчас, вне системы, они были похожи на трех хищных зверей, пришедших к одному водопою, и пока они утоляли жажду могли хоть немного расслабится, ведь существовало известное правило: никто не имел права проливать кровь во время таких вот собраний. Кланы боялись, что, собираясь вместе, кто-то может что-то учудить, поэтому каждый босс брал с собой почти всю свиту исполнителей, а в массовку брались только эсперы. Одно такое собрание вмещало в себя почти армию присутствующих, и больше половины людей были эсперами. Никто бы даже не пикнул в сторону бунта, не то что начать его… В какой-то момент Мори склонил голову и повернул суженный взгляд за пределы стола. Ему показалось, что в комнате, где помимо свеч и люстр больше не было никакого освещения, в том темном углу показалось какое-то движение. Внутри не было ни сквозняка, ни кондиционеров, двери были плотно закрыты, но… пламя свеч едва заметно двигалось из стороны в сторону, из-за чего отброшенные светом тени двигались на стенах комнаты. Это было странным. — Что-то не так? — Ватанабе посмотрел на Огая, потом проследил куда падал его взгляд и замолчал. Прямо за боссом Токио, где находились стена, на которой висел огромный экран, змеей двигалась тень, причем двигалась медленно, порываясь достать до потолка. За ней подвижным хвостом копошились более короткие тени, но тем не менее факт был фактом — тени, отброшенные светом, падающим не предметы, двигались по всем стенам, уплотняя себя и затемняя их. — Это еще что за фокусы?! Ватанабе подорвался и было хотел нажать на тревожную кнопку на своем браслете, когда все тени, словно зачувствовав его движение, начали дергаться и бросились на все свечи. Те погасли, источником света остались только люстры. Мори довольно хладнокровно смотрел на все это представление, кажется что-то понимая. Он молчаливым движением остановил босса Токио от того же движения, в котором застыл пораженный Ватанабе, и привстал. Он смотрел в дальний угол стола, куда направились все тени. А потом случилось то, чего только двое из троицы никак не могли ожидать… В комнату снаружи было попасть нельзя, ведь за дверьми была охрана и эсперы, и внутри комнаты не было иного входа, кроме единственной двери, что закрывалась только изнутри. Тени, сплотившись в самом углу стола, выбросили вперед на его поверхность черную теневую дорожку, и образовавшееся кольцо отслоило от себя уже какую-то витиеватую материю, похожую на черные вспышки на солнце. Из неё, из этого черного пространства показался силуэт человека в черном пальто почти до самых колен. Когда кольцо распалось, он сделал шаг, идя по поверхности стола, и медленно пошел вперед. Стук его обуви соответствовал пропущенным ударам сердца увиденных им людей. Он остановился ровно в четырех шагах от начала стола, где сидели боссы, и, приложив палец к губам, улыбнулся. Мори увидел спадающие на его плечи черные волосы и руки в таких же черных перчатках. Вот теперь он немного недоумевал, но, определённо, что-то об этих тенях он знал… — Киото такой унылый в это время года, — подняв одно из стоящих стульев с высокой спинкой и поставив его на стол человек-тень сел на него, перекинув ногу на ногу. — Ну, как насчет приветствий? Ватанабе и Арихара тут же вытащили свои пистолеты, направив их на человека, который в недоумении смотрел на всю троицу. Когда его взгляд остановился на Мори, тот расслаблено сел, постукивая указательным пальцем по столу. — Пожалуйста, опустите оружие, — медленно процедил он, и добавил: — Этот человек не любит убивать, когда никто не видит, так что не доставляйте ему ненужный стресс, а вашим коллегам — лишние трупы… — Верно, — подтвердила тень, хлопнув в ладоши. — Какой смысл рубить головы, если этого никто не увидит. Прошу вас, господа, завтра будем воевать, а сегодня я пришел к вам как посланник и… друг, должно быть. Во всяком случае не враг, не сегодня. — Какой еще посланник? — грубо спроси Ватанабе, направляя на него оружие. — Да я тебе третий глаз пробью, урод. Кто ты такой? Он снова перекинул ногу на ногу и даже немного замахал ею в воздухе. — Моё имя… — как бы в задумчивости, проговорил он, — Ха, как же меня зовут?.. Постукивая пальцем в перчатке по своему подбородку, человек задрал голову вверх и внезапно всполошился. — Вы же знаете меня! — Знаем тебя? Что за вздор?! — босс Токио, кажется, действительно боялся. Он не понимал, почему Мори так спокоен и подозревал, что это какой-то очередной хитросплетённый план убийства глав кланов. — Ну как же иначе? — улыбнулся брюнет. — Ведь уже десять лет как меня, невинного и праведного, подозревают в полном истреблении довольно известного японского клана, с теперь уже мертвым главой, которого звали… эм, сейчас, как там его… — Арата Хисаиши, — низким голосом продолжил за него Мори, сузив глаза. Боссы с других городов тоже застыли в неком недоверии к его словам. А брюнет тем временем весело расхохотавшись ходил ходуном на своем стуле, держась руками за живот. Его черные волосы, потревоженные этими внезапными подергиваниями, то кончиками касались груди, то, когда он вздергивал голову, закрывали его лицо… — Не может быть… — первым придя в себя, босс Токио исказил свое лицо в мучительном выражении. — У-Уильям Грел? Прозванный Красным дьяволом и Лордом крови русский наемный убийца, что десять лет назад проникнув на территорию тогда охраняемого японского дома, как до сих пор считалось, был виновным в убийстве более чем тридцати людей, включая детей и тогдашнего главу Токио — Арату Хисаиши, из клана Хисаиши, чьи корни тянутся вплоть до Фукуоки, где он и был основан более чем четыре столетия назад. Четвертый и самый младший сын известной женщины по имени Айно, которая была первым представителем своего вида, что после смерти мужа заняла его пост и правила довольно долго, пока не передала власть своему младшему сыну, единственному выжившему из всех её детей. Сам же Арата первые пять лет исправно выполнял свой долг, после чего неожиданно передал (как тогда оговаривалось, на время) свои полномочия одному из представителей семьи и ушел в окраины Токио, углубившись где-то в лесах, где через два года у него родился его законный сын, наследник его власти. Тогда он снова вернулся к правлению, и снова на пять лет, снова ушел, но уже чтобы не вернутся. Он был жестоко убит вместе со своей женой и своим сыном, которому было всего восемь лет. Была убита и многочисленная прислуга, и охрана, а сам дом был подожжен, часть которого была спалена дотла. Кто-то спустя несколько лет внес деньги и отреставрировал здание, но кем был заказчик осталось загадкой. Весь клан Хисаиши, самый древний и самый могущественный, был уничтожен, а когда Токийская мафия стала разбираться в этом деле, то выяснилось, что Арата имел связи с наемными эсперами из других стран, у одного из которых что-то, как оговаривалось, украл, за что и расплатился жизнью. До сих пор вспоминая тот случай, вся Токийская преступная элита не могла взять в толк, как такого сильного эспера, мудрого руководителя и просто опасного человека как Арата могли так легко уничтожить. Токио впервые за четыре столетия остался без своего мафиозного лорда из древа самой почитаемой семьи на всем побережье. К власти был приставлен человек из отходящей ветви, коим до сих пор и является Арихара. Уилл же улыбался, и почти сиял от нескрыого веселья. Он выглядел иначе, чем его запомнил тот же Мори: больше не было красных волос, при нем не было косы, а сам он даже как-то помолодел, что ли… На вид он был моложе своего предполагаемого возраста. — Самый большой секрет всея государства, — встав и почтительно поклонившись, Грел поднял взгляд на троицу и прошептал: — Арату убил не я, для этого у меня тогда еще не было сил. Это правда, что спустя годы я действительно в уже известном вам виде посетил и Йокогаму, и Токио, прижав к стенке вашего довольно милого ученика, Мори, — Уилл сверкнул на него глазами и улыбнулся. — Как там Дазай? Уже отошел от того несчастного случая? Признаюсь, тот мальчик был таким милым и прелестным, что я загорелся желанием немедленно забрать его с собой, ведь он был таким беззащитным, таким ранимым… У меня есть кое-кто, кто от всего своего милосердного и страдальческого сердца мог бы утешить его. Я бы с удовольствием сплотил эти два болезненные одиночества, но ведь мальчик то в итоге от меня ускользнул, а я чуть не лишился мужества, когда мне прострелили… ну, это не столь важно, всё моё до сих пор при мне. Это был самый опасный и наиболее презираемый преступник из всех, который не скрывал свою личность и о котором были наслышаны все. О его садизме и бесчеловечности ходили такие легенды, что своими делами он затмевал даже вошедшего в историю господина де Сада. Уильям, Уилл, Жнец… Он олицетворял собой трупный яд, быстро и резко проникающий в здоровое тело, он был самой опасной вошью в вечно перетягиваемом одеяле преступной среды, и он редко когда не бахвалился своими достижениями. Доподлинно не было известно, к какой преступной семье он принадлежал, у него был свой отряд Стервятников, и много людей полагали, что это и была его семья, но… такие люди, как Уильям, могли и хотели подчинятся только тем, кто имел достаточно силы и влияния, чтобы крепко держать цепь и спускать её, когда животные были слишком голодны… Мори скрипнул зубами, и резко встал. — Чем докажешь, что в ту ночь это был не ты? — громко и грубо спросил он, добавив: — И почему разговор начинаешь именно с этого?! Ты понимаешь, что своей нынешней выходкой приближаешь минуту своей смерти?! — Понимаю, поэтому пародируя вам прокричу в ответ: да чтобы вы меня не убили! — замахав руками и сжавшись, прошептал Грел. — Мне было приказано играть роль Жнеца, но я не тот Жнец которого вы ищете. Посмотрите на меня, разве мой вид соответствует… Богу Смерти, с которым высокопочтенный Арата имел неосторожность заключить сделку, заплатив собственной жизнью за наглость украсть «нечто» у самой смерти… Приглядитесь же! Это был весомый аргумент. Известный во всех уголках мира клан Смерти действительно подчинялся человеку, именовавшему себя Жнецом. Абсолютно все, кто имел счастье выжить в схватке с ним, или же быть свидетелем, утверждали, что у него были белые волосы, зеленые глаза, и что самое приметное — коса, которую он призывал одним лишь движением руки. А вот Грел… Мори сомневался. Он много лет был уверен, что Бог Смерти и есть Уильям, потому что считал, что тогдашнее его появление и похищение Дазая связано с тем, что Уилл знает тот единственный секрет, который так сильно оберегал Арата. Но Огай ошибался. Грел не знал ровным счетом ничего. Однако выгодней всего было казаться именно таким… — Ты же управлял тем оружием, косой, — процедил Мори, хрустнув пальцами, — и ты… — То, что мне эту косу действительно дали в вооружение — да, не спорю, но вот моих сил, малость, было бы маловато, чтобы управлять ею. К тому же, в Японии я был, чтобы кое-что проверить и играть отведённую мне роль. Я не Жнец, хотя это прозвище слишком ко мне прицепилось, и не Бог Смерти, к слову, последнему сейчас я не служу, потому что меня временно лишили всех привилегий и объявили на меня охоту из-за… хе-хе, интересно стало? Вы замолчали даже… все трое. Это действительно было так. Все три главы своих кланов сели на свои места и внимали словам этого странного пугающего человека, что сидел на стуле, поставленным на поверхность стола, словно возвышаясь над ними всеми. Но Мори чувствовал, что он лжет, и лжет с такой нескрываемой улыбкой на весьма тонких, но таких красивых губах, что от всего его вида становилось не по себе. Он высвободился в воздухе словно яд, покрывший собой всё. Уильям был довольно высоким, худым, но с крепким телосложением, и видна была кошачья гибкость во всем его существе. У него были длинные черные волосы, но они не спадали прямыми прядями, а чуть вились и торчали вверх, как это обычно происходит от пара, и были обрезаны так, что каждая прядь имела свою длину, из-за чего его прическа напоминала шипастые ветви. Помимо пальто на нём были кожаные штаны, что сильно обтягивали его ноги, и очень странного покроя не то пиджак, с закрывающим шею воротом, не то что-то иное, но швы были кривые, во всем его виде было какое-то искривление, словно он был отражением в треснувшем зеркале. Красные глаза с суженными зрачками смотрели с осторожностью, а поджавшиеся веки выдавали небывалую хитрость и насмешку. Уголки губ приподнимались всё в той же издевательской ухмылке, и пока главы оценивали его, он тоже присматривался к ним, подперев ладонью подбородок. Плюс ко всему в этом освещении его кожа казалась пепельной, что придавало ему вид мертвеца, особенно когда он, не двигаясь ни одним мускулом тела, шевелил только белками глаз. Первым решился задать вопрос глава Токио. — Так ты просишь убежища? — Да, — подтвердил Грел, мотнув головой. В этот момент он состроил до того умный вид, что почти стер всё предыдущее впечатление о себе. Он, на удивление, отвечал серьезно, значит это был тот вопрос, которого он ждал. — И защиты? — Нет-нет, это уже излишки вашей доброты, — склонив голову, Уилл прижал ладонь к щеке и улыбнулся. — Разумеется, мне будет чем заплатить, самым ценным, пожалуй. Из всех троих напрягся только Мори. Он все еще не понимал к чему тот ведет и боялся, что болтливый язык этого странного шута выдаст что-то, за что кому-то придётся очень дорого заплатить. Знал ли Грел тайну Араты или не знал, Огай уже не спешил обмыслить, но вот тот факт, что скорее всего Уильям действительно непричастен к убийству клана Хисаиши пугал его больше всего. Если так, то это значило, что настоящий Бог Смерти, настоящий Жнец может вернутся, если узнает что то, за чем он приходил десять с лишним лет назад, и ради чего положил свою голову Арата… Страшно было вообразить к каким последствия его возвращение могло привести. Японский преступный мир славился тем, что не имел сильных связей с иностранными государствами, они даже с Китаем враждовали, а Корею так вообще ненавидели. Они были закрыты со всех сторон, в свое время отказались от участия в Альянсе и не принимали участия ни в одной войне, не отдавали свои ресурсы ни Америке, ни Европе. Япония была сильна в своей изоляции, вот почему множество государств так сильно хотело прибрать её к своим рукам. — Так ты не настоящий Жнец? — Мори пристально смотрел тому в глаза, и Уильям даже как-то с явной спесью вздернул подбородок и… подмигнул ему. По телу Огая пробежал легкий холодок. Уилл смотрел на него взглядом гораздо более красноречивым, чем его слова, и этот взгляд как бы говорил: «Мори, во что ты пытаешься играть? Я знаю всё, и я улыбаюсь, потому что ты смешон…» И Огай боялся, действительно боялся. Он достоверно не знал причастен ли Уильям к смерти Араты или нет, но пугало не это. Он дал о себе знать не в ту роковую ночь, а годы спустя, когда почему-то заинтересовался Дазаем. Мог ли он знать тогда, кто он на самом деле, и если да, то в какие игры он намерен играть и чего хочет? Мори терялся в догадках… — Хох, — выдохнул тот, снова взмахнув ладонью, — я просто тело, которое появляется там, где скажут, и которое сделает то, что нужно. Настоящего Жнеца увидишь очень редко, и я как бы… О, я понял! Я ходячая реклама нашей дружной семьи, добро пожаловать и приходите еще! — Грел! — Я сейчас начну свой рассказ с события, о котором вы, возможно, слышали, — голос Грела, на удивление, зазвучал настолько тихо, что Мори даже отвел глаза на мгновение. Лицо поддельного Жнеца было суровым, если не сказать беспристрастным. — Совсем недавно, вот буквально несколько недель назад в Лондоне произошел переворот, что привел к смерти одного из исполнителей и сокрушению отряда рыцарей под руководством самой Агаты Кристи. Ко всему этому привёл человек, которого я очень сильно люблю, которому желаю счастья, добра, и… которого по доброте душевной хочу вам продать. Начнем торг? — Какой еще человек? — Арихара нахмурился, пожав губы. — Эспер… — Погоди… — брови четвертого представителя Кобе поползи вверх. — Ты говоришь о том самом зачинщике за которым сейчас охотится вся Европа? Печально знаменитый эспер, которому удалось прорваться в секреты Тауэра и выйти оттуда живым? — Однако слухи быстро расходятся… Да, о нем и речь! — весело подтвердил Грел, снова захлопав в ладоши. — Какой же вы умный, мой господин. — Но это же невероятно! — громко воскликнул Ватанабе. — Еще как вероятно, — понизив голос, ухмыльнулся Грел, — я даже позволю себе сказать больше, ведь человек, о котором мы сейчас говорим, в мировой преступной среде известен, как… Пересмешник, тень самой смерти, в данный момент поднявший на уши всю Европу. Голос Ватанабе сорвался в приступе сильного кашля. Босс Токио выпучил газа, а Мори… он просто не двигался, и только подрагивающие кончики пальцев выдавали его волнение и замешательство. Пересмешник был самым знаменитым и самым противоречивым преступником во всей Европе. Он то убивал семьи эсперов, то захватывал набитые битком фуры перевозящие детей и освобождал их, то чуть не поджег Париж, завербовав под свое начало тогдашних лидеров. Но что самое поразительное, никто не знал, как он выглядит, потому что никого не оставляли в живых, а случайные свидетели не могли точно описать то, что видели, в таком страшном потрясении они были. Бойни, что вел Пересмешник, были пострашнее самой кровавой фантазии, он буквально плавал в крови, ходил среди тел и всегда сражался мечом. И он вел очень жестокие бои, после которых даже трупов не оставалось. Очень редко, правда, находили отрубленные головы или другие части тела, но в основном тела исчезали, и никто не знал, что случалось с пленниками. Пересмешник не был чьим-то конкретным наемником, он брался только за ту работу, которая ему нравилось. Так считали, ведь, ни к какому клану он принадлежал, имеется в виду из известных, но и кому на самом деле служил было неизвестно, но Пересмешника, как могущественного эспера и бойца желали заполучить под своё начало все, поскольку, да, ни одна семья не подтвердила наличие в своих рядах такого человека. В том числе и японское подполье, наслышанное о похождениях этого варвара. Он им нравился, вернее его стиль, и долго они считали, что сумеют выловить его, но… никто даже не знал, как он выглядит, за кем же тогда охотится?.. Мори тоже знал об этом эспере. Еще до убийства прошлого главы Йокогамского преступного мира он собирал под свое начало одаренных убийц, уже был наслышан о таком эспере как Пересмешник. Хроники твердили, что он владел самой редкой из всех способностей — психоделическими навыками полного физического и психического подчинения людей, влияние на них с помощью гипноза и убеждением боли, в этом была философия самого Пересмешника, он причинял немыслимую боль, и, как говорили, был полностью безумен… — Не может быть, — искорки сомнения тлели во взгляде Огая. — Пересмешник, насколько известно, работает один, и еще не было человека, который мог бы подтвердить знакомство с ним. — Да кто стал бы о таком болтать? — улыбнулся Грел. — Им ведь дороги их жизни, а вот Пересмешнику на свою плевать. Он могущественный, сильный и, должно быть, бессмертный… Боже, ну и глупость же ляпнул, простите меня. Мне так стыдно, что сейчас снова начну петь о земле обетованной… И, сложив руки в покорном жесте, встал со стула, сделав шаг вперед. — Это вам он известен как Пересмешник, а в моих кругах… простите, в моей семье этот человек значится под другим прозвищем, и он… то есть она такое забавное существо, такое соблазнительное… Я сейчас скажу то, за что вполне могу умереть. Так как я взаправду принадлежу побочной ветви Жнецов, являясь поддельным смертником и владею несколькими способностями… — Несколькими? — переспросил Мори. — Это как? — А-а, — довольно интимно протянул Уильям, — вот эту часть истории я бы не опускал в самый конец. Прошу вас, смотрите внимательно, ибо второй раз я отказываюсь это повторять. Никто сначала не понял, о чем он говорил, ровно до того момента, когда, расстегнув последние пуговицы на пальто, и поддев средние на своем внутреннем одеянии, Грел не скрючился пополам, и его правая рука, с которой он снял перчатку не хрустнула, после чего пальцы в буквальном смысле прямо на глазах высохли словно у мертвеца, а ногти удлинились. Сама рука сразу же стала черной, покрывшись какими-то чернилами, а пальцы обрели заострённые концы, и больше стали похожи на когти хищных птиц. Грел с глухим полурыком всадил этот кошмар себе в грудь, после чего отрыгнув немного крови не выпрямился и стал медленно тянуть руку назад. В его ладони сияло нечто напоминающее подвижную сферу с каким-то густым наполнением внутри. Было видно, что ему очень больно, и он так тяжело дышал, и он рисковал, да хотя бы тем, что полностью стал беззащитным. В один момент он воспроизвел то, о чем ни Мори, ни даже почтенного возраста Арихара не то что знать не знали, а вообще знать не могли. То, что Грел держал в руках, было наследием времени, кровавым отпечатком на странице веков… — Это ядро было создано штучно, и вмещает в себе часть сил самого Жнеца, — глухо начал Грел, и по его лицу видно было, что он испытывает немалую боль. Но эффекта ради он несколько секунд постоял с закрытыми глазами, после чего уже с нормальным лицом продолжил: — Я был убит более тридцати лет назад, и истинное ядро моей настоящей способности угасло вместе с моей жизнью. Жнец вернул моему телу силы, поместив в меня это ядро, и с тех пор я торжествующей тенью служу ему, выполняя его прихоти, служа этому огромному древу к которому, кстати, изначально и принадлежал, просто не по главной ветви. Скажем, наш предок был эспером. Допустим по законной линии у него было четверо дочерей, и ни одного сына, род был на грани вымирания, но тут появились два незаконнорожденных мальчика, которые и спасли главную ветвь семьи, а дочери же, выйдя замуж и расплодившись нарожали много детей, и их дети тоже разродились. Вот к их побочной ветви я и принадлежу, нечистокровный выродок из низшего ранга… То, что у меня в руках — довольно хорошая подделка, если ставить его на одну чашу весов с настоящим сердцем всех эсперов. Это — ядро силы, сущности, которую одаренные носят в своих телах. После моей смерти моё собственное ядро угасло очень быстро, и лишь благодаря тому, что Бог Смерти не слил с моего тела кровь, у меня остались зачатки моей прежней силы. В своей прошлой жизни я манипулировал своим телом на физическом уровне, и был способен воссоздать любое лицо, которое видел… — Но какое отношение ты имеешь к Пересмешнику? И, в самом деле, что это такое что ты вынул из своей груди? — слегка сконфужено спроси Арихара, с опаской глядя на сияющую сферу. Она была так прекрасна, что он засмотрелся на это чудо жизни, не сводя с него широко распахнутых глаз. Уильям же, понимая, что его не услышали, лишь недовольно цокнул языком. — Позвольте мне закончить, — хитрая улыбка растянула бледные губы. — То, что вы сейчас видите, является слиянием души и способности эспера. Оно одно целое, поэтому если извлечь такое ядро, то эспер, даже не будучи особо раненым, умрет. Это ядро и есть сердце всей способности, без него эспер все равно что человек без легких, или печени. Это второе сердце в теле эспера, и первое в большинстве своем проигрывает этому сияющему сгустку прекрасной энергии. Я был первым кому посчастливилось испытать это на себе, на мне ставили опыты после которых я утратил реакцию к боли, утратил чувство голода и чувство страха. Исходя из ошибок на мне, эту «операцию» совершенствовали, дабы в будущем пересаживать другим эсперам дополнительные ядра, для увеличения их силы. Вторым человеком после меня стал… точнее стала моя сводная по главной ветви сестра, которую в моей семье называют Королевой самоубийц, она же всемирно известный Пересмешник и тот самый человек, что выбрался из глубин Тауэра живым, и в данный момент преследуется всей Европой. И еще… она уже здесь, на острове. Добро пожаловать домой, что ли! До встречи на земле обетованной! Арихара дернулся назад и чуть не упал, Ватанабе перекосило, а Мори… — Пересмешник — женщина? — слабо спросил босс Йокогамы, почувствовав, как вспотели ладони. — Как такое… — Это реальность, господа, — погрузив ядро обратно, Грел заметно успокоился и снова сел на стул. — Я скажу так: этот полон самоотверженности кусок живой плоти всегда был мне поперек горла, помимо меня она тоже является носителем дополнительного ядра, но звание сильнейшей она носит по другой причине. Вы знаете, как в клане Смерти передается власть? Попрошу вспомнить моё недавнее упоминание о двух незаконнорожденных сыновьях. Со времен нашего предка этот клан ходил под знаменем смерти, но родовая фамилия была другая, подсказывать не буду, но наш предок был тем самым человеком, что отрубил голову последней французской королеве. Так вот… Сыночки-то согрешили в чем-то, и их папаша предал пыткам старшего, после чего тот, непонятно как выжив, на пару со своим братом убил родного отца, расчленил и сжег дотла. Он перенял на себя его силу, его наследие и с тех пор все будущие наследники рода были обречены взять на свою душу грех отцеубийства. Вот тут о «сестренке» и пойдет речь… Я ненавижу её, потому что в свете тогдашних событий я решился принимать на свое тело новые операции ради того, чтобы облегчить возможное отторжение и последствия, и это всё ради неё. Её силы… их природа хоть и могущественна, но не совершенна, поэтому её возможно победить. Но для этого вам понадобится либо армия отъявленных самоубийц, ибо бросать ей вызов — чистое безумие, либо же потребуется эспер способный блокировать другого одарённого, но даже так будет трудно, потому что её физические способности, в которых она преуспела за счет манипуляций над собственным телом путем нескончаемых игр в жизнь и смерть... Конечно, среди наших все еще бытует мнение, что, возможно, среди одаренных есть такой эспер, который дополняет её собственную способность, и если ей пересадить его ядро — она станет всем, абсолютным могуществом, даже сильнее Бога Смерти, и вот тогда… её невозможно будет победить. Я не могу этого допустить, так что периодично отслеживаю всех, с кем она имеет более тесные контакты… К слову, у меня есть и личный мотив, почему я хочу, чтобы она больше никогда не возвратилась в Европу, мне тогда и дышать легче станет, знаете ли. Она… должна была стать моей женой, и подарить мне, вернее семейному древу, детей. Когда Грел добрался до этой части его всего перекосило настолько, что он заскрипел зубами, а его глаза выпучились, застыв взглядом на одной точке. — Все из-за того, что она, женщина, является старшим наследником основной семьи, но ведь чистокровность рода подтверждают только мужчины, это по мужской линии идет, а она женщина, и так получилось, что я, как допустимый родственник крови должен был стать её мужем. Она знала об этом, и я этого желал, но ровно до того момента, пока я не убил её возлюбленного с которым она испортила себя и которому отдала свою чистоту. А ведь уже тогда она принадлежала мне по праву, я имел на неё эти права, но по доброте душевной решил подождать её взросления. Зря… Я убил того мальчишку, выставив всё так, что это сделали другие дети лаборатории, и что это был приказ главы нашего семейства. В ту же ночь она вырезала всех детей, что были подопытными крысами, а еще через два года я подставил под её удар старшего наследника семьи Карамазовых, чтобы боль от утраты и вины удвоила её силу, и убил не рожденного щенка её напарника, после чего она уже сама пришла ко мне, узнав, какую роль на самом деле ей отводят. То жалкий прихвостень Джакомо всё еще думает, что тот её поступок был совершен для него, но это не так… Грел посмотрел на свои ладони, и, опустив левую к своему животу, с недовольным рыком продолжил: — Прямо перед моим глазами она взяла короткий, но острый нож, и всадила себе в живот, глубоко, и прочертила линию. Я думал у неё кишки наружу выплывут, а на деле случилось другое. Она прямо мне в лицо выдавила из себя, уже перекосившись от боли, что лучше сдохнет, чем разделит со мной ложе, и уж тем более понесет от меня детей. Мерзкая девка, она до сих пор хранит верность тому щенку, которого так сильно любила и продолжает любить… В Лондоне я ей о себе напомнил, хорошо напомнил. Из-за наших отношений я методично вырезаю всех тех, к кому она проявляет любовь или благосклонность, так, для профилактики, чтобы она понимала и мою боль, как нереализованного мужа и отца. Однако лидер меня любит, и постепенно моё ядро стало вместилищем и сил того паренька, и самого Жнеца, и часть способностей Карамазова тоже во мне… Но даже так она сильнее меня, увы. Поэтому я не могу допустить, чтобы она нашла подлинную половину своей силы и соединила свое существо с носителем. Но… даже если они встретятся, и не дай бог войдут в противостояние, может случится так, что мне и вмешиваться не придется, они просто поубивают друг друга. Ах, это вступление немного затянулось. Так условим оплату моего проживания в стране. Я довольно много рассказал, примите это в счет. «Жнец» улыбался, но улыбка эта была чем-то средним между легким помешательством и скрытой грустью. С каким лицом он говорил, что убивал всех, кого она любила, и убивал намеренно, выслеживал её связи, сражался с ней самой, имея честь возвращаться без обеих рук и с пронзенной грудной клеткой, а потом ему эти руки пришивали обратно. Он был покрыт швами вдоль и в поперёк, как и сам Пересмешник, он причинял ей боль, чтобы взаимодействовать с ней на ментальном уровне. Он в душе своей воспевал как любовь, так и ненависть к ней. О чем может мечтать мертвец, имея за любовь того, кто точно так же ненавидит его, но добить, увы, не сможет. И Уильям, ведомый собственным эгоизмом и возбуждением доводил свои пытки до совершенства, это он был тем, кто всю жизнь преследовал её. Он был той самой тенью, тенью смерти, что не отступала от своей жертвы. И сейчас, вынашивая под сердцем свою бесплодную любовь он мирно ждал, когда плоды его трудов посыпятся прямо ему в руки. «Этот парень сумасшедший, — думал Мори, слушая обо всех тех ужасах, о которых ему поведал Грел. — Значит Пересмешник — женщина, к тому же старший наследник клана Смерти. Похоже, что она дочь Жнеца…» Он, на удивление, не взял во внимание личную историю взаимоотношений этого дьявола и Пересмешника, почему-то пропустив её мимо ушей. Всё важное обычно на видном месте, и Грел не просчитался — то, о чем он говорил больше всего меркло в глазах троицы в сравнении с теми крупицами, где он рассказывал о Тауэрском инциденте и родословной Пересмешника. — Я слышал об этих операциях над усовершенствованием эсперов, — медленно проговорил Ватанабе, и Грел улыбнулся. Он понял, что их внимание приковано к тому, что в его задуме не имело никакого смысла или опасности. — Кажется французы хорошо продвинулись в этой среде. — Французы вообще ни на что не годны, — фыркнул Уильям, — они лишь частично запечатали носителя способности в обычном человеке путем переливания крови и чего-то связанного с модификацией клеток. Насколько мне известно, господин Мори Огай имеет опеку над одним из таких детей, верно? Мори нахмурился, на что Грел лишь весело подмигнул. — Если вы найдёте девчонку и сразите её, — довольно серьезно продолжил Уильям, — вы получите в свои руки такое оружие, такого убийцу, что клан, обладающий ею, станет верховным в цепочке подпольного мира Японии. — Но что ты получишь из этого? И о каких твоих дополнительных силах идет речь? Жнец покосился на них с явным недопониманием, и засмеялся так громко, как только и могла позволить еще не затянувшаяся до конца дыра в его груди. — В новом поколении хозяину предназначались четыре всадника, четыре Ангела Смерти, — Уильям оттопырил пальцы, начав считать: — Носитель тени, носитель переходных зеркал, носитель всепоглощающей души (Пересмешник), и Лазарь, то есть Воскрешенный. Я один из них, и на данный момент нас только двое и осталось: я и Пересмешник, но что отличает меня от неё, хех… моё ядро — носитель сил троих всадников. Тень, кстати, принадлежала её возлюбленному, а теперь его часть во мне, как и часть Карамазова, итого выходит четыре слияния: Жнец, Тень, Зеркало и Душа. От Души мне досталось только манипуляция сознания путем гипноза, увы… Её ядро настолько свирепо, что у меня сложилось впечатление, что это матка, пожирающая плод. Оно не для всякого эспера подлежит пересадке, слабый носитель непременно умрет, если такое случится, его в буквальном смысле будет коптить изнутри. Даже я не сумел совладать с маленькой крупицей от её силы, и находясь внутри меня эта песчинка разрушает мои клетки, благо, что я уже давно мертв и не смогу умереть от такой мелочи. Грел задумался над ранее поставленным вопросом, и поджал губы, после чего прижал ладони к щекам и с веселой улыбкой склонил голову. — Лучше уж сделать её предательницей и выступить против неё, чем сражаться бок о бок не имея права даже немного задеть, — на одном выдохе ответил он и открыл глаза. — К тому же у меня уже есть другая невеста, зачем мне порченная жена из прошлого, к тому же со столь изуродованным телом… Только лицо не тронуто, это прекрасное лицо с сияющими глазами цвета плакучих ив… Кажется, он даже немного загрустил, но было ли это игрой? Уильям, ведущий мысленный монолог, глубоко вздохнул. — Я предложил ей тело и душу, — сузив глаза, зло пробормотал он, — а она посмеялась надо мной, назвав жалким ничтожным глупцом, но я ли глупец? Она вмешалась в толпу отверженных, спуталась с мертвыми душами, даря им свою любовь, а я косил, косил эти души, истреблял всё, вплоть до костей… Кстати, что действительно является истинной брешью для неё, так это… Тут неожиданно для всех Уилл резко подорвался с места и буквально молнией двинулся прямо к Мори, присев перед ним на одно колено и, низко склонившись над его ухом, прошептал: — Если вместе свести два разбитых сердца, под весом своих грехов они распадутся на маленькие кусочки. Это ложь, что они поддержат друг друга. Сведи двух «неполноценных», и один из них, пытаясь выжить, заберет у проигравшего «саму суть», и станет «полноценным ядром». Вот как можно получить её силу. Её жалость к чужой боли делает её слабой, а любовь превращает её тело в распахнутые врата для мученика. Представь ей человека с уничтоженным прошлым, впору её собственному, и в её защите появится брешь. Ему и делать ничего не нужно будет, просто вызвать к себе достаточно жалости. Пересмешник обязательно обнаружит себя, тебе останется просто… свести их, дать им встретить друг друга. Но тебе нужно выбрать жертву, мало того, что заранее обрекая его на самые страшные муки, мы ведь говорим о человеке со способностью вырывать чужую боль наружу через память и чувство вины… но еще и быть готовым к тому, что, если что-то пойдет не так, твой агнец… заплатит за свой промах собственной жизнью. Рискнешь ли ты чьей-то душой, чтобы заполучить в руки монстра, который обеспечит тебе самую нерушимую и могущественную власть в мире, а, Мори-сан?.. Мы — боги, подвешенные на нити собственных страстей. Нам неведомо подлинное горе, потому что мы оно и есть…

***

Не может быть, чтобы это все кончилось только жизнью…

Дабы не нарушать своё инкогнито, на любое подобное собрание прежде чем войти внутрь все пять глав обычно надевали на свои лица разнообразные маски. Они надевали их прежде чем выйти из машины, когда их автомобили парковались перед нужным зданием, и пока за ними не закрывалась дверь кабинета, не снимали её. Никто не должен был видеть лица, но у этой традиции была и более практичная причина. Иногда, все же очень редко, но бывало так, что босс не мог в назначенный день или время явится на встречу, а пропускать столь важное заседание было грубостью и личной большой ошибкой, поэтому чтобы шествующая за своими главарями свита ни о чем не подозревала, под маской мог скрываться замещающий босса исполнитель или другое доверенное лицо. Мори неизменно уже много лет носил маску чумного доктора, и несмотря на её простоту в сравнении с традиционными масками демонов, которые зачастую носили остальные главы, именно маска Огая пугала больше всех, ведь всем своим видом она демонтировала превосходство над болезненными проявлениями смерти в этом мире. Когда этот человек в пугающей взоры маске выходил вместе с остальными из кабинета, высокий, чаще всего одетый во всё черное, перед ним расступались так стремительно, что сам Огай порой незаметно улыбался такому животному страху со стороны отпетых убийц из других городов. Однако его лицо ту же омрачалось недовольством, как только он видел стоящего дальше всех остальных исполнителя, который молча подпирал стену, развалившись на полу. В этот раз в вызывающем поведении Дазая было что-то новенькое: он сидел, с безразличным видом просматривая на своем планшете какой-то сериал и, широко открывая рот, не спеша зевал. Мори, бесшумно подойдя к нему возвысился над его фигурой, отчего на Осаму упала тень, и он поднял свои глаза, безразлично всматриваясь в черные глазницы маски. — Всё уже закончилось? — медленно поднимаясь и передавая планшет кому-то из охраны спросил Дазай. Его немного удивило, что Мори с минуту молча смотрел на него, после чего не говоря ни слова повернулся и зашагал к выходу. Осаму скептично поднял бровь и хмыкнул, не понимая, чем босс опять недоволен. На такие собрания Мори брал его лет с четырнадцати, вот только тогда Осаму был не один, и напарником тогда служил ему не Чуя. Это был агрессивно настроенный против других конкурентов на бедующую должность исполнителя Ми-чан, чей потенциал во многом превосходил тогда еще плавающего, словно жижа, Дазая, но Осаму превосходил последнего в планировании и тактиках, а Ми-чан — в коварстве и хитрости. Именно у него Дазай научился той безнравственности и даже сказать подлости, отчего его ловушки, которые он подстраивал заказным чиновникам или же попросту врагам поражали своим изысканным психологическим варварством. Без влияния Чуи он бы и человеком не стал, во всех смыслах этого слова, оставшись бездушной слепой куклой, а без присутствия в его жизни Ми-чана не научился бы разделять слепую ярость с тогда еще плохо взращенным в себе благоразумием, он бы просто не научился вылезать из пропасти крайностей, если бы Ми-чан не показал ему, как без зазрений совести и сердечных мук можно было спокойно убивать и забывать об этом очень быстро. Так что послужной список Дазая с периода от четырнадцати до шестнадцати лет был окрашен кровью гораздо ярче, чем его поздние заслуги, а всё потому, что он вовремя понял, в какую бездну его завлекала абсолютная аморальность Ми-чана. Тот проиграл ему в битве на пост исполнителя только потому, что Дазай, обратно отвоёванный Чуей, заимел поддержку Коё, не без помощи Накахары, разумеется, и та лично понесла прошение к Мори Огаю, чтобы Ми-чан не занял пост исполнителя. К слову, тогда достойных приемников и не было, так что Одзаки пришлось выбирать более лучший вариант из худшего расклада. Ми-чан был очень умен, очень хитер и очень искусен, настоящий коварный демон, но он был до того жесток и временами нестабилен, что вгонял в дрожь, а порой его поступки не иначе как отвратительными назвать было нельзя. Коё сделала свой выбор в пользу Дазая, потому что того еще можно было изменить и иметь хоть какую-то надежду на просветление в этой черной бездне кошмара… Когда Ми-чан узнал, кого Мори выбрал своим приемником… Впрочем, тот черный эпизод из своей памяти пытались стереть почти все, а Ми-чан с доброй руки Осаму был запечатан в психлечебнице, после чего последний спустя два года наконец-то занял свой пост исполнителя, став самым молодым «боссом» за всю историю мафии… Но сейчас, шествуя за своим сувереном покачивающейся тенью, Дазай не мог взять в толк, почему тот ничего не говорит. Да, Осаму жутко не любил эти встречи, потому что его возвращения порой приходилось ждать до двенадцати часов, и здание нельзя было покидать, и отойти в другие комнаты, кроме туалета, было запрещено, он должен был все время оставаться у двери, как сторожевой пес. В этом году собрание закончилось быстро, и двое из пяти боссов, разъехавшись по своим резиденциям, получили в спину прожигающий взгляд Йокогамского исполнителя, который понимал, что Кобе, Токио и Йокогама снова устроили свое «чаепитие», и оно может продолжится до утра. Однако в одиннадцать часов вечера двери распахнули, Мори наконец-то вышел, и Дазай был счастлив покинуть резиденцию собрания. Но даже он почувствовал, что босс покидает собрание в тяжелом раздумье и довольно скверном расположении духа. А всё потому, что молчал, не произнес ни слова, даже когда они вышли из здания. — В чем дело? — когда они вышли и направились к машинам, Мори сел в свой бронированным автомобиль, а Дазай, который не успев догнать его, почти добежав до закрывающейся дверцы столкнулся с непонятным ему запретом. — Почему я не могу сесть в эту машину? — Господин приказал вам ехать в другом автомобиле. — Это еще почему? — недоумевал Дазай. Обычно после таких собраний он и Мори, умостившись на заднем сидении, обсуждали новости и просматривали отчеты. — С ним Коё-сама, он желал поговорить с ней наедине. Простите, Дазай-сан, но это приказ босса, мне жаль. Недовольно поджав губы, Дазай с сердитым лицом подошел к одной из трех машин, и грубо попросив водителя выйти сам сел за руль, в намерении уехать совсем в другую сторону. Раз Мори не счел его присутствие нужным, что невероятно ранило гордость мафиози, то и сам Осаму не посчитает важным сопроводить его маленький кортеж до аэропорта. Он вернется в Йокогаму следующей ночью, а сейчас, лихо повернув машину, он направился в один из известных районов Киото, причем не к проституткам в Симабару, как обычно, а в район гейш, Гион, чтобы в их компании кутить и напиваться до самого утра. Он любил этих разукрашенных тяжелым макияжем женщин, и любил подведенные красным веки красавиц, что будут обхаживать его столько, сколько он сам пожелает. Мори же, через тонированное стекло наблюдая за вспышками гнева его исполнителя, то и дело сужал веки, прижимая большой палец к подбородку. — Мори, что с тобой? — сидевшая напротив него Коё тоже посмотрела на недовольные лица охраны, на которых согнал свое зло исполнитель. — Нечасто в твоем присутствии увидишь такого раскрепощённого Осаму, обычно он не снимает с лица свое выражение безразличия. Но сегодня он, кажется, действительно не в духе… — Он с юности не любил эти собрания, я его понимаю. Просидеть в коридоре в полном одиночестве почти двенадцать часов может свести его с ума, но, да, ты права. Сегодня он и правда недоволен, и даже когда смотрел на меня не мог не хмурится. Я же ничего ему не сделал, но кажется его душа что-то заподозрила, вот он и подчинился эмоциям. — Что-то заподозрила? — чуть склонив на бок голову, спросила Коё, после чего уже громче добавила: — И сними уже наконец эту маску, ты ужасен, Мори! Лучше скажи, собрание принесло тебе что-то новенькое? Что насчет договора об тех мерзких гайдзинах, как города будут делить власть за обладание иностранными эсперами? Это у всех на уме с тех пор, как поток эмигрантов с России и Европы увеличился почти вдвое… Мори хмыкнул и потянулся к маске. Он аккуратно поддел её изнутри, развязывая узелки, и, взяв её двумя пальцами, медленно убрал от лица. — Есть хорошие вести, сестрица Коё, — сказал он, и Одзаки непонятно почему почувствовала, как по спине прошёл легкий холодок. Взгляд Мори почти что сверкал, а блуждающая на его губах улыбка была полна таинственной решимости. — Я тут такое узнал, от чего и волосы встанут дыбом. Скажи мне, дорогая, что тебе известно о Пересмешнике?

***

Он не был бы собой, если бы находясь в столице гейш не думал бы об Окия, домах гейш. Очень давно, когда он был маленьким, лет эдак в шесть его отец как-то позвал на весенний праздник танцовщиц из столицы. Завороженный увиденным он весь вечер молчал, зрелище поразило и опустошило его. Когда на землю упали сумерки, и вокруг дома зажглись бамбуковые фонарики, а в воздухе чувствовался запах сладостей, он, еще тогда совсем малыш, впервые увидел их, гейш, что играли на сямисэне и танцевали с расписанными золотыми нитями из черного шелка веерами. Их белые, словно мраморные лица сияли в тусклом освещении свеч как луна, что пробивается лучами сквозь чистое стекло и отражает свой свет в чаше с водой. Их тяжелые прекрасные одеяния прятали от глаз всё, вплоть до изгибов тела, видимыми оставались разве что ступни в белых носочках и, очень немного, когда они по собственному желанию слегка отодвигали рукава, запястья, что тоже были белыми, как снег. Отец говорил ему, что некоторые из прекрасных созданий так белят свою кожу, что им приходится рисовать себе поверх белил голубенькие прожилочки, имитирующие кровеносные сосуды. Разумеется, это было для лучшего эффекта, когда они приоткрывали вид на свои запястья. Мужчины сходили с ума от обнаженного участка кожи, но гейш никогда нельзя было трогать, никогда… Бывало, что они сами позволяли к себе прикоснутся, и тогда еще маленький мальчик, что завороженно следил за их танцами увидел самую прекрасную женщину на свете. Она была облачена, как и хозяин дома, в черное кимоно, но это были не слои традиционной одежды, а скорее нижний и верхний халат. Она была в греческой маске богини охоты Дианы, и её волосы были распущены до поясницы. Черные, идеально прямые, которые могли бы тебя задушить, если бы оплелись вокруг горла… Она танцевала с красными веерами с изображением драконов, танцевала под игру сямисэна, и двигалась так легко и воздушно, словно лесная лань. Арата этот танец знал, ведь эти движения были наследием великой танцовщицы Айседоры Дункан, связывающей свое искусство с древнегреческими танцами, которые в Японии по большей части воспринимались бы пошло и неуместно, ведь знаменитая Дункан в первые годы своей карьеры была подвержена цензуре за немыслимый еще на то время наряд, что включал в себя лишь легкую ткань, хитон, почти прозрачную и невыносимо легкую. Под ней было только тело, ничего больше… Здесь же, позволяя полам расходится вплоть до середины бедра, японская «гейша», нарушившая всем своим видом закоренелые традиции вносила в лёгкость и страсть в неповоротливость тяжелых одеяний, от которых отказалась, как отказалась и от причёски, и от украшений. С ней была лишь она сама и взгляды присутствующих. Однако никто не смел прервать её выступление, ведь в большом зале, позволив себе легкую, очень расслабленную улыбку на неё смотрел хозяин Токио и молчал. Никто не смел прервать выступление, более того — даже комнату покинуть не имел права, это было бы грубейшим признаком неуважения. Плюс ко всему, наследник, а тогда уже глава Токийской мафии проявлял немыслимое благородство, приглашая высокопоставленных лиц в свой загородный дом, куда даже приближенным семьи вход был заказан. Однако это не защитило танцовщицу от осуждающих взглядов и очень приглушенного перешептывания. «Вы это видели, видели? Какая пошлость… — прижимая ладони к губам, шептались жены приглашенных преступных лиц. А другие сразу же отвечали: — Говорят, что эта женщина — любовница господина, и что даже госпожа дома, его жена, не может найти управу на эту мерзавку. Более того, высокопоставленная мать господина Араты не смогла содействовать её изгнанию. Господин держит эту женщину при себе, но это первый раз, когда она так дерзко и немыслимо появляется перед его окружением. Бедная госпожа дома, она даже не явилась на праздник, откупившись тем, что больна. Знаем мы эту болезнь, знаем. Наверняка она, спрятавшись в своих покоях, рвет в клочья шелковые платки и терзается, скрывая свои слёзы…» Арата наверняка знал об этим шёпоте, быть может даже слуги, часто подходившие к нему, докладывали о всех возмутительных подозрениях со стороны гостей. Эти быстрые тени, молчаливо снующие среди притихнувших лиц прислуживали им, выполняя мелкие поручения, и уж точно обо всем знали. Но люди боялись шептаться и при них, ведь хорошо было известно, что даже среди низших слуг в доме повелителя Токио не было слабых или загнанных людей. Они все были бывшими наемниками и первоклассными убийцами. Арата очень берег свой покой, как и своих близких, поэтому даже в качестве обычной прислуги в его доме могли находится только те, кто хорошо знал цену человеческой жизни, и её истреблению. Когда женщина закончила танцевать она медленно присела в поклоне и склонила голову. Её глаза смотрели в пол. Никто не двигался, никто не аплодировал. Все затаили дыхание, словно ждали чего-то, и когда Арата, все так же улыбаясь встал со своего места, медленными шагами подойдя к импровизированной сцене, женщина, не дожидаясь, когда он заговорит, села на колени и простерлась ниц даже не так, это делают гейши, а очень сильно прижалась к полу, как это обычно делают слуги, и, согнув локти и прижав друг к другу пальцы (форма рук теперь напоминала полуромб) не двигаясь ждала, когда её попросят поднять голову. Но Арата не просил, и даже не приказывал: он легким движением руки коснулся её волос на затылке, затем скользнул чуть ниже, касаясь самых краев маски в нижней части лица и приподнял её лицо. Он некоторое время, не мигая, смотрел в прорези для глаз, после чего потянул за удерживающие маску ленты и снял её. В свете свеч показались подведенные у самых уголков красным глаза, и такие же красные губы. Чернее, чем сама ночь, волосы под собственным весом скользнули вниз, до того покоившись за плечами. Они упали ей на грудь, потому что она не поднимала головы, хоть уже не так низко, но все же склонив её. Решившись открыть глаза, она увидела всё ту же улыбку, что подбадривала её весь танец. И женщина в медленном движении мягко приподняла уголки губ, хотя больше всего улыбалась глазами, что сверкали словно темный хрусталь. Она была так красива, такая таинственная и неповторимая, что складывалось впечатление, будто это не человек, а ёкай, принявший облик прекрасной женщины. То, как сияли в полумраке её глаза, как она, поднимаясь, своей волей или чужими ожиданиями чуть опускала ресницы так, что упавшая на нижние веки тень делала её взгляд до того соблазнительным, что большая половина гостей нервно сглотнула, на лбах некоторых выступили капельки пота. Её кожа не была напудрена, она сама по себе обладала аристократичной бледностью, и черты лица были столь искусными, словно жизнь ей дал не человек, а её саму, как неприкосновенную богиню, выточил какой-то уж очень мудреный скульптор, один из которых говорил, что и в камень можно вдохнуть жизнь, а из глыбы льда или мрамора сделать ангела. Но никто из гостей не знал, что на самом деле сделало её такой прекрасной. Это была любовь, что сразу же дала свои плоды, такие же прекрасные, но бессовестным образом сокрытые во тьме… Она чувствовала на себе взгляды мужчин, но только одному взгляду она ответила, ответила глазами, ответила сердцем. И это был уже не хозяин дома, это был даже не мужчина. Еще не мужчина, всего лишь бутон, ожидающий момента своего раскрытия… — Браво, — взяв её руку в свою и помогая ей подняться, Арата чуть подтолкнул её вперед, и абсолютно все в тот же момент захлопали в ладоши. — Вы были прекрасны, как и ваше искусство. Мальчик, что завороженно смотрел на все это, почему-то находил между ними обеими какую-то тайну. В её легких непринуждённых движениях было столько загадочности, столько скрытого очарования… Но когда танцовщица стрельнула в его сторону своим сверкающим взглядом, он смутился и почти сразу же убежал, до того лишь выглядывая из-за ближайшего угла. Он вспотел, ему стало трудно дышать, и он бежал в самую дальнюю часть дома, туда, где его никто не мог найти. Он не мог вернутся в зал, он и до этого не смел там находится. Он мог только смотреть, прячась ото всех в тени… Выбежав на улицу и став под легко развивающимися ветвями сакуры, он со слезами на глазах смотрел на цветы, чувствуя, как на лицо ему падают лепестки. Его простая темно-синяя юката, казалось, сдавливала ему тело. Он во всем своем существе чувствовал что-то убогое, отверженное, непринятое людьми, которых он знал. Он ведь даже не мог войти в зал, а вместе с остальными слугами вынужден был наблюдать в щели за праздником тех, кто был признан, и кто обладал законной привилегией сидеть на татами, пить сакэ, подаваемое прекрасными гейшами и говорить обо всем свободно и не смущаясь. А он?.. Он ничего не мог, не мог даже подступится… — Ё-чан, — услышав за спиной тихий голос, мальчик обернулся и почти сразу же повалился назад. Перед ним, сияя в свете показавшейся луны и бамбуковых фонариков стояла та самая танцовщица. Её волосы развевались легким ветром, словно вуалью закрывая часть её лица. — Тебе понравился мой танец? Я знаю, ты смотрел… Твои глаза я узнаю в любой толпе. Оба неожиданно для себя, что стало для него неким откровением и еще большим стыдом почувствовал, как из глаз льются слезы. Эта богиня, что кошачьими шагами подкравшись к нему ввела его в смуту, сейчас говорила с ним так, словно он был единственным человеком во всем мире. — Я… — чувствуя, как соленые ручейки ползут по щекам, голос Обы сорвался и он начал всхлипывать, не находя в себе силы связать воедино несколько слов. — Я… благодарен. — Эти невежды из Токио, — присев рядом с ним на одно колено и всматриваясь в его глаза, танцовщица чуть дрожащей рукой коснулась его щеки. Ладонь сразу же прожгло от соленой влаги, так она это почувствовала. — Я танцевала не для них, я танцевала для хозяина дома и… для тебя, милый Ё-чан. Я счастлива, что твои глаза наблюдали за мной… — Моё сердце чуть не вырвалось из груди, — слабо прошептал он, не мигая уставившись в её темные глаза. Уголки нижних и верхних век были подведены красным, напоминая по форме уголки лепестков сакуры, а губы… кажется, они были такими алыми, потому что их искусали, а не помада была тому причиной. — Я застыл, пораженный увиденным, и до самого конца не смог сойти с места. Эти гейши были прекрасны, но вы… вы затмили их всех. Спасибо… Женщина молчала, всем своим существом впитывая этот лишенный уверенности голос, что изрекал ей свои тайны. Она рискнула приблизить слугу к себе, рискнула его обнять, хотя её руки дрожали, но объятия были такими теплыми и такими чувственными, что ей тоже захотелось плакать, но не столько из-за того, что это делал он, ведь у неё не было права никак иначе проявить свою любовь, кроме как подстеречь его там, где никто не видел и облачить их пересекшиеся пути этими минутами сладости и соли. Он плохо знал её, потому что вплоть до самой её смерти видел лишь мимолетом и только тогда, когда она сама позволяла себя увидеть, ведь эта женщина, эта обнявшая и поцеловавшая его всего несколько раз за свою жизнь женщина была той, которую тогда еще Оба Ёдзо, а позднее ставший Осаму искал всю жизнь, искал в каждой спутнице своей нелегкой судьбы, в каждом лице, в каждом взгляде, в каждой близости… Ведь сейчас, обнимая худого и, кажется, продрогшего до костей мальчика, поминутно страшась, чтобы их не увидели вместе, танцовщица упрямо сжимала зубы, закусывая нижнюю губу до крови, дабы голос не сорвался, дабы не выдал тайну. Она была той, кого Дазай искал всю свою жизнь, и которую старался найти в каждой своей женщине, ведь она была той, что подарила ему жизнь… Ветер, играючи, развевал её длинные волосы, и Ёдзо тонул в них, тонул в их нежности, тонул в их запахе. Мягкая ткань кимоно, казалось, окутала его всего, и больше всего он хотел в тот момент быть закутанным в эту нежность по самый подбородок, спрятаться в этих запахах, растворится в этой тишине. Он и не знал, что в чем-то в этом мире может быть столько околдовывающего очарования, что помимо того мира, в котором ты дышал, можно было найти еще один, в человеке, и спрятаться в его глубины как в самую глубокую пещеру, где ни солнце, ни луна тебя не найдут, где будет лишь глухая пустота, немая тишина и влага, выступающая на коже, капельками пота стекающая по дрожащему телу. Где-то за спиной нашел свой путь маленький земной рудник с тонкой струёй холодной воды и создал озеро, гладь которого покрываясь маленькими волнами, и свет от воды отражался на стены, водные тени извивались на их поверхности. Так тихо, и так хорошо. Просто бы лежать на теплой сухой земле, рядом бьет желанный источник. До того, как родится, он был душой, захваченной в плен вот таким вот местом, и он спал, видя прекрасные сны. Но однажды рудник перестал быть со скалы, а стены, окружающие его, покрылись тьмой. Больше в это место он не возвращался никогда, только сегодня, снова захваченный в подобный плен он почувствовал, как же хорошо иметь свое место в этом мире, но тяжело, если это место зависит даже не от обстоятельств, а всего-навсего от другого человека. Это было тяжело, и измучившись в таких же тяжёлых раздумьях он позволил себе закрыть глаза, наслаждаясь теплом обнимающих его рук… В Ханамати, квартале гейш, располагалось несколько очень дорогих чайных домов, реконструированных и восстановленных в том виде, в котором они были еще двести лет назад. Прекрасные женщины с белыми лицами и в дорогих кимоно прислуживали мужчинам, поддерживали их беседу, играли в незамысловатые игры на ловкость, где проигравший должен был осушить чашку с сакэ. Ночью он был похож на квартал красных фонарей по большей части из-за освещения и проходящих мимо только мужчин, но быть с гейшей — довольно недешёвое удовольствие, доступное лишь сильным и влиятельными мира сего, проще говоря тем, у кого были деньги… Он никогда не сдерживал себя. Его всегда развлекали три или четыре гейши, он мог начать танцевать вместе с ними, приставать к другим гостям, буянить, а когда кружил с очередной танцовщицей слишком сильно, то не удерживался и падал на пол, заливаясь громким, не всегда понятным для всех смехом. Разумеется, допившись до такого непотребства он понимал, что его выволокут аккуратно, не начиная драться, поскольку он заплатил, беда ли, что просто напился… На него накидывали пальто, под руки выводили из дома и сопровождали в соседний квартал, где для такого как он были услуги, соответствующие его внезапно проявившимся желаниям. Вопреки тому, что он мог заплатить за просто провести время в компании этих прекрасных женщин-гейш, он не мог купить с ними уединение, и не потому, что так было не принято, всё всегда решала сама гейша, а потому, что никто из гордых красавиц не хотел делать это с ним. Да, его юность, может, и привлекала, но будучи женщинами они чувствовали, что этот клиент может доставить проблем. Они пропускали его всю его сущность под своей кожей, изучая и приглядываясь. Он не вызывал у них доверия, и они понимали, внутренне не озвучивая понимали, что этот человек не такой как все, а значит и ожидать от него чего-то из хорошо ими выученного в плане поведения мужчин не придется. И его уводили в другой дом… Тот предоставлял услуги более дешевые, но гораздо ценнее. Там уже не разрисованные под маску смерти девушки продавали и свое общество, и свою любовь. Они были очень молоды, очень красивые и всегда улыбались. Дазай даже в пьяном помутнении вяло шевелил языком, требуя, чтобы к нему приставили женщину только с длинными черными волосами, и не совсем важно, будет ли она достаточно красива. Он, порой оставаясь с ними наедине, сам рисовал им губы и подводил глаза. Но это когда был трезв и просто молчаливо проводил с ними время до утра, пока они обхаживали его тело, а сейчас же… он был очень, очень пьян, и от того сильнее всего подведенный к забвению. Его тело слушалось только его желаний, сознание спало и не всегда реагировало. Доступные гейши, так будем называть этих женщин, хорошо это понимали и по-своему могли таким клиентом воспользоваться. Чтобы научить младших учениц искусству любви они могли еще сильнее напоить клиента, и, утащив его в самую отдаленную и недоступную комнату, откуда не услышишь даже крика, делали всё то, что как наследие для них оставили на сюнга, эротических гравюрах, распространённых еще со средневековой Японии. Это был настоящий сексуальный фетишизм, и мужчина, который попадал (во всех смыслах) в сети к этим жрицам любви, особенно пьяный и не соображавший мужчина, попавший в этот ад должен был быть благодарен хотя бы за то, что находился в полностью невменяемом состоянии и не видел того, что с ним делали. А делали многое… Есть такая картина, кратко именуемая «Сном», где художник изобразил женщину, совокупляющуюся с огромным осьминогом. Эта картина стала прародительницей одного жанра в уже современном искусстве (тентакли), но сами проститутки, оскорбившись содержанием насилия той картины, нарисовали свою версию, где главным лицом был юноша, и теперь в каждом подобном доме, в любом квартале красных фонарей была своя тайная комната, и эта картина была заглавным лицом, почти как портрет президента в доме уважающего себя чиновника. Они издевались над мужчинами, понимая, что в низу у них, как и у женщин, тоже есть два принимающих отверстия, и именно с такими клиентами они учили младших учениц тому самому садизму, требуемых другими клиентами фетишей, насилия и доминированию. Женщины были ужасными существами не потому, что в проявлении насилия внутренне подражали прижавших их к земле мужчин, а потому, что находили в этом свое наслаждение… Дазай о таком знал еще с детства. Знал, потому что и сам стал жертвой воплощенных в реальность домогательств. Он же был никем, рангом чуть выше слуги, просто мальчиком, который бесцельно бродил по отцовскому дому, в ожидании мгновения, когда тот позовёт его, или когда он хотя бы увидит его. В раннем детстве он и правда был, как бы это сказать, не самым красивым ребенком, он часто болел, и его кожа на лице вспухала, покрывалась сыпью, до четырех лет он был полноват, но после того как начал болеть, стал болезненно худым. Где-то к семи годам он стал посимпатичней, его лицо постепенно сглаживало признаки болезней, с каждым днем он становился симпатичней… и это заметили, на его несчастье. Молодые девушки, прислуживающие в доме, совсем еще девочки (некоторым не было и шестнадцати) молча утащили его в какую-то каморку, а он, будучи тихим и лишенным буйства даже не вскрикнул, даже не дернулся. И он не реагировал даже тогда, когда его раздели, он лишь в конце понял, что за весь тот кошмарный час его лицо не дрогнуло, а глаза плакали, он все время плакал. Лицо же оставалось неподвижным, как и руки, которые держали, как и ноги, которые раздвинули. Чуть позднее этих девушек обнаружили мертвыми, зарезанными и почти выпотрошенными, ужасно изуродованными. Кто-из слуг говорил, что видел, как женщина в красном кимоно выходя из леса держала в руках небольшой мешок, ткань которого была насквозь пропитана темно-бордовым цветом, из дна которого капали кровавые сгустки. Этот мешок предназначался хозяину дома, который почему-то не стал проводить расследование, вместо этого приказав высечь и выбросить всю оставшуюся прислугу, а мертвые тела девушек зашить в мешки и выбросить в море. В ту ночь, когда дом был настолько пустым, что даже тихие шаги становились будоражащим душу эхо, мальчик слышал, как надрывался от жестокого крика голос госпожи дома, и как дрожали стены и пол от тяжелых ударов об их поверхность. Мальчик, не долго думая, выбежал на улицу к той самой сакуре и вжался в дерево спиной, быстро уснув, и сразу же свернулся калачиком, инстинктивно подползая к корням, как бы залегая на их дно словно спал в колыбели. Он не знал, что по другую сторону дерева его подпирала другая спина, а засохшая на руках кровь сдиралась длинными ногтями. Он не знал, что когда руки стали достаточно чисты его подняли, перед этим накинув на дрожащее тельце красное кимоно, пока женщина оставалась в черного цвета нижнем халате, и унесли не в его комнату, нет, а в комнату хозяина дома, уложив мальчика в его постели, укрыв его одеялом. Это был единственный раз, когда они спали вместе, а с рассветом она ушла, оставив после себя лишь обжигающее тепло и не слишком заметный запах крови. Когда она выходила из комнаты, госпожа дома как раз была у раздвижных дверей. Женщина замерла в ужасе, когда увидела танцовщицу (по имени её не называли, это было запрещено госпожой) что молча прошла мимо неё, напоследок стрельнув на неё своим взглядом, что прожигал своей тьмой саму ночь. Но всё же, помня наставления Араты она не соблазнилась выплюнуть хоть какие-то оскорбления, а улыбнулась победной улыбкой, молча кинув взгляд через плечо, где в хозяйской кровати спал мальчик. Даже госпожа не всегда могла свободно посетить эту комнату, и увидев эту картину её лицо побледнело, а на глазах невольно выступили слёзы… …Быть может это как-то по-своему повлияло на Дазая, но то, что такое же тепло он пытался найти в чем-то еще, неоспоримо. Но вместе с этим теплом он искал и характерные запахи, что въелись ему в память еще с глубоко детства, и он нашел их, в девственницах, но это, разумеется, была редкость. То пережитое в детстве унижение не повлияло на него таким образом, чтобы он уж совсем обходил женщин стороной, но страшился их он по другой причине. Он мог спать с ними, мог некоторое время жить с ними, мог даже заботится и пытаться любить, но… он боялся их сущностей, он боялся их заботы, он боялся их постоянного присутствия в своих делах, или когда они пытались войти в его сердце. Но так получилось, что он жил в этом мире, в мире женщин, и они научили его своей любви, а вот своей собственной он никогда и не знал, потому что никто, никто не был достаточно хитер, умел или же милосерден настолько, чтобы ему самому открыть его же сердце хотя бы так, чтобы он понимал, чего на самом деле хочет, поэтому отдаваясь любви с ними он внутренне тоже был женщиной, он ублажал их своим очарованием и их привычками. Он не был собой, он не знал, как он может любить, поэтому любил так, как обучили его тому женщины, и заимел себе в душу то самое женское существо, которого всегда боялся. Теперь он вздрагивал и перед собой, поскольку видел отбрасываемую этой женской сущностью тень. Прямо как маленький крабик, что выползая на берег в полную луну видит свою тень и убегает от неё, убегает, а она догоняет, и он боится, боится, боится, и еще быстрее убегает, пока наконец не умирает от истощения. Любовь Дазая была ни чем иным как слабой женщиной, что в бессилии своем искала утешения в себе подобных. Но сегодня он, придя к ним, повел себя до того странно, что и сам не понял, почему так поступил… Ему приготовили довольно милую, даже сказать хрупкую девушку с очень добродушным и понимающим лицом, она была мила и послушна, хотя её тело бы лишено округлых форм, и была она довольно плоской и худой. — Тебя что, плохо кормили? — даже сквозь пьяную пелену в глазах, Осаму и то увидел какой она была хрупкой и маленькой. — Ты хочешь есть?.. Она, видя, насколько он пьян, не говорила и позволяла его рукам лазить везде, где он только мог достать. Как Дазай был благодарен, что она не в платье, не в каких-либо штанах или рубашке, а в простом халате, который раскрывал этот бутон, стоило лишь потянуть за плохо закрепленный пояс. Он бы и сам надел что-то подобное, если бы только его ослабевшие руки могли снять с себя одежду. Но ему помогли, и он был благодарен. А потом случилось что-то, чего он от себя не ожидал и не мог ожидать, поскольку был пьян и его эмоции были притуплены. Он начал свои действия с того, что почувствовал в грудной клетке боль и, быстро-быстро задышав схватил её за запястья, схватил сильно, не понимая, откуда эта сила. Его глаза впились в её грудь, он нашел её неудовлетворяющей, за что довольно болезненно покусал её, якобы таким способом показывая свое недовольство. А потом он в буквальном смысле напал на неё, не отнимая от побледневшего лица свой помутненный взгляд… Единственной частью тела, которая заслужила его ласку, были рассыпавшиеся на футоне черные волосы, и цвета констатировали так, что Дазай подумал, будто они лежали в снегу, и он стал брать эти длинные волосы руками, складывая их в более плотные пряди и закинул себе на плечи, перебрасывая каждую часть через плечо, пока на его шее не образовался крест из пересекающихся прядей. Он чувствовал, как греет его этот ошейник, как он мягко скользит по его коже. Он нюхал их, брал кончики в рот, лизал и целовал, пока под ним пока еще тихо, но уже болезненно хныкали. Он не стал ждать, пока она возбудиться и просто вошел в неё, довольно грубо и сам почувствовал боль, поскольку там внизу было очень сухо. Они оба зашипели, и оба от боли… Очень часто женщины из этих кварталов, следуя бывшим традициям не пользовались никакими дополнительными средствами, и на радость лишенных удовольствия «посмотреть» мужчин долго и очень медленно увлажняли себя тем, что, положив пальцы в рот слюнявили их, потом же опускали ниже, и так до тех пор, пока влагалище не начало бы хлюпать, что возбуждало клиентов еще больше, и, собственно, они больше платили и увеличивали время «свиданий». — Ты чувствуешь… — в накатывающем на него бреду, шептал он. — Чувствуешь меня, чувствуешь?.. Ты обхватываешь меня так сильно, что вот-вот откусишь мне член, как тот демон из старой легенды, что поселился во влагалище женщины, и никто не мог с ней спать… Вы, женщины, все вы обладаете своим демоном, что рвет в клочья наши души. Почему ты такая красивая?.. Для него это было странное, лишенное логики ощущение. В его жизни не было такого благородного чувства как любовь, что воплощалась бы в конкретном человеке. Когда речь шла об предпочтениях, о возможных фетишах на какую-то конкретную часть тела — да, но в одном человеке это не сливалось никогда. Невозможно было так любить, чтобы в чем-то одном пересекалось всё, что можно было и чего нельзя было желать. Такая любовь предполагала, как он думал, полное подчинение, полное отрешение от мира. Он нервами под кожей чувствовал, как его касаются пальцы, как гладят его, хотя на деле ничего такого не было. Он чувствовал запахи, которые сам хотел испытать, но и их не было. Во время близости он часто воображал себе что-то, и сейчас оно снова накрывало его. Он беспрестанно целовал её волосы, и, право, будь он еще более невменяем, то может быть решился сделать с этими волосами что-то еще, и обмотать их не только вокруг горла… Из-за того каких женщин он чаще всего выбирал, могло сложится впечатление его скрытого намерения на запрятанную где-то в глубине души любовь к матери, больную любовь граничащей с инцестом. Так можно было бы подумать, а ведь как иначе: он раз за разом воплощал в своих женщинах тот самый образ из детства, и каждый раз находил его неугодным и гнался за другими, еще более похожими на неё женщинами. Но он никогда не думал о близости с ними так, чтобы на их месте представлять именно свою мать, просто… Он был лишен любви, был лишен изначально, а правду о той, что подарила ему жизнь, узнал лишь за мгновения до её смерти. Да, он по-своему лепил из этих женщин её образ, но причина была другой. Самым безопасным и самым чистым для его души местом изначально была именно материнская утроба; его мать была единственной женщиной в его жизни, кто за него мстил, кто его тайно оберегал и любил, и когда танцовщица обнимала его под сакурой, он почувствовал такое сильное моральное потрясение, что почти потерял сознание. Он в одно мгновение обрел в её объятиях всю ту безусловную любовь, которой так жестоко был лишен, и в его памяти закрепился образ даже не матери, а скорее существа, что нежно любило его, что дарило тепло, в объятиях которого он мог затеряться словно лебеденок в гнезде. Да, он искал в этих женщинах мать, но искал потому, что та была единственной, кто изначально дал ему эту безусловную любовь. Он искал женщину, которой был бы нужен так же, потому что только любовь матери являлась самой чистой для одинокой и потерянной души, только мать могла защитить так, как защищал бы сам Создатель… — Мне больно!.. — громче, чем ожидала, всхлипнула девушка, и Дазай неожиданно для себя замер, чувствуя, как входит в свою кульминацию, сначала немного, а потом, взорвавшись, не сдержался и привлек её бедра к себе так тесно, чтобы больше некуда было двигаться. — Вы настоящее чудовище… Как же мерзко ему стало после того, как все закончилось, каким неожиданно грязным он себя почувствовал, и как сильно задрожали его руки. Он поднял на неё взгляд, удивляясь, почему её лицо выглядит таким жалким, и это открытие невероятно задело его внезапно давшую о себе знать гордость. Её жалкий вид вызвал у него настолько сильные эмоции, что первые секунды он даже подумал не задушить ли это ничтожество, что распласталось под ним, а под его пристальным, немного помешанным взглядом закрыло лицо ладонями. Потом, снова, как это обычно бывало в моменты его помутнения он подумал о том, чтобы выпрыгнуть из окна, что-то сделать, что угодно, лишь бы эта тьма перестала выжигать его изнутри. Он устыдился всего своего вида, своей обнажённости, своих запахов и движений, устыдился того, как выйдя из неё чувствовал её запахи на себе, её влагу и всё то, что вышло из её тела вместе с ним. Он почти закричал, так ужасно и мерзко ему стало. Он устыдился собственного тела, желаний, которые приводили его к таким состояниям, к такой похабной и грязной близости, к этому ничтожеству, что уже собирала вещи, стараясь как можно быстрее уйти. «Какая же это любовь?.. — повалившись на бок и обнимая себя руками, Дазай, не закрывая глаза, широко распахнул их и не двигался более, согнувшись в позу эмбриона. — Это так мерзко… на меня словно вылил кучу помоев, и хуже всего, что я сам же и подставлялся. Эта близость… это ад, как я ненавижу нас обоих. Я никогда не был любим. Меня трахали — я трахал; меня не любили — а я пытался… Я ни с кем не занимался любовью… Я просто копошился в темноте, как мерзкое животное…» Он не мог вынести этих мыслей, его сердце лихорадочно стучало в висках, что-то жалило затылок, что-то обжигало легкие. Голый и ущербный он едва дополз до своей одежды, сначала вытащив порошок, но потом, немного подумав, изъял из кармана небольшой шприц с прозрачной жидкостью внутри. Он колебался, ведь он знал, что это такое, но он так хотел забвения, что готов был даже умереть или дать убить себя. Что-то жестоко призывало его потерять себя, и делало больно его душе; он же взамен решил сделать больно телу и разуму, которых считал причиной своих страданий. Он сделал себе инъекцию и почти сразу же откинулся на спину, немного высунув язык. Его зрачки расплылись на радужке, а тело сразу же онемело. Его начал утаскивать поток, растворяя сознание Осаму в своих глубинах. Тонкая вибрация коснулась его кожи, сделав очень, очень хорошо. А затем его накрыл резкий и очень глубокий сон, в котором он именно тогда, в ту осеннюю ночь впервые встретил существо, убившее и спасшее его одновременно…

***

Если мужчина хочет любви Богини — он сам должен стать Богом…

Есть негласное утверждение, что любят лишь однажды, а остаток жизни уходит на поиск похожих. Это чувствуется так, словно ты, опробовав ту самую любовь на глаз, вкус и цвет, потерял всё, из чего и создал знакомого тебе себя. Без этого вкуса, без этого цвета, без этих эмоций ты постепенно превращаешься в блуждающее ничто. Лишенное листвы дерево не возрадуется приходу весны, потому что иссохшие сгнившие корни не впитают в себя свежую влагу, не пустят её «по венам», и дерево уже не сможет жить. Оно будет одиноко возвышаться, всем своим жалким видом нагоняя лишь горечь, уныние и страх. На таком дереве однажды повесился никому не известный художник… «Свет… Я падал вверх…» В этом мире больше всего распространена критичная любовь, сошедшая с пути равновесия на путь крайностей, став эгоистичной и тупой, как старый, выброшенный в траву нож. Такая любовь в большинстве своем является плодом страха и ненависти, и все, кто одинаково ходят под солнцем и луной обречены на непрекращающееся страдание, поскольку в мире царствует именно такой порядок вещей. Солнцу не будет дела к темноте в людских сердцах, для него она не больше чем сплетённое для жертвоприношения чучело кошки, лишенное как смысла, так и самой жертвенности. Солнцу ведома лишь власть и сияние, ему одинаково все равно, кто под ним сгорит, а кто согреется. Дело изначально было в самих людях, но они тщетно продолжают взымать руки к не ведающим о них самих небесам…

Засыпай, засыпай мой друг… я поднесу цветы к могиле наших мук…

Осаму медленно открыл глаза, чувствуя, что лежит на животе, а левая сторона лица чуть онемела, прижавшись к твердой поверхности. Он бы и дальше спал, если бы его не разбудило это тихое пение, такое тихое и медленное, словно кто-то пел колыбельную.

Засыпай, засыпай мой друг… причин для боли больше нет, нам больше не солгут…

Он пошевелился, двигая пальцами, но тело почему-то было таким тяжелым, а глаза видели только белый ослепляющий свет. Он так болезненно врезался в глаза, что Дазай сразу же закрыл их руками, смотря лишь в щели между пальцами. Когда его глаза привыкли к этой боли он убрал ладони и осмотрелся. Всё это время он лежал на выложенной большими квадратами не то плитке, не то мраморе, и похоже это была крыша, потому что он видел возвышающиеся к небу купола каких-то зданий, и одно из них он узнал. Это была башня Биг-Бена, и что самое интересное, другая увиденная вышка была телебашней Гуанчжоу, которая находилась в Китае. И две этих вышки не могли находится в одном месте, так он думал, и от этих мыслей прозрел еще сильнее. Он действительно был на какой-то крыше, но над его головой было не небо, а… просто белый свет, и как серыми затертостями на белой бумаге в этом свете проглядывались неподвижные не то длинные облака, не то другая нечисть, оставляемая двигателями самолетов при полете… «Что за чертовщина? — протирая без конца слезившиеся глаза, думал Дазай. — Где это я, и кто пел? Куда делся голос?..» Колыбельную он и правда перестал слышать, упустив тот факт, что его слух не улавливает слова, но вместо слов в воздухе распространилось какое-то тихое грудное человеческое урчание, создавая звуковые волны ритмов, только уже без слов. Понемногу двигаясь на четвереньках он неожиданно для себя обнаружил, что на плитах стоят ноги, не его ноги. И почему он раньше их не увидел? Он поднял взгляд выше, впитывая глазами стройные, действительно стройные ноги, очертания которых проглядывались в черных кожаных штанах, что отсвечивали как поверхность латекса, пока наконец взгляд чуть-чуть не замедлился на крепких бедрах и окончательно не остановился на подтянутой, довольно упругой (наверное) заднице. «Какая красивая задница, — только и подумал он, видя, что её отчасти закрывают края верхней одежды, частично похожей на знакомый ему гакуран. — Это мужчина или женщина?..» (Прим. Автора: кому интересно сразу удовлетворить своё любопытство, попрошу открыть первый арт в примечаниях) Он и не понял даже кто конкретно перед ним стоит, и все его мысли в тот момент буквально прикипели к увиденному им виду, поза которого не подразумевала отлепить от неё глаза. Ноги были разведены, скажем так, чуть шире допустимого, и это дало понять ему то, что тот стоящий перед ним еще не понял, что рядом с ним кто-то есть, потому что урчание продолжалось даже тогда, когда Дазай, поднимаясь на дрожащих ногах наконец-то понял, что перед ним стоит… женщина. Её длинные темные волосы спускались ниже лопаток и были чуть волнистыми, некоторые прядки короче других. — Кто здесь? — резко двинув головой быстро спросила она, и Дазай с испугу даже отступил на шаг назад, чуть не повалившись на заднюю точку. — Напугал… Будто главный герой на сцену выполз! Отчего же ты подкрадываешься ко мне, котеночек, ступай ровнее. Небось спугнув меня и сам испугался, и упал. Давай руку, я помогу тебе встать… Осаму молчал, широко распахнутыми глазами смотря на то, как к нему медленно подходит молодая девушка, шаги которой отстукивали от мраморного пола, создавая непривычное для него эхо, настолько тихо было в этом месте. Он не сразу смог разглядеть её лицо, поскольку глаза все еще слепил свет, но когда она, присев рядом с ним, подала ему руку с красивыми светлыми пальцами, он увидел, что её глаза завязаны черной лентой, а уголки ткани пропитались чем-то, что оттеняло этот цвет. Оттенить черный на такой оттенок может только одна жидкость — кровь, но вот её лицо, точнее губы, они… улыбались, пока она, подав ему руку, ожидала, когда он возьмет её. — Чего же ты молчишь? — снова спросила она и потянулась пальцами к его лицу. — Родя, здесь тебе не нужно боятся, здесь никого кроме нас быть не может. Никто не прервет нас, никто не обидит. Прости за то, что не сдержала обещание и снова оказалась на краю гибели, но даже если всё закончится, я желала бы разделить этот конец здесь, с тобой, куда мы сбегали от боли так часто… Я ждала тебя, ты пришёл, так почему же ты молчишь?.. Беспокойные нотки слышались в её голосе, она едва ощутимо коснулась пальцами лица Дазая, который широко распахнутыми глазами смотрел на это существо, за спиной которого был один лишь ослепительный свет. Скорее всего он сам бы и не понял, что с ним, если бы пальцы, на мгновение затронув его губы, не одернулись, после чего уже две ладони с легким хлопком сомкнулись на его лице, и девушка начала ощупывать его кожу, явно через пальцы пытаясь угадать очертания его лица. То, как она приблизила к нему свое лицо, и то, как он почувствовал её теплое дыхание на своей коже слегка оглушило его, и он в легком наваждении опустил веки, намереваясь закрыть глаза. Он внутренне расслабился, размяк, и чужое тепло плавило ему виски. Он почувствовал, что вот-вот перестанет дышать, чтобы в полной мере ощутить вдохи и выдохи чужого тела… — Ты кто такой?! — отстраняясь от него она быстро поднялась и отступила на шаг назад. — Ты что здесь делаешь, как ты сюда попал?! Дазай было хотел что-то ответить, но резкая боль, пронзив его губы, не дала не то что вымолвить хоть слово, даже просто открыть рот. Он в панике коснулся своих губ руками и понял, что их насквозь переплетают нити, его губы были зашиты, он мог издавать лишь грудное мычание, но на деле лишь тяжело дышал, ощупывая себя и не понимая, что происходит. Его губы были зашиты, а рядом с ним так же тяжело дыша стояло существо с завязанными лентой глазами, которое, скорее всего было еще и слепо, и лента должна была скрывать это увечье.

На твоих плечах весь груз загубленных душ, не оставляй их в этом одиночестве…

«Красивая… — думал Дазай, смотря на чужие, лишенные увечий губы. — Хотя, действительно, как я сюда попал? Я что… умер?» С другой стороны, он так же тихо наблюдал за своей спутницей, что, кажется, не понимала, что происходит. — Кто ты такой? — уже более низким голосом повторила она и снова потянулась руками к его лицу. — И что с твоим ртом, почему ты молчишь? Подожди… почему твои губы… Движение её пальцев, не соответствуя прежнему гневу двигались так аккуратно, настолько осторожно подушечки пальцев касались этого страшного увечья на губах Дазая, что он размяк еще больше, принимая эти движения не за что иное, как за заботу, как за нежность, ласку, хотя и понимал, что ранее тот ласковый голос обращался не к нему и пел тоже не для него. Это мысль неожиданно сильно ранила его, он почувствовал себя ущербным, и ощутил тяжелый комок, подступивший к горлу. — Это место — пересечение на границе миров, эдакий купол с застывшим временем, — продолжало существо, кажется немного успокоившись, — если ты самоубийца, то как же ты сумел пробить эти стены и попасть сюда? Ты и тебе подобные должны ожидать своей участи на перекрестке чистилища. Я иногда спускаюсь туда, чтобы поговорить с умершими… Осаму не понимал, о чем она говорит. Её лицо и тело были человеческими, голос был спокойным и даже немного приглушенным, но не лишенным свойственного прекрасному очарования. «Что это за место? — было хотел спросить он, и губы снова попытались разомкнутся. Жгучая боль прожгла его рот, он даже застонал от такой непривычной ему боли…»

Ёдзо… они никогда не услышат друг друга…

Такой тихий голос в его голове, кажется, был тише, чем окружающая его тишина. Этот голос был ему знаком. Слишком.

…у одного алыми нитями бедствий были сшиты губы, а у другого — глаза. Мир от их боли содрогнулся, содрогнулся от крика слепого, которого отчаянно прижимал к себе немой…

«Старая легенда о возлюбленных, рассказанная мне когда-то отцом, — зачем-то закрыв глаза, вспоминал Осаму. — Сколько лет я не вспоминал об этой сказке, об этой бессмысленной истории, что я выбросил из своего сердца. Но тогда почему…» Неожиданная мысль пронзила его, и если бы он мог, то скорее всего улыбнулся бы. Всё вокруг выглядело таким нереальным, а эти увечья на нём такими знакомыми, что Дазай решил, что действительно… он умер, и находится в посмертном бреду души. Он посмотрел на существо, что всё еще было рядом с ним, и его глаза смеялись, причем так болезненно и нелепо, что закрыв их почувствовал, как потекли слёзы. «Я знаю, кем ты можешь быть, — думал он, так не открывая глаз. — Ты моё альтер-эго, копия меня сотканная из моих прежних воспоминаний. Я и раньше представлял тебя в своем воображении, и даже пытался найти тебя в своих снах… Жаль только, что ты не блондинка, я ведь представлял только блондинку, и твои волосы длиннее, а губы… черт, какая же ты красивая. Впервые моё помешательство обрело такую прекрасную физическую форму…» Он посчитал, что это существо ему бредится, почему и вспомнил ту старую сказку, рассказанную когда-то отцом. Всю жизнь он искал её воплощение, и любил, исходя из своих разбитых чувств. Но еще никогда он не находил настолько приближенного к истине образа. Временами он задумывался, а не было ли тогда всё иллюзией, и не приснилось ему это в ту самую роковую ночь… Действительно: искал он в связях с женщинами защиту и колыбель для себя и своей души, но, никогда и никому не признаваясь, даже Чуе, а ведь ближе у него никого не было… что всю свою жизнь он осознавал, что любил и всё еще любит только повстречавшуюся ему в лесу девочку, нимфу, как он её называл, чьи волосы поглотили лунный свет и были белыми, как лебединое оперение. А он, как маленький брошенный лебеденок стремился войти в эту чувственную сказку, и рисовал, пытался нарисовать её лицо, но на деле не мог даже вспомнить, какие у неё были глаза… — Почему твое тело приняло на себя мои увечья? — озвучив его собственный вопрос, существо нахмурилось. — Твои губы, они… сшиты нитями, плотно сшиты, не дрогнувшей рукой сшиты. Поднимись, дай мне почувствовать тебя. Ты мужчина или женщина? Коснись моего плеча один раз если ответ нет, и два раза, если ответ да. Дазай нерешительно подошел к ней и стал вблизи. Он был спокоен, от прежней паники не осталось и следа. Их все так же окружали несколько вышек и ослепительный свет растворившихся в белом небес. А небеса ли это были? В таком месте всё могло быть вверх-дном, как песочные часы… Он подумал немного, прежде чем аккуратно, насколько смог, коснулся хрупкого на вид плеча один раз и отстранился. — Все же мужчина, значит, — улыбнулась девушка, и эта улыбка настолько отличалась от прежней её злости, что Осаму даже показалось, будто она слегка насмехается над ним. — Однако же, как интересно… До сих пор купол могла пробить лишь одна душа, одна разорванная в клочья душа… Эту душу я зову любимой всем своим существом. А кто ты такой? О, понимаю… Ты определённо самоубийца, и с довольно болезненным прошлым я полагаю?.. Никто не способен пройти через эти стены, если его душа не стремится исчезнуть… Только не подумай, что я страж ваших отверженных душ, я просто то, что может двигать ментальное тело как к самой границе, так и за её пределы. И, как ты должно быть уже понял, я тоже… умираю. Осмотрись вокруг, прошу тебя. Где-то здесь должно лежать тело… Скажи мне, пожалуйста, оно действительно здесь? Осаму осмотрелся еще раз, и только на третей попытке его глазам удалось заметить какой-то свернувшийся клубок, что отчасти напоминал человеческое тело. Что было странным, у него была лишь одна рука, прижатая к самой груди. Под телом была небольшая лужа крови. Дазай коснулся плеча два раза и почувствовал, как вздрогнуло это существо. Её губы, что до сего не двигались, начали дрожать, но собрав волю в кулак она успокоилась и начала делать медленные вдохи. Воздух вкруг них почему-то начал уплотнятся, Дазай кожей почувствовал колебания, схожие со звуковыми волнами. Но музыки не было. — Может ли быть… — тихо пробормотала она, и Осаму с интересом посмотрел на неё. — Что я неосознанно, впервые взывая к холодным просторам этой одинокой Вселенной позвала на помощь, и откликнулся только… ты. Нет, невозможно. Самоубийцы очень трусливы, они скорее умрут, чем пойдут на этот ужасный зов, ведь он пробуждает в них животный страх. Если перевести на человеческие ощущения, то перед смертью тебе должно было стать очень тяжело, тебе бы сдавливало горло и жгло изнутри грудь. Дазай слабо коснулся пальцами кончиков её прядей и сразу же отнял руку. Ему стало страшно, вдруг на него рассердятся… Впрочем, он не сильно внимал её речам, всё еще будучи уверенным, что это просто проекция его собственной фантазии, и как-то, что им и является он не удивился, что это существо может знать о том, что перед тем, как отключится, его и правда посетили самые скверные и тяжелые чувства, и что он сделал себе инъекцию потому что в ушах начало пищать, а горло будто сжали невидимые руки. Да, он и правда тогда испытал страх. — Просто представь, что ты в одиночестве, — снова давая ответы на его мысли, хотя он и не знал, слышит ли она их, (скорее всего нет, иначе между ними не было бы игры с прикосновениями) существо тихо продолжало: — Чего бы тебе хотелось? Если это музыка, то просто представь, как будет играть то, что засело глубоко в твоем сердце… Он было представил игру на рояле, и даже рефлекторно задвигал пальцами, когда неожиданно ужасный звук падающих вышек коснулся его ушей, и он в панике начал оглядываться. Так и было: башня Биг-Бена и вышка Гуанчжоу начали осыпаться словно карточный домик, и падающие части ударялись внизу об что-то. Там, в самом низу, определённо что-то было… — Я создала этот купол для встречи с любимым, когда думала, что его душа больше не привязана к телу, но ошибалась. Я не хотела его душу отпускать, не хотела, — снова заговорило существо, и Дазай, испуганный и ошарашенный стал прямо перед её низко опущенной головой. Из-под повязки хорошо были видны жидкие скопления, и это была… кровь, вытекающая из, должно быть, пустых глазниц. — Ты попал сюда должно быть случайно… я сама умираю сейчас и у меня мало сил, чтобы вынудить свое сердце биться сильнее, быстрее разгоняя по телу остывающую кровь. Я думала… нет, я хотела, чтобы перед смертью ко мне пришел он, а пришел ты… Ты тоже умираешь, мы оба почти что покойники… Неужели эта странная встреча произошла потому, что кто-то из нас слишком хочет жить, но, право, цепляться за ангела смерти самое дурное, в чем можно искать надежду… Слышишь этот шум? Должно быть рушится башня Биг-Бен, и это так смешно, ведь сейчас мое тело под землей, и если я умру, то и хоронить меня не придется. Там есть еще башни? Дазай дважды коснулся её плеча. — Ясно… Значит еще и башня Гуанчжоу, с которой спрыгнули братья… Небо над ними потемнело, воздух до неприятного уплотнился, вокруг них стали клубится какие-то испарения, тёмные испарения, словно мир под куполом погибал. — У меня мало времени… «А у меня его, должно быть, вообще нет, — думал Осаму, как-то не совсем серьезно осознавая, что может быть уже покойник. Ему нравилось это существо, нравился её голос, и он желал бы остаться с ней чуточку дольше, ведь он думал, что уже умер, и наслаждался тем театром, что перед ним развернуло, как он думал, его собственное воображение, и кукловодом был тоже он, и смотрящим тоже был он. Так он думал… — Понимаю, я в какой-то ментальной дыре, но… Черт, до чего же красивая у тебя задница!» Такое подтянутое тело… а ведь он ожидал увидеть чертей или ангелов, в крайнем случае вурдалак или сущностей, правда не таких красивых. Он неожиданно для себя взял её за руки, прижимая их переплетенные пальцы к своей груди, и глазами улыбнулся, пытаясь не слишком вредить губам своими движениями. Его лицевые мышцы послушно не двигались, а глаза сияли от счастья. Ему почему-то было хорошо и спокойно. При жизни, не будучи пьяным или обдолбанным, он такой покой не чувствовал никогда. — Если вернешься, — продолжила она, слегка нахмурившись, — будь осторожен в своем близком окружении. Не может быть, чтобы безвольная душа самоубийцы так близко подошла ко мне, еще и рискнула (ты, наверное, ослеп перед смертью) предложить обмен, и чтобы увидеть меня взять мои глаза, в ответ переняв на себя мои ранения. Может случится так, что мы встретимся… и это, судя по всему, будет очень плохое стечение обстоятельств, для тебя. Ты знаешь, как души осознают себя подойдя к границе смерти? Есть физический мир — тяжелый; есть ментальный мир — тонкий, а есть мир «между» — это тот, где мы сейчас. Мы оба умираем, но еще не мертвы, однако на какое-то мгновение всё же были. Скорее всего там мы и пересеклись с тобой, произошел обмен, и таким образом ты попал сюда. Как же бесит, что я не могу тебя увидеть, и понять, кто же ты такой… «Как долго я смогу наслаждаться этим праздным бездельем? — в хорошем расположении духа думал Осаму, поминутно страшась, что это всё закончится. — Я не понимаю, о чем говорит моё второе Я, и мне до сих пор непонятно, почему моё альтер-эго, плод моей больной фантазии, получилось настолько красивым… Я таких женщин не то что не видел — даже нарисовать не сумел, хотя повод возбудится был…» — А ты точно мужчина? — весело, однако криво улыбнувшись существо чуть склонило голову. — Такая непринужденная веселость, она прямо сочится из тебя… прям женская энергия в мужских трусах, уж прости за каламбур. Я, знаешь ли, люблю шутить, ведь как же мир был бы печален, не будь в нем звонкого непринужденного смеха. Ты умеешь шутить? Ах да, твои губы… я могу помочь тебе освободится от этих нитей, но взамен тебе придется отдать мне глаза обратно. Пойдешь на такое? Дазай бездумно кивнул и словно котенок прижался к чужой грудной клетке. Сердце внутри тела не билось, но сама грудь была теплой. Его обняли, ободряюще поглаживая по голове. Шум вокруг них усилился, теперь уже трещал и сам купол, пропуская внутрь уже черный свет. Девушка нахмурилась. В отличие от Дазая, беспечно пропускающего мимо ушей всё, что только можно, она была серьезна, потому законы этого мира были ей хорошо известны. — Я скорее всего не узнаю тебя во внешнем мире, даже если мы встретимся лоб в лоб, — начала она, почувствовав, как Дазай расстроился, когда она отстранила его от себя. Тот был странен в своем поведении, очень беспечен. Пока ему говорили о серьезных вещах он не осознавал ни на минуту весь тот кошмар, который словно чёрное зловоние уже сочился сквозь трещины разрушающегося купола. — Ну почему ты такой ребенок, будь серьезней! Мы же умрем вот-вот. Разве тебе не жаль тех, кто будет тебя оплакивать? «У меня таких нет, — на полном серьезе подумал Осаму и даже не понял, как сильно покривил душой. — У меня есть только ты…» Как и все ущемленные в любви дети он болезненно переживал отсутствие источника этой самой любви, и будучи почти мертвым постепенно облачался в тот свой вид, в котором застыл внутренний рост всего его существа. Он был ребенком, которого нужно было просто любить, всего лишь, поэтому сейчас его голова работала не как у восемнадцатилетнего исполнителя, а как у восьмилетнего дитя, который счастлив просто потому, что рядом с ним находится кто-то, кто дарит ему столько красоты и любви. — Ей, котеночек? Он встрепенулся, видя, что ему довольно мягко и очень тепло улыбаются. — Рискнешь полюбить меня, если я осмелюсь на такое же? Протяни ко мне руку. Дазай снова послушался, беспрекословно повинуясь этому все больше притягивающему его голосу. Он и не понял, что в чужой голове уже роилась мысль как бы нечаянно не придушить его, не перенять на себя его силы, чтобы безопасно вернутся, но… Ему действительно повезло, что он был тем, кем был, и его просто… пожалели, почему и так ободряющие дарили своё тепло. Кто-то разрывался между мыслью убить, убить быстро и для него самого незаметно, отчего и ласки были такими мягкими. Дазай и не понимал, к какому страшному хищнику ластится, ластится словно обнюхавшийся кошачьей мяты котёнок. Ему просто повезло, что тот другой тоже своего рода был из семейства кошачьих, и довольствовался этим мягким комком плоти со знакомыми чертами, запахами и звуками. — Как и все дети смерти, — начала она, слегка приглушив голос, — мы очень любим заключать сделки с еще живыми душами, создавая между нашими мирами нерушимую связь. Видишь то тело? При жизни душу внутри этого комка боли звали Филипп, и я по своей воли создала между нами связь. Послушай, если все же откроешь глаза, внимай совету такой же отверженной души — не люби, ведь умирая они забирают на тот свет часть и твоей души. Как потом жить, осознавая, что, будь вы в разлуке все было бы прекрасно, ведь он жив, он дышит, вы ходите под одной луной, вас греет одно солнце. А когда они умирают вас разделяет нечто большее, чем расстояние или континенты — Вселенная. Вот в чем трагедия… Она протянула ему свою руку. Выбор сделан, и котёнок бездумно протянул свою, так и не поняв, что за него сделали выбор, и выбор этот был больше в пользу его жизни, нежели чужой. Пока еще не соприкасаясь они держали ладони друг напротив друга, пока от плеча и спускаясь ниже не начал проступать какой-то свет, вот только у Дазая он был синим, а у существа — красным. Когда сияние дошло до края пальцев, в ладонях образовалось нечто напоминающее жемчужину. Когда она появилась, существо сомкнуло с Дазаем свою ладонь и жемчужины поглотились друг другом. — Что это?.. — медленно прошептала она, и её лицо приобрело легкий оттенок алого. — Как такое может быть, чтобы нить высвободилась так быстро и была такой плотной… Мы разве когда-то уже встречались? Сквозь щели межу пальцами начал просвечивать очень яркий, аметистового оттенка свет, пока по тем же путям не начал подниматься от запястья и выше, поглощаясь телом. Дазай понял, что этот цвет — слияние красного и синего в этих самых жемчужинах. Он запоздало понял, что его эсперская способность при активации принимает именно синий цвет… — Это — персональный договор между нашими Вселенными, — озвучило существо, чувствуя, как в теле появилось что-то еще помимо собственного красного цвета. — Мы с тобой обменялись частями ядра, и теперь, я уверена, что мы очнемся, ведь чтобы попасть в этот мир нужно умереть в человеческом, а чтобы выбраться отсюда тоже нужно умереть, по большей части покончив с собой. Дабы открыть глаза в том мире нужно закрыть их здесь, всё очень просто. Этот договор подразумевает под собой заимствование наиболее активных частей ядра и замену поверженных участков нашими общими энергиями, то бишь тонкие раны уже залечены, и ядро вращается уже не так сильно, не подгоняет больше к запретной черте. Теперь даже если мы встретится в том мире, даже если я не узнаю, не почувствую тебя я не причиню тебе зла, то есть не убью, у меня просто не получится это сделать, ведь ментально я буду чувствовать в тебе часть своей души и не смогу как следует напасть на тебя. Невозможно поднять руку на то, что является частью тебя, или на то, в чем есть что-то от тебя самого… Не бойся, все будет хорошо. Я не дам тебе умереть, как твое появление здесь не дало умереть мне. Я благодарна, хоть и не знаю твоего имени… «Я Дазай, — не дожидаясь, пока она договорит, он мысленно кричал, и, убрав руку, начал трясти её за плечи. — Меня зовут Осаму, Осаму Дазай! Пожалуйста, услышь меня, запомни моё имя, я не хочу расставаться, пожалуйста!» Он был до того возбужден, что даже забыл свои теории об альтер-эго, и начал воспринимать то, что принял за фантазию, как нечто реальное. Ему было больно, ведь его снова отрывали от того, в чём он нашел столько радости, столько покоя, столько тепла… Дальше всё снова стало расплываться в его глазах. Сияние исчезло, слияние двух цветов снова обратилось в сжатый воздух. Слабым движением его подвели к краю крыши, он половиной своей обуви был над черной неизвестностью. — Все будет хорошо, — шепнули ему на ухо, прежде чем достаточно хладнокровно не пихнуть в грудь и не скинуть с крыши. Он ощутил невесомость, но глаза не отнимались от края, на котором стояло существо, обращая свой слепой взгляд вниз, туда, где исчезло его не издавшее ни звука тело. Эта сцена как будто была ему знакома, и он почувствовал нечто ностальгическое в таком страшном, без сомнений, падении, но мысленно он проецировал совсем другое: не его, а он сам утаскивал что-то за собой в эту бездну, и воспоминания донесли до него не больше, чем звук упавшего в воду тела, о поверхность которой он и разбился, переломав себе кости. Он не мог знать, какая страшная тьма сгустилась за спиной существа, не мог знать, как за ним скопилось черное Ничто, и ощущавший всё это лишь презрительно поджал губы. — Тебе рано еще поглощаться такой страшной темнотой, уж лучше ты возвратишься другим путем, чтобы возвратится собой, а не потерявшей себя в гнилом страхе душой… Вытянув руку она с пару секунд ждала, пока пальцы не сожмут длинный заостренный сгусток, сотканный из такого же чёрного света, что сразу же уплотнился, став твердым. Присев на одно колено и глубоко вдохнув она всадила его себе в живот, после чего на шатающихся ногах дойдя до края тоже спрыгнула вниз, до того, как тьма отслоила от себя руки, что было попытались её ухватить. Купол окончательно разрушился, осыпавшись миллиардами острых крупиц…

***

Когда Дазай очнулся его глаза уже некоторое время были широко распахнуты, но зрачки видели лишь тьму. Эта тьма, что очертаниями человеческого тела сгустилась над ним не пробуждала в нем страх, напротив, он был до ужасного спокоен. До того, как он пришел в себя он еще с некоторое время блуждал мыслями в этой темноте. Его тело было приковано к несуществующему полу, его кровь капала в несуществующую тьму. А сидя на нем, медленно двигаясь кто-то напевал ритмы неизвестной ему колыбельной, ласкающие и уши, и сердце. Теплая ладонь, коснувшись правой щеки, была нежна и осторожна, подушечка большого пальца чуть скользнула под нижним веком. Дазай открыл глаза, его губы не двигались. «Красивая… — думал он, видя движение руки. — Ты такая красивая…» Его губы медленно и осторожно зашивали алой нитью, в этой тьме он видел очертания тела, обнаженного тела, и его собственное тоже было без какой-либо одежды. Когда затягивались последние стежки, он услышал слова. Его спрашивали не больно ли ему, и сказали, что теперь он может увидеть то, о чем просил, но когда стежок затянулся, тем самым закончив всё действие, он понял, что в его глазницы, в его пустые глазницы вставляют глаза. Он не опускал век. Кровь стекала с уголков ресниц, бледное и измученное лицо утопало в капельках пота. Не двигаясь он был похож на мертвеца.

— Я хочу увидеть тебя в живом мире. Ты позволишь?

Это был сон его души, что привел его к самому желанному, к самому необходимому. Его душа в слиянии с другой душой облачилась в аметистовый свет, и тепло окружило его болезненно-бледное лицо.

— Да…

Он нашел причину улыбнутся, несмотря на боль. Он чувствовал, как сильно его любили, как сильно его жалели, подарив ему эти глаза просто для того, чтобы он мог увидеть. И этот сон, нашедший свои глаза привел его на крышу, где его встретил тот, кто зашил ему губы, тем самым приведя в действие равноценный обмен, потому что он хотел видеть. Брешь его души была забрана другой, а он в свою очередь принял чужую боль. Это была самая первая их встреча на пересечении двух миров, повлекшая за собой контракт душ. Две Вселенные сошлись друг в друге, утопая в незапятнанной чистой любви… До роковых событий на полигоне, ровно до того момента, как он увидел оживший призрак из снов он не верил, что оно реально, что-то, за чем он гонялся, существовало. Он был уверен, что сошел с ума, что раздвоился, что что-то в нём надломилось и высвободилось, что она, эта красивая и пожалевшая его женщина — он сам, просто альтер-эго, просто образ, сотканный им же из воспоминаний минувших лет. Он не верил, а в то же время от самой смерти его оберегал контракт душ, который расторгнулся ровно в тот момент, когда он украл, вырвал чужое ядро, сомкнув его со своим, и тем самым запустил обратный отсчет к своей настоящей погибели… Это была первая их встреча, которая вышла совершенно случайно, которая забылась ими обоими сразу же, как только этот сон закончился. Умирая в разных промежутках реального времени они сошлись за минуты до возможной смерти там, где времени не существовало вообще. Пока один случайно звал на помощь, другой, еще более слабый и потерянный случайно поймал этот зов и принял его. Действительно ли это роковая случайность, учитывая, что, если бы не этого не произошло, Дазай погиб бы, пав жертвой обмана. Он спасся только потому, что ему хватило смелости ответить на призыв существа, которое гораздо сильнее, страшнее и опасней его самого. Он спасся, потому что впервые решился пойти до конца, идя под руку рядом с чем-то, что облагораживало и согревало его, а в благодарность то другое не дало ему этого сделать, не дало умереть, и вернуло его туда, где для него уже был спланирован его личный ад. Но, мог ли он знать, что всё то, что он делал позднее, и все его погони и попытки поймать «не пойми что», и что произошедшая встреча была спланирована заранее, и что он стал жертвой обмана, предательства и собственных грёз…