Сияние диких роз

Холоднее льда и тише самой темной ночи. Странное, глубокое, неразумное наваждение, появившееся из ниоткуда и стремящееся в никуда, потому что только там, где ничего нет, никогда не будет стен, а посему и границы стерты, и нет предела этому движению. Можно лететь в черноту ночи, не заботясь о том, что вот-вот столкнешься с землей. Больно не будет, но и круговорот жизни тоже прекратится. Это будет похоже на сон с отскакивающими друг от друга затертыми кадрами старого кинофильма. И выбросить жалко, но и смотреть неохота… Они, женщины, приходят ко мне, словно чувствуют мою слабость. Когда маленький ребенок задыхается среди ночи в тревожном хрипе, его благословенная мать тут же просыпается, словно на её сердце тяжелым камнем падает самый отчаянный звук в мире, и бросается к нему в комнату, вбегает довольно быстро, но сдерживая себя, чтобы не испугать мальчика, с улыбкой склоняется над ним, трогает чуть дрожащими губами влажный лоб, целует его, понимая, что губы её горят от жара чужого тела, и, отодвигаясь, берет его на руки, прижимая к себе так, словно возле небольшой кроватки спрятался сам дух беспощадной Смерти, и пьет эти хрипы словно белое вино, вдыхая его тягучий аромат. Белое вино как белый саван, и эти страшные клубы липкого тумана, что оседают у мальчика в легких. Мать так сильно прижимает его к себе, что задыхается слезами, не может простить миру эту боль, причиненную её ребенку. Благословенная мать… а вот моей была обыкновенная шлюха. Я слышу, как они тревожно начинают топтаться в коридоре. Боже, я всего лишь взял девчонку, а чувство такое, словно осквернил святыню. Мне плохо, тревожные мысли заползают внутрь и жалят словно ядовитые змеи. Что это за чувство, что это за странное сердцебиение?.. Мне снился сон в котором было до смешного больно, но шутка в том, что боль эту я… я… — Диана… — только и сумел вымолвить я, вспоминая что-то уж совсем из ряда вон выходящее. — Диана… Древнегреческая богиня охоты, единственная из пантеона богов кто вымолила у своего отца право не выходить замуж, тем самым навечно оставшись свободной. Диана… её лицо было маской, украшавшую танец моей матери, хотя тогда я еще не знал, что эта женщина моя мать. Диана… почему я так неуверенно и вяло произношу это имя, словно что-то не так. Я думаю об одном и том же, а вот имя, оно… что-то не так, как будто иначе должно звучать. От этой мысли мои губы начинают призывно покалывать. Верно же, почему бы и нет, ведь я кусаю их так сильно, что вот-вот пойдёт кровь. Не любил её никогда, предпочитая ей вино, сладкое, ягодное, легкое на вкус как появившийся из ниоткуда ветерок, доносящий до тебя запахи травы и цветов, моих цветов, моей сакуры… Это тело давно стало для меня пыткой, а я всё продолжаю молится, чтобы оно же и стало моей погибелью. Свернутся на чёртовом полу словно жалкий котенок, поджав под подбородок колени и тихо выть, плакать над своей незавидной участью. Мне холодно, я обнажен, но под кожей моя кровь словно горит и болезненным набатом отбивается в виски. Я хочу… а чего я хочу, что может согреть меня? Ничтожество, ничтожество… хочу умереть… — Господин? Раздвижные двери, казалось, были распахнуты уже давно, но вот стояла ли она там всё это время? Я не знаю эту женщину, во всяком случае голос мне незнаком. Она подходит ко мне, ласково поглаживая по голове. — Вам так сильно не понравился сервис? — спрашивает она и я поднимаю на неё свой воспалений после тяжелого сна взгляд. Красивая… — Если проблема в девушке, то мы всегда можем… Я не понимаю, что послужило толчком такому внезапному порыву. Я двинулся вверх, словно вскарабкиваясь на гору, коснулся своими губами этих теплых, словно дающих тайное обещание губ и прижался к ним, словно это был последний источник из которого может напиться проходящий мимо глупец. Хотя нет, скорее уж смертник, сорок лет бродивший в злой обреченной пустыне, обожжённый горячими ветрами и острым песком, который во моменты наисильнейшего слепого гнева и отчаяния лизал сухим языком. — Иди сюда… — слабо шепчу я, утаскивая её за собой. Она пахнет чем-то знакомым, сладким, и хотя на ней лишь один верхний халат я не чувствую других запахов и мне хочется верить, что у неё сегодня еще не было мужчины. Она слишком хорошо пахнет, я не могу сопротивляться этому оттенку чего-то такого ностальгического, такого знакомого и нежного. Она пахнет… а что за запах не могу разобрать. Если бы я не был так ослеплен своей «жаждой», я бы сумел разглядеть, что эта женщина явно старше меня, но она была такой… благородной, словно и не этому Содому принадлежит, а чему-то более высокому. — Ах, так вот в чем дело, — слабо улыбнувшись, она мягко обхватила мое лицо своими теплыми (её кожа такая теплая) ладонями и коротко поцеловала меня в обе щеки. — Так вот в чем дело… Я и сам не понял, о каких делах идет речь, но та волна, что почти тут же накрыла меня с головой, буквально вынесла мое сознание, вынудив погрузится во что-то бессознательное, мягкое, полное бесконечного удовольствия. «Я хочу, чтобы меня любили…» Её губы, целующие мою шею, грудную клетку, даже то, как она прикасалась к моей коже было словно поцелуи ангела, такие тёплые, такие искренние, разливающие по моей коже анисовое вино, а язык… он был подобен мёду, вязкий, но скользкий, шершавый, почти как у кошки. И длинные волосы, они по цвету были почти такими же, как у меня, только посветлее, такой себе молочный шоколад. Шоколад… Она начала любить моё тело, она стала делать всё так, как обычно делали бы мужчины, ведь завсегда они обхаживают даму сердца или любовницу, а в этот раз, похоже, «любовницей» был я. Как смешно… меня ласкают с той же осторожностью, словно я женщина, хрупкое наивное существо, что в легком испуге шире распахивая чуть дрожащие веки… А на что похожи ласки женщины, на что похожа её любовь? Это как теплый океан наслаждения, где вода сладкая, а не соленая… — Постой… — мои пальцы слабо и безвольно сжали её волосы, когда я почувствовал то самое обжигающее тепло, что вынуждает наливаться кровью член. — Не нужно, я сам… — Не обманывайся, — подняв ко мне свое лицо она растянула губы в одобрительной успокаивающей улыбке. — Если бы ты хотел сам, то не пришел бы в это место. — Я здесь потому, что меня выгнали гейши, — слабо оправдывался я. — Гейши? — женщина изогнула бровь и кажется немного удивилась. — Они и не знают, от чего отказались. — От чего же они отказались? — тяжело дыша спросил я, потому что вместо губ меня теперь касалась влажная липкая рука, двигаясь медленно, но сжимая при этом сильнее, чем ожидалось. — Они отказались от своей, — ответила она, и её глаза сверкнули в царящем полумраке. — Они отказались от женщины… Между нами, они вообще ни на что не способны, больше похожи на разукрашенных кукол, которыми можно лишь манипулировать, но добиться отклика — никогда. Я, в отличие от них, живая и настоящая, моя кожа никогда не гибла под слоем белил. И потому, что я всегда жила в реальном, существующем мире с людскими, а не чайными законами, я могу понять тебя сильнее, чем они, ведь ты так отчаянно ищешь утешения. Я могу «увидеть» тебя, и не посмею отказаться от… своей. Нет, не может быть. Я откинул голову назад, потому что не мог сопротивляться тому, что она делала. Я… женщина? Но я никогда не хотел «такой» любви, быть может мне было интересно, но я никогда не хотел, чтобы кто-то из мужчин творил со мной то, что я… на что я так и не решился с другим. Я никогда не хотел объятий мужчины, но… женщина, которая бы любила меня, которой я был бы обласкан… Прекрасный цветок, раскрывающийся только для меня, и эти сладкие поцелуи, что кружат твою душу словно в бесконечном танце. Женщина, женщина… Моё тело горело сильнее обычного, я изрядно вспотел, и кожа из-за влаги как бы начала сиять, и я чувствовал, как ей это нравилось, ведь пока её голова была между моих ног, она с явным удовольствием гладила меня руками, дотягиваясь кончиками пальцев до груди, её длинные ногти чуть царапали мне кожу. Мягкие лапки, как у кошечки. Кошечка, ха-ха… — Тебе нравится, господин? На ней был только верхний халат кимоно, он выглядел скромно, без особой вышивки, но из-за благородного темно-темно фиолетового цвета, оттенком даже больше чернильный, чем черный, он смотрелся до того роскошно, особенно констатируя с белой тканью, которой был обтянут футон. Теперь уже я, а не черные волосы предыдущей девушки рассыпался на белом снегу, и меня закрывали невиданные черные цветы, они будто стебли вились по моему телу и распускались черными бутонами. Я не знал, что это за цветы. Я попросил её нарисовать их… — Здесь нет кистей и хотя бы чего-то безвредного для твоей кожи, — она так хорошо понимала меня, что, кажется, мне и говорить не нужно было. — Что же мне, дорогая, тогда делать? — Надень кое-что. Она отдала мне свою одежду, сняв её со своего тела. Я приник к кимоно губами, зарываясь в него лицом, такое тепло исходило от обычного куска ткани. Она приподняла меня, словно действительно обходилась с ребенком, помогла накинуть кимоно на мои плечи, пропустить руки в рукава. Пояс, оби, был почему-то мужским, из-за чего и короче, таким даже не удушишься, но им можно было завязать глаза или связать запястья. Сердце пропустило удар, отчего-то задрожали губы и руки, в солнечном сплетении что-то невидимое продолжало болезненно давить, мне не хватало воздуха. И тогда другие руки, обвившись вокруг шеи начали тихо успокаивать меня, чужая грудная клетка подталкивала меня вперед, чтобы я упал на футон. Этот кусок ткани не был предназначен, чтобы сокрыть тело, напротив, оно лишь сильнее открывалось, полы кимоно расходились, но моего приглушенного сознания еще хватило на то, чтобы понять, что сзади меня начала обнимать еще одна пара рук, и я слабо прижался к ним щекой, немного повернув лицо и закрыл глаза… Черное кимоно, красное кимоно… Черные волосы, упавшие мне на лицо, и цвета молочного шоколада пряди, что рассыпались у меня на груди. В эту узкую комнатку пришли еще две девушки, я не знал их, я их не заказывал. Меня вообще здесь не было; только моё тело… — Этот господин любит нежность, — голос незнакомый, но из-за размножившегося удовольствия я не стал спрашивать о его владелице. — Видишь, ты видишь?.. Я был внутри той, что пришла ко мне первой. Безымянная, но я знал лишь её лицо. Они все стали для меня одним существом, я перестал различать, кто меня трогал, а кто целовал. Их лица стали для меня отрывками запущенной в движение кинопленки. Всё, чего я по-настоящему хотел, так это утонуть в удовольствии, и неважно, каким способом и со сколькими людьми. «Обманщик…» От этой мысли я улыбнулся, ведь себя не обманешь. Я точно знал, кого на самом деле желал… Задыхаясь в жарком безволии я всё равно улыбался, словно это меня трахали, а не я. Так и было: я упирался спиной в чужую грудь, чувствуя округлые полушария своими лопатками, пока моя левая нога была поднята твердым движением и уложена на плечо, но все равно, трахал я, я… То, как она двигалась, и я уже не мог сопротивляться, не мог не царапать её спину, не мог не кусать её, задыхаясь в экстазе. В комнате было зеркало. Я видел то, что они делали со мной, потому что я не делал ничего. Они вняли моей мольбе. Они любили меня, все трое… — Среди женщин он как среди своих, — голос сзади меня вынудил чуть напрячь слух, — я впервые вижу такого нежного юношу. Я тоже хочу сорвать эти цветы… Её слова немного переплетались с моими мыслями. «Так узко…» Мы поменялись местами, теперь уже я вжимал другое тело в ту самую грудь, пока мои зубы довольно жестоко оставляя багряные следы и сжимали пульсирующую жилку на шее. Моя гетера стонала от удовольствия, но стон переходил на грудное урчание сразу же, как только её рот зажимали губы третьей девушки, которую никто из нас еще не любил, но которая была как воздух, одновременно со всеми, и гладила меня по спине. — Имя… — вяло прошептал я, едва уговорив себя разомкнуть губы. — Кто из вас первой пришёл ко мне… как тебя… зовут… Внутри её тела мышцы сжались крепче, и я застонал от удовольствия сильнее. Оно на момент оглушило меня, и я едва сдержался, чтобы сразу же не кончить. Не хотелось разрывать эту связь, ведь после конца я мог просто потерять сознание и заснуть. Я хотел, чтобы это удовольствие длилось целую вечность… — Диана… Что-то отчаянно начало биться в груди, из-за чего и движения бедер стали порядком быстрее и сильнее. — Нет, — отчего-то шептал я, — нет, нет… только не это… Пальцы, что сомкнулись у меня на спине впились в кожу ногтями, я ясно ощутил запах крови, я почувствовал этот запах, но он был… желанным. Он разжег во мне не жажду, а… голод. — Тебе не нравится моё имя? — Оно проклято для меня… не смей… Словно хищник, в нежелании отпускать обожаемую добычу, она прижалась к моей спине, начала кусать мою шею, волосы, я чувствовал, как её язык облизывает прядки, словно хочет их намотать на жалящий, как у змеи, кончик. — Я дам тебе больше удовольствия… Этот сладкий букет переплетающихся ароматов, и слияние ярких мерцающих цветов… нет же, солнечные зайчики, проходящие сквозь разноцветные стекла — такой была наша любовь, их любовь, что они подарили мне… Но всё равно было ощущение, что чего-то не хватает, словно та доза любви, что они изо всех сил впрыскивали в моё тело была так ничтожно мала, что моё опьянение исчезало там же, где и начиналось. Я хотел большего, я жаждал этого наваждения как можно сильнее… — Вставь… — Что? Я захрипел, чувствуя неизбежное поражение и вымученно застонал: — Вставь в меня пальцы… скорее… Кажется, она этого ждала. Мне было все равно, все равно вскоре я неизбежно должен был упасть в эту бездну, погибнуть в этой пропасти как это было всегда, когда я предавался… любви, но сейчас я ждал этого с неким страхом, потому что… еще никогда я так сильно не терял себя, их было слишком много, этих гетер, и они закрывали меня словно в треугольник, а я, жадный сыч, хотел больше, больше, еще больше, еще сильнее… Я был защищен ими, я словно снова оказался глубоко в закрытом от чужих глаз чреве, где тепло и чувство покоя вынуждали тебя благоговеть перед своим самым первым домом… — Гха!.. От слишком сильного страха, что так яростно смешался с удовольствием, проникнувшие в меня пальцы сразу же сжались моим телом, и это причинило боль… боль, смешанную с высшей точкой наслаждения. Она продвинула их дальше, мягкие подушечки зацепили что-то, что можно сравнить лишь с оголенным проводом. Место, где они касались, искрило, и впечатление было такое, словно мой член трахают изнутри. Она стала сгибать их, и тут я понял, почему не испытал предвкушаемого дискомфорта. Ногти на её пальцах были длинными, но внутри я их совсем не чувствовал. Она откусила себе часть выпирающей пластины, чтобы пальцы идеально гладко, словно на них натянули презерватив, скользили внутри. Теперь ей придется срезать и все остальные, её прекрасные пальцы больше не украсят эти длинные кошачьи ноготки. Эта мысль заставила меня улыбнутся и в каком-то благодарственном порыве принять её старания еще глубже. Я двинулся назад, и девушка подо мной засопротивлялсь. Та, что была за ней, сильнее навалилась на её спину, и, придвинувшись, я снова вошел до конца. Конца, а ведь он был близок… — Ты не должен ничего боятся, — отдайся удовольствию, — её медленно проговорённые слова шли вразрез с тем, как двигались её пальцы. — Просто отдайся, потеряйся в этом свободном падении. Мы любим тебя, мы здесь, чтобы любить тебя… Ты так прекрасен, так прекрасен… Её язык лизнул мочку уха, после чего начал ввинчиваться внутрь. Это меня погубило, добило окончательно. Тот внутренний надлом, что причинял столько боли взорвался с такой силой, словно в океане моей души открылась еще одна впадина, еще одна скрытая черная дыра, и она выпустила из себя всё, что тяжелой цепью сжимало мне горло. Мой собственный крик оглушил меня, и тепло прижатых ко мне тел словно ширма закрыли меня от всего другого, лишнего, лишенного смысла. Я высвобождал себя, пока чужое тёплое тело принимало всё, принимало всё, вытягивало из меня последние капли. Ослабленный и побежденный я рухнул в эти объятия, и они не отвергли меня, полностью приняв в свою обитель, где я, словно очутившись в колыбели из множества ладоней отдал себя самому легкому и самому желанному забвению. Я видел, погруженный в сладкий бред видел, как вытащили моё покрытое шрамами сердце эти хищницы, но вместо того, чтобы разорвать на куски, стали лизать его, согревать дыханием и плакать. Они защитили меня, они полюбили меня… они любили меня, ведь среди них я был своим…

***

…черные тени поползновением тумана удаляются от меня так медленно и так быстро; в этих тенях я вижу облик моей настоящей семьи, и Тебя, ставшей в этой пустой груди сердцем…

Алые кружева на моей коже, вены, словно расписаны на мраморной плите моей плоти… Я бы отверг себя, если бы смог, но как же я посмею, если то, что есть Я, единственное, что может привести меня к Тебе… Погрузи меня в ночь, погрузи меня в это сладкое очарование, погрузи меня в это кратчайшее испытание, когда тело свергнет волна боли и наслаждения, обжигая каждую клетку, вливаясь в голубую вену, разливаясь кровью по телу… И забвение, что темной шалью накрывает ночью изнутри и выливается наружу через томящийся в груди стон, будто медом услаждая язык, а в голове разливается песня ветров, что запутались в пышных ветвях ив. Дай же мне это забвение, подведи к запретной черте, уведи за собой чтобы и я мог пересечь её, ведь мне так одиноко, так одиноко… и холод сдавливает виски, капельки пота выступают на коже, и этот жар становится льдом, что иглами прокалывает кожу, даже кровь стынет в жилах. Так страшно, и так одиноко. Дави, дави меня сильнее, потому что я уже раздавлен. Грязный жук, сожжённый под лучом, что, пробиваясь сквозь тонкое стекло, которое над этим жуком с безразличным лицом держит ребенок… он меня не любит, но он меня и не ненавидит. Он просто хочет посмотреть, как я буду умирать, а когда огонь охватил каждую клетку, словно сжалившись давит на мое тело пальцем. Тот хруст, что раздается, это вовсе не потому что взрываются железы и глаза, нет. Это мои сожженные лапки и панцирь так трещат, словно горелые кости. А как бы горел человек ты знаешь, ты видела его полны сумасшедшего страха глаза? Вот и я не видел, и мне страшно представить, если кто-то захочет такой вот смерти для меня… Губи, губи меня сильнее, потому что я уже погублен, поруган и предан забвению. Моя душа, что бескрылой птицей томится в этой клетке боли и похоти так устала, так устала… Просить твоей любви, когда жажда смерти так сильна… и все мысли обращены в эту пустоту, в эту темноту в которой нет тебя, нет меня, нет целого мира. Просто извивающийся комок густой всепоглощающей темноты. В ней спят отверженные души, и их никто не трогает, ведь это души самоубийц, а они, как известно, не попадают ни в рай, ни в ад. Они «подвешены»… Бог словно посмеялся над нами, сделав повешенных «подвешенными» между тьмой и пустотой… О нет, прошу, прошу… Жар плохой крови снова охватывает меня и я снова кричу… но голоса ты не услышишь, не позволю… Эгоистичный и неблагодарный я… Прошу, люби меня, люби меня… моё тело, мою скверну, всё это, я прошу, прикоснись к нему губами, прикоснись к нему языком, хотя бы теплом своего тела, хотя бы теплом своей кожи. Дай мне ощутить это забвение, дай мне ощутить эту слабость, эту слепую надежду, в которой сдобные глупцы находят семена любви и света. Создав красоту в противовес создали и такое уродство… Что мне делать, как мне с таким собой жить?.. Моя некрасивая душа поругана красотой этого мира, и мне не к кому преклонить свою голову, мне незачем себя беречь, мне некуда бежать и мне не спастись… я знаю, что нет. Руки, что вытащила бы меня из этого ада, должно быть, не существует. Хотя бы рука, что коснется моей, хотя бы легкое касание, как дуновение ветерка… Подумав об этом я закрываю глаза. Что-то словно зовет меня из этой бездны, и я вижу… вижу обращённый ко мне взгляд, взгляд брошенный через плечо. Глаза, что смотрят на меня без ненависти или отвращения. Я знаю эти глаза, я узнал этот взгляд. Я помню, ведь такой же свет, что пробивается за её спиной уже виделся мне в ночных грёзах. Эти глаза… я был погублен ими так давно, что это казалось бы сном или выдумкой, но эти глаза я узнал бы из тысячи, ведь они… они принадлежали человеку, который стал для меня предшествием погибели, меня и того мира, в котором я жил. Эти глаза… прекрасные как моря в черте идеального мира, прибежище всех богов, где даже на песке один за другим растут лотосы, потому что по ним, по этим безжизненным пескам ходит Будда, с закрытыми глазами думая о чем-то своём, а пока он думает во Вселенной рождаются новые миры. Он проецирует их существование своей любовью, а посему и те миры — порождение любви. Я завидую… завидую миру, что был порожден не случайным взрывом в пустоте, а любовью, что стала такой земле и матерью, и отцом. Я завидую… Тот взгляд мне знаком, я помнил его всю жизнь. Пусть в реальности я забывал, но когда ложился спать, или когда намеренно вызывал в своем разуме галлюцинации этот взгляд вновь возникал. Такая чистая белая кожа, белые, словно снег, волосы… Журавли, влюбившись, танцуют при луне, взмахивая крыльями, и взмах тех волос был похож на движение этих крыльев. Ах, как журавли изгибаются, как плавно подстраиваются под ветер и как топчутся лапками в воде, создавая свою личную интимную музыку. Журавли… а люди способны на такое, способны ли они?! Я танцевал со своей любовью самый неумелый вальс во всем мире, мы были похожи журавлей в бреду любви. В тех лесах, где я нашел потерявшуюся нимфу мы танцевали, будучи детьми лесов, будучи детьми ветров, а позже… позже стали смертниками моря. Но мы были влюблены так, как могут любить только дети… искренне, жадно, честно и независимо… Два юных тела, бутоны цветов, плод человеческих утех… Эти глаза смотрели на меня как на хрупкую шкатулку, боясь сильнее дозволенного потревожить, и руки обходились со мной так нежно… а я уже тогда желал, чтобы эти самые руки взяли меня в охапку, сжали так сильно, чтобы я потерял сознание. Моя снежная нимфа, мой сон, моя первая, самая нежная любовь… Почему именно тобой я был сокрушен, я, который в твоих устах никогда бы не был назван любимым, но стал твоим убийцей… Падаешь ли ты с такой же высоты в чертогах Поднебесной, куда направилась твоя душа? Твои снежные белые волосы смотрелись на зеленой траве как луна, что спустилась в объятия этих лесов, в объятия этой скрытой в лесах чаще… Я был там, я был там с тобой, и я держал эту «луну» в своих руках, я даже целовал её, и она пахла так, как должно быть пахнут ангелы. Эти белые волосы, этот свет, который мне не забыть никогда… и я целовал не только их. Как детское сердце может любить? Оно любит вечностью, не иначе, в нём еще нет опыта измен и лжи, поэтому оно отдается даже самым слабым чувствам с самой сильной отдачей. Я любил тебя, любил так сильно, как только и может отверженная с рождения душа… У меня ничего не было, что так сильно держало бы меня, что так сильно бы меня возносило. Я всего лишь был тем, кто всегда плачет, я был тем, кто был обруган человеческой похотью, я был тем, кого не любили все… и я должен был продолжать жить. Мой отец, мой брат… они ушли, а я остался. Они ушли, я же стал стражем их могил. Они ушли, а вскоре я забыл все молитвы, чтобы помянуть их. Просто смотрел на могилу, не моргнув ни разу. В тот день лил дождь. Казалось, эта была поблажка неба, ведь мои глаза были сухи, нечем уже было плакать, поэтому жидкую соль из глазниц заменила пресная вода с неба. Я стоял в нелепой рубашке и костюме, и не знал, что должен делать с собой. Меня покинули все, кого я так сильно любил: Арата, Осаму и… ты, имени которой я не знал и уже никогда не узнаю, и будь я проклят небом и землей за то, что сделал с тобой. Утащил я тебя не в бездну океана, а в бездну своего ада, своего погубленного сердца. Мне сказали, что их нас двоих выжил только я, и я понятия не имею, где твоя могила. Скорее всего… а кем же ты была? Я звал тебя нимфой и ангелом, позднее ангелом стал звать другого ребенка, что в нежности своей был так похож на тебя. Ты и он, как брат с сестрой, огонь твоего сердца я отпечатал на цвете его волос, возжелав хотя бы приблизить его образ к тому состоянию, что было у тебя внутри. Мой ангел… я стал любить Чую так сильно, потому что он был добрым, он был светлым, он был совсем как… ты. Ваши души чем-то схожи, и мое сердце болит так же сильно при нем, как когда-то при тебе. Моя нимфа… Мы были детьми, прятавшимися в чаще лесов, мы были божьим детьми, что слепо и свободно бежали навстречу ветру и дождю, а в ушах был только ветер и шелест листвы над нашими головами. Мы прыгали в лесной пруд, я видел очертания твоего тела сквозь мокрую одежду… я хотел стать тобой, я хотел быть поглощен всем твоим существом… я хотел стать твоим ребенком, потому что слышал, что все дети до рождения находятся у женщин внутри, защищенные и оберегаемые словно святыня. Я возжелал стать твоей святыней навсегда, навечно. Быть с тобой, быть твоим ребенком… но как это сделать, что я мог? Жажда этой близости измучила меня, а ведь я был всего лишь мальчиком, маленьким мальчиком с большими эгоистичными желаниями. Те женщины извратили меня, но ты… в тебе я не чувствовал эту похоть, я доверял тебе и любил тебя, я любил вплетать в твои волосы цветы, потому что так ты сделала мне, и я был счастлив, когда тонкие пальцы переплетали мои волосы, касались кожи головы… Это наваждение я называю самым счастливым временем в своей жизни, которое было обречено сгинуть едва родившись, и любовь, семена которой никогда не взойдут стали во мне ядом, травящим меня вот уже десять лет. Ни одну женщину я так не любил как тебя, а ведь женщиной тебе и не было суждено было стать. Я не смог стать твоим любимым, но стал твоим убийцей. Я сожалею лишь о том, что в тот день не умер, не подкрепил свою клятву вечностью. Выходит, что я обманул, потому что ты погибла, а я нет. Что же мне делать с собой, спрашивал я. И я стал желать себе смерти каждый день, а потом впервые пытался наложить на себя руки… Если бы ты знала о моих страданиях, если бы видела их, если бы было возможным, чтобы ты хоть как-то прознала о моих чувствах, если бы ты могла увидеть мою боль… моя рука тянулась бы к тебе среди кровавой темноты, и я бы молился на эту любовь, я бы просил прощения и плакал бы. Убей же меня, ангел, убей… не оставляй меня в этом одиночестве, лучше уж смерть… Я искал эту смерть от своих и чужих рук, меня измучила жизнь полна лишь горьких страданий. Я видел сон, в котором мои руки отрубили, когда я тянул их к тени с человеческими глазами, и эти глаза смотрели на меня с подлинным сожалением. И я стал искать эту тень в реальности. И я нашел её, но меня… пожалели.

Не видишь… не слышишь…

Когда море поглотило нас, когда боги смерти приняли нас, когда волны расступились, а отражение темной глади запомнило наш полет… когда всё немыслимое осуществилось, когда даже звуки утихли и весь мир вокруг погубили… как еще можно было назвать этот момент, момент отчаяния и истинного блаженства, которое происходит лишь раз, лишь один раз за всю жизнь. Скажи, так ли отчаянна моя правда, что я лью по ней бесконечные слезы, видя лишь тень твоей жизни в своих наполненных кошмарах снах. И моя собственная жизнь, построенная лишь на лжи и бессовестном мучении, что я тащу за собой вот уже столько лет… И не вижу ни ласкового света луны, не слышу пения птиц, не вижу чарующей опавшей листвы, не чувствую вкуса еды, преисполнен лишь жаждой, жаждой к тому, что приносит забвение. И мои руки, холодные как льды на самом краю света… эти руки, которыми себя ни придушить, ни благословить, уж лучше было бы и вовсе отсечь. Мои руки, они… они касались самого прекрасного существа в неизвестном и невидимом мире, мире, которого не существует ни для одного человека, кроме меня и тебя. Ты и я, ты и я… у меня ничего не было и я был никем, обреченный гнить душою заживо, пока еще видят глаза, и я брел в этой кромешной темноте, идя на звуки страха или лжи… я уже так давно лгу себе, что порой не отличаю вымысел от правды. Кто я, почему я здесь, почему это происходит… Для меня всё это словно воплощенный садистом кошмар, а моя душа… она спит, и видит этот сон. Единственный раз, когда я почувствовал, что проснулся, была встреча с тобой. Это… это… как если бы ты обрел свое место в этом мире и исчез весь страх. Шелковые ленты, что оплетал вокруг тебя жадный паук были белыми, как и твои волосы. Колыбель, что я сплел для тебя, и твоя кожа, словно перламутр, перламутр... Как я желал сделать тебя сердцем своего мира, своей потерянной жизни. Я мечтал стать тобой, чтобы более ничему не было подвластно разлучить нас, и видит бог, живя в отрешении столько лет я видел сны, в которых я пытался вытащить тебя из этой бездны, но шелковые ленты вплетались в тебя паутиной, и как только я пытался потянуть, они разрывались, и ты страдала. Мне не оставалось ничего другого, кроме как оплести их вокруг тебя, чтобы они опоясывали твое тело, чтобы тебе было тепло... вот только слёзы, что я бесконечно лил, кажется, жгли тебе кожу. Тебе нужен сахар, а не соль, эта огненная вода ранит тебя, прекрасная Сирена, утерянная мной в бездне морей... Моя любовь, приветлива и благоловенна как соленый бриз, как южный ветер, как сотни снежинок в густом лесу… Мы были детьми, что спрятались в теле бога, богом для нас был тот лес, та чаща. Мы были счастливы, и я никому не позволю узнать эту историю, ведь она только наша, только моя и только твоя. Помолись за меня на том свете, любимая, ведь всё это время я стремился вернутся обратно, и те слезы, что я уже пролил, ими можно было бы захлестнуть Париж, можно было бы сжечь каждую душу в черте города этими слезами, ведь это слезы не радости, а подлинного горя. Брошенный, обманутый, одинокий… вот каким я стал. Сирота, брошенный в самое сердце ада, шут и обманщик, подлинное воплощение одиночества. Помолись за меня, любимая, ведь каждый мой счастливый миг я посвящаю тебе, и каждого, кого я любил, я мысленно видел только тобой, я искал в них тебя, хоть крупицу знакомой мне черты. Я полюбил один раз, а после искал лишь похожих. Видишь, сколько лжи мне пришлось пересилить… Если бы я умер тогда, в ту огненную ночь, если бы огонь или вода поглотили меня это отчаяние сгинуло бы вместе с тобой. Мне незачем было жить, я должен был умереть. Никому из смертных не под силу познать или хотя бы принять такие чувства, а я познал, и я принял, я растворил в них свою душу, а когда моя любовь ушла я остался пуст и бессмысленен. Я жду часа, когда вновь смогу встретится с тобой, за чертой, на границе невидимых миров. Я… жду.

…люби, люби меня сильнее, ведь так, как любишь ты, не полюбит никто…