Шланг, Барашек и моя Галатея

Признаться, к началу четвёртого курса я уже заранее, до начала лекций чувствовал, что устал учиться. Произрастало это чувство из необходимости в срочном порядке (а он у замдекана Квилецкого всегда срочный) отнести в деканат бумажку с указанием темы, научного руководителя и прочих неприятных деталей выпускной работы. Прекрасно зная себя, я был уверен процентов на двести, что должен найти кого-то, кто возьмёт мою раздолбайскую натуру в ежовые... даже дикобразовые руковицы. Декана я сразу отмёл, так как он и так был перегружен аспирантами и магистрами, к тому же вряд ли стал бы меня пинать. Вот Бутов казался фигурой, в этом смысле, гораздо более привлекательной. Я сообщил Шлангу о своём намерении добиваться его внимания, и тот вздохнул с подозрительным облегчением. Видимо, видел во мне конкурента за руку и сердце... то есть, я хочу сказать, научное руководство его болезной любви Генриха Исааковича. Мы обычно сидели за первой партой у окна (если речь идёт об обычном кабинете, ибо в поточных аудиториях старались залезть повыше), так что я мог наблюдать все душевные метания на этой бесцветной, бледнее обычного физиономии, когда Аркаша пристроился к группе атакующих Шварца третьекурсников. Важная, на мой взгляд, деталь: на нациста-металлиста он перестал быть похожим курсе на третьем, так что теперь выглядел достаточно прилично. Светлые джинсы, коричневый свитер, белая майка под ним. От былой славы остались только неубиваемые берцы. Робость его переминаний с ножки на ножку и прижатый к груди конспект не сочетались с сосредоточенным, даже суровым выражением, за которым он скрывал волнение. Я потирал руки под партой, готовясь узреть сцену весьма забавную. Когда третьекурсники, наконец, отцепились от явно пребывающего не в лучшем настрое Генриха Исааковича (хотя когда он был весел?..), он не без досады поднял взгляд на моего друга. — Слушаю, Ланге, — по голосу препода прямо-таки явно ощущалось, что тот бесцеремонно вторгается в его планы испить кофейка пред следующей парой. Аркашка вдохнул, замялся и просто молча положил перед ним свой конспект, который Шварц, подозрительно косясь на него, осторожно пролистал. — И? — он поднял голову на Шланга, возвышающегося над ним, как горный массив. — Что вы от меня хотите? — Хочу писать у вас диплом, — с виду спокойно выдал парень, хотя я отлично знал и видел по ускользающим от других деталькам, что он сейчас грохнется в обморок со страху. Шварц молча уставился в стену. Внутренняя борьба была отчётливо заметна теперь уже на его недовольной жизнью физиономии. Зуб даю, что Шланг в этот момент молился всем известным ему богам. Боги, очевидно, его услышали: Генрих Исаакович, явно уверенный, что ещё пожалеет об этом, кивнул, вздохнул, пригладил волосы и убитым голосом едва слышно сказал: — Приходите после занятий на кафедру. Посмотрим, что с этим можно сделать. Я никогда, честное слово, никогда ещё не видел эту белобрысую рожу такой довольной. Он улыбался во все свои многочисленные белые зубы на протяжении всей пары (и весь оставшийся день), чем пугал и препода, и меня, ибо было это, мягко говоря, нетипично. И непривычно. И, если совсем уж откровенно, довольно жутко. Ещё более жутко, чем ласковый голос декана, предвещающий отчисление. Однако во мне таилась надежда, что страстную эротическую тягу Шланга к моим мозгам теперь переймёт на себя Шварц. Как же я ошибался... Аркаша теперь стал задерживаться после пар и часами просиживать штаны со Шварцем на кафедре. Уж не знаю, что они там могли так долго обсуждать, но порой он заходил ко мне в общагу, падал на свою бывшую кровать, заваленную моей одеждой и прочим барахлом и принимался пересказывать мне все свои тончайшие внутренние переживания в процессе их научных диспутов. У меня нет сил это разбирать, анализировать, делить на абзацы... потому просто приведу дословную цитату, произведённую его свисающей с кровати головой, так удачно находящейся рядом с моей ногой, что я едва мог удержаться от футбольного пинка, особенно к концу монолога. Монолог должен читаться со сцены, освещённой единственным прожектором, прочувствованным, надрывным шёпотом. — Ты замечал, что его глаза не черные? «Нет, с чего мне вообще на это обращать внимание?» — я обещал себе не слушать, но мысленно все равно отвечал ему. — Они сизые. Как пасмурное небо. «Над Берлином», — вставил я невольно. — Знаешь, я едва сдержался. Это мука, правда. Вот так сидеть рядом. Соприкасаясь коленями... — О, Шланг, у меня загадка! — я вдруг вспомнил одну забавность, которую давно хотел ему рассказать. Да, я знаю, что обещал его монолог, но это так в тему, очень в тему! — Слушай. Есть стол. За столом сидят шесть евреев. Что под столом? — Васильев, ты заебал, — Ланге отвернулся от меня к стене. — Что, не разгадаешь? — Двенадцать колен израилевых, ты уже спрашивал, — угрюмо пробурчал он. Дуться долго в виду переполнявших его эмоций у Аркаши не вышло, потому через пару минут он снова лёг на спину с улыбкой дауна. — Он как стекло. «Это ты как стекло, бесцветное такое стёклышко», — я незаметно вставил в одно ухо наушник. — Кожа на руках почти прозрачная. Как у специально выведенных рыбок, которых не надо препарировать, знаешь? «Обычная незагорелая кожа обычного тощего мужика». — Я сидел так близко к нему, он так пахнет, особенно волосы... — «Нафталином?» — Сквозь пиджак видны лопатки… — «Да ты представляешь, что это за дрыщ тогда без одежды? Ты ж его трахать будешь — так весь исцарапаешься косточками!» — Крылья носа чуть дёргаются, когда он сконцентрирован… — Скажи-ка, Фрицик, — я снова не выдержал. — А он случайно на твой стояк не косился? И как ты вообще соображал? Тебя ж несёт, будто мухоморов нажрался. — У меня был рюкзак на коленях, — он, очевидно, не понял подкола. — Соображал хреново. Но боялся спалиться. Ты знаешь, как это кошмарно? — он вдруг сел и повысил голос. — Я сижу рядом, вдыхаю его запах, от моего рта до его шеи сантиметров двадцать! И я должен отвечать на эти ебучие вопросы по теме диплома, на которую мне глубоко насрать. Яйца уже, наверно, весом с булыжник, стояк реально — без шуток — болит. А в голове дятел доблит «ебаться-ебаться-ебаться-ебаться». Там, Васек, в голове, такие картинки, одна краше другой, блядь. Ебучая пустая кафедра, ебучий универ, ебучая ситуация! — Что-то ты разошёлся, брат... — Нахера я туда поперся, как я вообще писать это буду?! — он снова повалился на кровать. — Раньше надо было думать, — я со спокойствием удава продолжал искать песенку повеселеё, листая плейлист. — Он у меня спрашивает, — очень тихо продолжил Ланге, — в чем актуальность. Я уже готов сказать — ты и представить не можешь, какая мощная у этой работы акутальность. Актуальность в том, что мне жизненно необходимо быть рядом с тобой, смотреть на тебя, прикасаться к тебе. — Вдуть тебе... Ланге замолчал в бездвижном созерцании потолка. Так прошла минута-другая, и я уже подносил к уху второй наушник, пританцовывая ногой приятной песенке, но... Вот именно сейчас начинается тот самый, обещанный мною монолог. Повторюсь: читается со сцены, прожектор, все дела. — Вдуть, — вдруг передразнил меня Аркаша. – На кол усадить, ты б ещё сказал. Хорошенько отжарить, — он прикрыл глаза ладонью, усмехнувшись. – Только мне даже касаться его страшно. Будто рассыплется. Рассеется, как туман. Или будто он бесплотный, рука пройдёт сквозь. В то же время он в цилиндре из непрошибаемого, бронированного стекла. Это было так легко – хотеть его, когда мы были на третьем. Он был абстракцией, просто тело, которое я хотел, с внутренним миром, на который было плевать. Все, что знал о нем – это то, что он строгий, сдержанный, упрямый, осторожный. Ничего из личного. Ничего о характере. Идеальный педагог. Пустая красивая абстракция. Её так легко обезличить, сделать объектом, наделить желаемыми эмоциями. Чтобы эта недотрога вела себя с тобой, как твоя собственная шлюха. Чтобы губы говорили об этой его грёбаной палеотектонике, а в глазах – желание скорее насадиться на член. Именно твой. В голове это так легко сделать. Пустой объект, наполненный тем, что ты хочешь. Которого легко использовать, унизить, обесценить. И он все равно будет хотеть только тебя. А теперь – он ведёт. Он позволяет. Сидеть рядом с ним, дышать воздухом из его личного пространства, случайно прикасаться. Это сводит с ума, слышишь? Я и так был повернут на нем, это было как мания, но не так дискомфортно, как теперь. Там, в груди, где диафрагма, при мысли о нем все сжимается, пульсирует, такие мурашки изнутри по прессу. Я так пристально наблюдал все эти годы и не мог найти ничего, никаких намёков на личное. А сейчас я так близко и вижу. Огромное количество мелочей. И они рассказывают. Бьют в самое нутро. Он совсем один. Сходил в магазин во время окна, я рассматривал пакет, пока ждал. Совсем один, с кошкой. Купил ей кошачьи палочки какие-то. Все остальное – для одного. Я никогда не видел его ни с кем. Всегда допоздна здесь, всегда пешком на остановку ближе к ночи. Один. И он нужен мне, понимаешь? Никто больше не претендует, но... становится так страшно, когда я действительно могу сделать намёк. Показать интерес. Как, как из объекта, из моей красивой куклы он стал таким обессиливающим, ранящим субъектом? Где взять духу, чтобы показать, что нужен? Ситуация ненормальная. Неестественная. Если взглянуть его глазами, что я такое? Неправильный пол, неправильный возраст, неправильный статус... ничего, что может иметь для него ценность. И я не хочу меняться для него, я хочу его именно в том аморфном состоянии, которое есть сейчас. И никогда не решусь. Не решусь ни признаться, ни смириться. Признаться, что хочу быть тем, на кого он рассчитывает свои покупки. Смириться, что после признания не будет никакой перспективы. Конец монолога. Голос Ланге, на последних словах перейдя на еле слышный шёпот, затих. Я чувствовал, что мои глаза начинают невольно слезиться. Но, увы, не от проникновенности пламенных словес экс-соседа. А от осознания прискобнейшего из фактов: первые три курса были только цветочками. Я едва сдержался, чтобы не завыть, но скрепил сердце и, нарочито тяжко вздохнув, предложил: — Пошли бухать. — Завтра к первой, — без энтузиазма промычал Шланг. — Пох. Пляшем, — я встал с кровати и протянул ему руку. – Ты выставляешься, Фриц. По тебе МХАТ плачет. Он продолжал лежать, не двигаясь. — Пошли, пошли. Расскажу тебе, как сильно ты за все это время покалечил мою психику. Перескажу все эротические сны про тебя и твоего еврейчика. А потом подам на тебя в суд и взыщу миллионы за моральный ущерб, понял, Фрицик? Не отрывая взгляда от потолка, Ланге вынул из заднего кармана бумажник и протянул мне кредитку с напутствием купить что-нибудь покрепче. По пути в магазин я чувствовал себя эмоциональным унитазом и, вопреки желанию, немного размышлял над этим его выбросом в пространство. За Шлангом давно водилась эта словесная «достоевщина», да и такое «глубокое болезненное чувство» (по-людски – просто «сдвиг») к объекту довольно жалкому ставило его в моих глазах на одну ступень с нашими филологинями. Я давно перестал понимать его чувство прекрасного, просто приняв, как факт, что некий купидончик жестоко промахнулся, когда пытался влюбить какую-то молоденькую, серенькую девичку с филфака или истфака в это шаблонное, безэмоциональное, асексуальное существо в прямоугольных очках. Меньше Шварца мне нравилась только Саша Грей, тоже любимица Ланге. Образ двух этих серостей смешался у меня в голове в какой-то жутковатый гибрид, который порой посещал меня в сновидениях, заставляя просыпаться в холодном поту. Глядя, как Аркаша перестаёт морщиться от водки, я из мести не только в деталях живописал сии астральные контакты с упомянутым гибридом, но ещё и приукрасил, сам себя удивляя богатством фантазии по части детализации. — Перестань, пожалуйста, — печально косясь на свой внушительный стояк, попросил Шланг. — Я думал, тебе нравится. — Раньше — да. Сейчас... — Все сложно? — Просто представь, если бы я описывал, как твою избранницу ебут три левых мужика. — А ты представь, что нормальный гетеросексуальный парень три года слушает, как было бы круто выебать одного левого мужика. Реально, Фрици, мне уже снилось, что я до тебя домогаюсь, снилось, что я поймал его и тащу к тебе в качестве подарка на днюху, снилось, как он делает минет декану, чтобы тот поправил нам расписание... фу... хорошо, кстати, сосёт, талантливо, — я расплылся в самодовольной улыбке, видя даже через ткань джинсов, как дёрнулось его достоинство. — Короче, вся твоя и его сексуальная жизнь аки плёнка запечатлена перед моими несчастными глазами этим жестоким органом по имени мозг. Который ты с таким энтузиазмом зомбируешь. Ланге нетрезво заржал и поставил рюмку. — Пожалуй, мне нужно в уборную. — Да дрочи тут, — я встал, вручил ему рулон туалетной бумаги и направился к двери. – Пойду к девчонкам. Беседовать с Тёмочкой Барановым было гораздо интересней. В преподскую столовку он заходил, несмело озираясь, но, приметив знакомое лицо, уже более уверенно направлялся в мою сторону. Ланге опять завис на кафедре, потому я был чрезвычайно рад его компании. — Я не Аркадий, — с ходу начал он, усаживаясь напротив меня и беря в руки вилку. Вид имел заговорщицкий. – У меня нет сил так долго ходить вокруг да около. — Так-так, отсюда поподробнее, — я наклонился к нему, заинтригованный началом. — Все до банальности просто, — с деловитым спокойствием заявил Баранчик. – Я просто подошёл и спросил его. — Что спросил? – удивился я. – Погоди, кого? Бутова? — Да, — он легко усмехнулся, но выглядел при этом, как Цезарь, победно въезжающий в Рим с пленённым вождём галлов. – Прямо, на кафедре. Разумеется, без свидетелей. Сказал, что мне показалось, что ему бы понравилось подчиняться. — Да ладно! – я в восхищении присвистнул, дивясь его борзоте. – И что он сказал? — Ничего. Промолчал, — коварный мальчик застенчиво прикрыл глаза. – Но как промолчал... ты бы видел эти глаза. Я думал, он меня прямо там трахнет. — Уау... – сказать, что я был в шоке – не сказать ничего. – И? — Ну мы помолчали, поулыбались, а потом он попросил вернуться к нему с этим вопросом вне здания института и дал свой телефон. Такой ласковый, — голос Тёмочки был полон умиления и самодовольства. — Не понял. Ты его уже?.. — Нет. Я ещё даже не позвонил. — Тогда почему ласковый? — Просто впечатление, — Баранов обнажил в улыбке зубы. – А если и нет, то станет. — Слушай, Тёмка, — я положил руку ему на плечо доверительно. – Ты должен провести мастер-класс моему другу. — Ромео? – засмеялся мальчик, припоминая. — Ага. Мне кажется, если бы в нем было столько же смелости, он бы сейчас был счастливым, сексуально удовлетворённым человеком. Но сейчас весь максимум, на который он решился – это прилепиться к своей пассии писать диплом. Я так задолбался выслушивать его любовные откровения о невыносимых страданиях... — Пассия – это такой брюнет в очках? — Ага, Песец. Я тебе про него рассказывал. Он у вас вроде бы ничего не ведёт на втором курсе. Он на днях мне такую сцену устроил! Шланг, не Песец. Говорит, люблю, не могу: умираю, страдаю, трахаться хочу, душа болит. Я на этого Шварца уже смотреть не могу, только глаза закрою, как он мне мерещится раком, с членом в заднице и со вторым во рту... По пунцовой физиономии собеседника и еле сдерживаемому им хохоту, а также по взгляду, устремлённому мне за плечо, я понял, что что-то не так. — Вы бы хоть постеснялись, Васильев, — раздался за моей спиной до боли знакомый раздражённый голос. Я медленно обернулся и встретился глазами с темными очами Генриха Исааковича. Он был бледнее обычного, на щеках также играл лёгкий румянец, однако выражение лица вселяло в меня весомые опасения за свою оценку по палеотектонике складчатых областей в рамках надвигающейся сессии. — Упс, — только и смог выдать я, испытав одновременно восторг и ужас. Шварц поджал губы (прямо как Шланг... хотя ещё не понятно, кто у кого перенял эту деталь мимики), отодвинул от себя почти нетронутый обед и вышел из столовой. — Кажется, мастер-класс уже не требуется, — тихо заметил Баранов. — Видел, как он покраснел? – спросил я, чувствуя, что только что вмешался в никем доселе не ведомый ход событий. – Как думаешь, это хорошо или плохо? — Смотри, — обстоятельно начал Тёмочка. – Он не стал кричать и его не стошнило. Уже хороший признак. А сказать по нему наверняка... я лично не могу, так как ещё не приходилось за ним подолгу наблюдать. Но, судя по вашим рассказам, он просто обязан оказаться каким-нибудь первертом. Парню за тридцатник, живёт один... что-то с ним не то. Либо латентный гей, либо совсем извращенец. — Как вы с Бутти, — подколол его я. — Ага, — он снова расплылся в самодовольной улыбке и вытащил телефон.